Голос, который я узнаю среди всех монстров

Поцелуй закончился так же внезапно, как и начался. Они отстранились друг от друга, и в маленьком трейлере вдруг стало очень тихо. Магнитофон, который всё это время записывал подкаст, давно остановился — кассета кончилась ещё тогда, когда они сидели на полу и смотрели друг на друга. Красная лампочка погасла. Остался только свет настольной лампы — жёлтый, тёплый, чуть мерцающий. Ричи первым нарушил молчание. — Ну, — сказал он. Голос сел — он звучал ниже обычного, хриплее. — Это было… это было… — Если ты сейчас скажешь «смешно», я уйду, — перебил Майк. Тоже тихо, тоже не своим голосом. — Я не собирался говорить «смешно». Я собирался сказать «неожиданно». Но это ложь. Потому что, если честно, я ждал этого с той самой ночи, когда ты упал на моём пороге. Ну, или я упал в лужу. Неважно. Майк смотрел на него. Ричи сидел, прислонившись спиной к стене, и его лицо было… открытым. Без масок. Без шуток. Без защиты. Он выглядел таким, каким его никто не видел — напуганным, счастливым, растерянным. Как будто выиграл в лотерею, но не верил, что билет настоящий. — Ты ждал? — переспросил Майк. — Ждал. Неосознанно. Я не знал, что жду именно этого. Я думал, мне просто нравится с тобой болтать. Что я просто рад, что появился кто-то, кто не сбегает через пять минут. Но когда ты снял с меня очки… — Ричи запнулся, провёл рукой по волосам. — Когда ты снял с меня очки, Майк, у меня внутри всё рухнуло. Я понял. Всё. Сразу. И испугался так, как не боялся даже клоуна. — Чего ты испугался? — Что ты не почувствуешь того же. Что я поцелую тебя, а ты отстранишься и скажешь «прости, я не такой». Или что это будет просто жалость. Или что ты проснёшься завтра и решишь, что это была ошибка. Майк подвинулся ближе. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров — он чувствовал тепло Ричи, его дыхание, пахнущее кофе и чем-то сладким, как карамель. — Я поцеловал тебя первым, — сказал Майк. — Знаю. — Я снял твои очки. Я подошёл первым. — Знаю. — Это не было ошибкой. Ричи сглотнул. Его кадык дёрнулся — Майк заметил это, потому что теперь он замечал всё. Каждую мелочь. Каждую тень на лице Ричи. Каждое движение его ресниц. — Откуда ты знаешь? — спросил Ричи. — Мы знаем друг друга три дня. Три дня, Майк. За это время люди обычно успевают только узнать, как кого зовут и кто кем работает. А мы уже… мы уже… — Что «мы уже»? — Майк не отводил взгляда. — Мы уже стали кем-то, у чего нет названия. — А ему нужно название? Ричи задумался. По-настоящему — без обычной спешки, без желания перевести всё в шутку. Майк видел, как в его голове крутятся шестерёнки, как он взвешивает слова. — Не знаю, — признался Ричи. — Может, и не нужно. Но мне хочется знать, что я могу назвать тебя своим. Что я могу сказать кому-то «это мой парень» и не почувствовать себя идиотом. — Ты всегда чувствуешь себя идиотом, — заметил Майк. — Это правда. Но с тобой — меньше. С тобой я чувствую себя идиотом, который кому-то нужен. А это, оказывается, большая разница. Майк протянул руку. Коснулся лица Ричи — провёл пальцами по его скуле, по щеке, по губам. Ричи замер. Не дышал. — Ты мой парень, — сказал Майк. — Если ты хочешь. — Хочу, — выдохнул Ричи. — Боже, как я хочу. И они снова поцеловались. Теперь медленнее. Не так отчаянно, как в первый раз — когда зубы стукались, а носы мешали. Теперь правильно. Ричи обхватил лицо Майка ладонями, погладил большими пальцами его скулы. Майк запустил руки в его кудри — такие мягкие, как он