Нарциссы в его волосах и лёд в чужих глазах

Даня     Я, блять, ненавижу только две вещи – новеньких и типов, пытающихся наебать мою сестру.    С новенькими все понятно, я просто не люблю, когда в поле зрения появляется новый тип и прибивается к нашим, делая вид, что он свой и живет тут всю жизнь.    С пацанами тоже понятно. Тип, с чего бы мне любить, когда мою младшую сестренку обижают? Я, вообще-то, только ради нее и работал на свой авторитет, чтобы никто не смел приближаться к сестре Орла приближаться. Ненавижу, бля, это прозвище тоже, но это еще более терпимо, учитывая, что за ним стоит.   А стою я. Пацан, который с одиннадцати лет пиздился со всеми, лишь бы хоть какое-то уважение в чужих глазах получить. По морде получал раз сто, наверно, руки ломал дважды, пару раз ноги, но желаемого добился и к Алисе даже приближаться никто не думал.   Пока не появился этот хуй в модных кроссовках.   Когда в конце августа Дима сообщил, что к нам какой-то мажор переводится, я, честно говоря, не обрадовался. Есть у богатых какой-то прикол трогать то, что всем остальным запрещено. Потом я смирился, решив, что рано выводы делаю, посмотрел на него в столовой и понял, что обычный парень со своими богатыми заскоками, который смотрит на все вокруг, как на говно вселенского масштаба.   Справедливо, в общем-то.    И уже потом я чувствовал, что что-то не то, когда узнал, что Верещага его на тусовку позвал ко всем. Назовите интуицией, но я нутром чуял, что что-то произойдет, блять.    И произошло же нахуй.   В два с половиной ночи, когда я уже десятый сон видел, ко мне пришла Алиса и вся зареванная спрашивала, мол, что с ней не так. Я ахуел, конечно, знатно, но корень проблемы сразу просек и выяснил, что новенький пижон решил уединиться с моей сестрой.   Я его, нахуй, убью.   Что точно между ними произошло я не знаю, но прекрасно вижу, как это чучело щеголяет с засосами по всей шее и догадываюсь, чьих это рук дело по красным глазам моей сестры.    Моя сестра – единственный запрет. Для всех.    Особенно для блядских мажоров.   — Бля, может, ну, не знал он, — оправдывает будущего трупа Верещагин, вместе со мной рассматривая то, как эта мразь стоит и смеется над чем-то с девушками на год младше. — Че ты сразу?   Слава пихает его в плечо и выразительно смотрит, пока я пытаюсь справиться со своим дергающимся глазом.    Стоит, сука, белобрысая.    Скоро лежать будет.   — Го подловим его, — предлагает Слава Берест, — отпиздим.   — Я один.    Парни удивленно поворачиваются на меня.    — Почему один? А мы? — подает голос Вова.    — А сестра, блять, чья? Наша общая? — отвечает Слава, и я мысленно повышаю его до статуса лучшего друга.   — Слушай, может не надо…   — Ты щас следом полетишь, — я кошусь на Верещагу, и он вжимается в стену.   Тоже мне, блять, нашелся миротворец.   Я б и его хлопнул, да силы берегу, чтобы вся мощь этому пидорасу досталась.   — Не, я согласен с Дэном. Некрасиво это – сестру чужую трахать, — говорит Вова, и я пихаю его в стену.   — Он, блять, не трахал ее, — сквозь зубы выговариваю я, плечом отпихивая Ваню, который пытается разнять нас. — Скажешь еще раз слово «трахать» и имя моей сестры в одном предложении, и я сам тебя трахну.    Вова распахивает глаза и сглатывает.   — Понял, прости, дружище. Неправ.   Я отпихиваю его от себя и разворачиваюсь к остальным парням:   — Есть еще что-то?   Все отрицательно качают головой, и я довольно киваю, возвращаясь к своей будущей жертве.   Леха прав, я не буду его бить.   Я буду его терроризировать, пока он сам не свалит отсюда.   — А Алиска че? — спрашивает Славик.    Я рефлекторно пожимаю плечами.    Мне, честно говоря, вообще не хотелось их в семейные разборки вовлекать, но каждый из парней спал в нашей комнате, когда Алиса забежала в нее и разбудила всех. Всех, кроме Верещагина. Он в этот момент то ли трахался, то ли дрался. Я не разбирался.    — А че делать думаешь? — включается Вова и отряхивает свое плечо от пыли. — Мы с ним в одном классе, кстати.    — Да?    — Ага, он тож химик.    И плохо это, и хорошо. Я пока думаю.   Мы со Славой физматы, а Верещагин соц.-эконом, так что было бы немного сложно нам до него добраться. А Вова, может, тупой