и представлял. Они целовались долго, прерываясь только чтобы перевести дыхание и прошептать что-то бессмысленное. Когда они наконец отстранились, оба улыбались. Неловко. Счастливо. Как дети, которые только что нашли под ёлкой самый желанный подарок. — Майк? — позвал Ричи. — М? — Ты останешься сегодня? Не просто на полу. А… со мной. В кровати. Я не имею в виду секс. Я имею в виду — лечь рядом и обниматься, как два идиота, которые не могут уснуть по отдельности. — Я не могу спать, — напомнил Майк. — Я знаю. Я тоже. Но мы можем хотя бы попытаться. Вместе. Кровать в трейлере была маленькой — односпальной, с продавленным матрасом и простынями, которые давно не видели утюга. Но когда они легли — Ричи спиной к стене, Майк с краю, — оказалось, что двоим тут даже удобнее, чем одному. Потому что не оставалось пустого места, куда мог забраться холод. Потому что можно было прижаться друг к другу так, чтобы слышать сердцебиение. Ричи обнял Майка за талию, уткнулся носом ему в затылок. — Ты пахнешь чем-то знакомым, — пробормотал он. — Чем? — Домом. Хотя я не знаю, как пахнет дом. У меня никогда не было настоящего дома. Майк перевернулся — теперь они лежали лицом к лицу. Нос к носу. Губы почти касались. — Может, дом — это не место, — сказал Майк. — Может, дом — это человек. — Это ты сейчас обо мне? — А ты обо мне? — Я — нет, — улыбнулся Ричи. — Я сейчас о кофе. Кофе — мой дом. Но раз ты так настаиваешь… может, и о тебе тоже. Майк чмокнул его в кончик носа. Ричи фыркнул, поправил очки (он так и не снял их), и они затихли. Свет лампы всё ещё горел — ни у одного не хватило сил встать и выключить. Но это было неважно. Важно было только то, что они лежали в обнимку на слишком узкой кровати, и мир за стенами трейлера мог рушиться — им было всё равно. Майк проснулся от того, что кто-то водил пальцем по его спине. Лёгкие касания — вдоль позвоночника, от шеи до поясницы и обратно. Медленно. Задумчиво. Как будто рисовали невидимую картину. Он открыл глаза. В трейлере было светло — солнце уже поднялось высоко, пробивалось сквозь грязные окна, падало золотыми полосами на пол. Лампу кто-то всё-таки выключил — наверное, Ричи, когда вставал выпить воды или выйти в туалет. Майк не знал. Он спал — по-настоящему, глубоко, без снов, впервые за многие месяцы. — Ты проснулся, — раздался голос над ухом. Ричи лежал за его спиной — Майк чувствовал его грудь, прижатую к своей спине, и руку, которая всё ещё водила по позвоночнику. — Ты не спишь? — спросил Майк, не поворачиваясь. Голос был сонным, хриплым. — Я почти не спал. Боялся, что если засну, то проснусь и всё окажется сном. — Это не сон. — Откуда ты знаешь? Может, мы оба спим, и нам снится один и тот же сон. Это было бы очень романтично. И очень грустно, когда мы проснёмся. Майк перевернулся. Посмотрел на Ричи — тот лежал без очков, щурился от солнца, и его глаза казались совсем маленькими без увеличивающих линз. Но в них было столько… всего. Столько света, что Майку захотелось закрыть глаза. — Если это сон, — сказал Майк, — то я не хочу просыпаться. — Осторожнее с такими словами, Уилер. Я могу принять их за серьёзные намерения. — А они серьёзные. Ричи замолчал. Приподнялся на локте, посмотрел на Майка сверху вниз. Кудри упали на лоб, закрыли пол-лица. Он выглядел как ангел с обложки дешёвого романа — только в мятой футболке и с синяками под глазами от хронического недосыпа. — Ты поэтому меня пугаешь, — сказал Ричи. — Ты говоришь такие вещи, будто они ничего не стоят. А они стоят. Ты говоришь «не хочу просыпаться» — и я уже думаю о том, как буду делать тебе завтрак каждый день. Ты говоришь «это серьёзно» — и я уже представляю, как мы состаримся вместе. А мы знакомы три дня, Майк. Три дня. — А мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь, — ответил Майк. — Может, потому что мы оба прошли через одно и то же? Через… страх. Через потери. Через одиночество в толпе людей. Ричи опустился обратно на подушку. Теперь они лежали щека к щеке. — Я не рассказывал тебе, через что я прошёл, — сказал он. — Ты не знаешь про клоуна. Про то, что случилось, когда мне было одиннадцать. Про моих друзей, которые… которые больше не хотят меня знать. Ты ничего не знаешь. — Расскажешь? — Когда-нибудь. Может быть. Если не буду бояться, что ты посмотришь на меня по-другому. — Я не посмотрю. — Ты не можешь знать этого наверняка. Майк повернул голову, поцеловал Ричи в уголок губ — быстро, почти по-дружески. — Я знаю, — сказал он. — Потому что я сам — монстр, Ричи. Не в том смысле, что я убиваю людей. В том смысле, что я видел такое, от чего люди сходят с ума. И я не сошёл. Пока. И если ты расскажешь мне про клоуна, я не испугаюсь. Потому что я уже видел худшее. Ричи посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — понимание? ужас? восхищение? — Ладно, — сказал он. — Не сегодня. Но ладно. Они лежали в тишине. Майк чувствовал, как живот Ричи поднимается и опускается в такт дыханию. Как их ноги переплелись под одеялом. Как пальцы Ричи сжимают край его футболки — так, будто боятся, что Майк встанет и уйдёт. — Я никуда не уйду, — сказал Майк. — Я знаю. Но мои пальцы — нет. Они действуют на опережение. Майк накрыл ладонь Ричи своей. — Тогда скажи им, что я здесь. Надолго. — Насколько надолго? — Пока не прогонишь. Ричи улыбнулся — той самой улыбкой, которая была только для Майка. Без насмешки, без защиты, без «я просто шучу». — Ты застрял, Уилер. Я не прогоняю. Я даже мух не выгоняю из трейлера, а они тут живут семьями. Так что готовься к тому, что это надолго. Очень надолго. — Я готов, — сказал Майк. И они снова замолчали. Солнце поднималось всё выше, заливало трейлер золотым светом, и в этом свете даже ободранные обои казались красивыми. Даже продавленный матрас — удобным. Даже мир — возможным. Около полудня они всё-таки встали. Не потому, что хотели — потому что животы начали урчать так громко, что заглушали даже шутки Ричи. — У меня есть тосты, — сказал Ричи, открывая пустой холодильник. — И джем. Джему, кажется, три года, но на джеме не пишут срок годности. Или пишут? Я не помню. Это риск, но я готов на него пойти. — Я схожу в магазин, — сказал Майк, натягивая джинсы. Он чувствовал себя странно — обнажённым, хотя был одет. Не физически — эмоционально. Как будто ночь, проведённая в объятиях Ричи, сняла с него слой кожи, под которым он прятал себя настоящего. — Не надо, — запротестовал Ричи. — Я могу… — Ты работаешь в видеопрокате за минимальную зарплату и живёшь в трейлере без еды, — перебил Майк. — У меня есть двести семьдесят три доллара. Я куплю нам еды. Это не благотворительность. Это… это то, что делают парни для своих парней. Ричи замер с банкой джема в руке. — Ты только что назвал меня своим парнем. — Я уже называл тебя так ночью. — Я думал, мне приснилось. — Не приснилось. Ричи поставил джем на стол, подошёл к Майку. Обнял — крепко, почти до хруста в рёбрах. — Если ты сейчас уйдёшь в магазин и не вернёшься, я найду тебя, — сказал он. — Я объеду весь Хоукинс. Или откуда ты там. Я найду. — Я вернусь, — сказал Майк. — Куда я денусь? Он вышел из трейлера, и солнечный свет ударил в глаза. Дерри был всё таким же — тихим, странным, с плотным воздухом и редкими прохожими. Но теперь Майк смотрел на этот город иначе. Не как на место, где можно спрятаться от прошлого. А как на место, где можно построить будущее. В магазине он купил хлеб, яйца, молоко, кофе (нормальный, не растворимый), фрукты и — почему-то — шоколад. Просто потому, что вспомнил, как Ричи сказал «я люблю сладкое, но никогда его не покупаю, потому что это слишком по-детски». «Ничего это не по-детски», — подумал Майк, кидая шоколад в корзину. Он вернулся через двадцать минут. Ричи сидел на ступеньках трейлера, крутил в руках незажжённую сигарету и смотрел на дорогу. Когда увидел Майка, его лицо расслабилось — так расслабляются мышцы, когда наконец разрешают себе выдохнуть. — Ты вернулся, — сказал он. — Я же обещал. — Я знаю. Но я не привык, чтобы люди держали обещания. Майк сел рядом, поставил пакет с продуктами между ними. — Привыкай, — сказал он. — Теперь у тебя будет много практики. Ричи засмеялся — громко, искренне, так, что его смех разлетелся по всей парковке, отразился от стен мотеля и вернулся эхом. — Ты убиваешь меня, Уилер, — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — Ты просто убиваешь меня своей… своей нормальностью. Ты не должен быть таким. Ты должен быть сложным, неудобным, чтобы я мог пожаловаться на тебя в подкасте. А ты просто… хороший. Это подозрительно. — Может, я притворяюсь, — сказал Майк. — Может, я жду, когда ты привыкнешь, и тогда покажу своё истинное лицо. Оно страшное. С клыками. — Клыки? — Ричи приподнял бровь. — Это сексуально. — Ты ненормальный. — А ты только заметил? Они зашли в трейлер. Майк приготовил яичницу — единственное, что он умел готовить более-менее сносно. Ричи сидел на полу, смотрел, как он возится у плиты, и комментировал каждое движение: — Осторожнее с солью. Соль — это враг. Хотя нет, враг — это сахар. Или нет? Я запутался. Добавь перца. Перец — это друг. Перец делает яйца храбрыми. Ты знал, что яйца могут быть храбрыми? Конечно нет, потому что ты не смотрел столько мультиков, сколько я. Майк улыбался, слушая этот бесконечный поток слов. И думал о том, что когда-то это могло бы его раздражать — чужая болтовня, чужие шутки, чужое присутствие. Но сейчас это было как музыка. Как саундтрек к фильму, который он не хотел выключать. Они поели. Помыли посуду. Снова легли на кровать — потому что больше не было сил делать вид, что они могут чем-то заниматься в этом маленьком трейлере, где единственное удобное место — это продавленный матрас. — Майк, — сказал Ричи, лёжа на спине и глядя в потолок. — М? — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не знаю, что такое «это». Может, любовь. Может, просто удачное совпадение. Но я не хочу, чтобы оно заканчивалось. Никогда. Майк повернулся на бок, положил руку на грудь Ричи. Сердце под ладонью стучало часто — как у кролика. — Тогда пусть не заканчивается, — сказал он. — Так не бывает. Всё заканчивается. — Не всё. — Майк поднял голову, посмотрел Ричи в глаза. — Не мы. Ричи долго молчал. Потом медленно кивнул. — Не мы, — повторил он, как заклинание. — Не мы. И в этот момент, в душном трейлере, пахнущем яичницей и старыми сигаретами, Майк поверил в то, во что не верил уже много лет: что у будущего есть цвет. И этот цвет — не чёрный и не красный. Он — цвета глаз Ричи. Тёмно-карий, с золотыми искрами. Цвет дома.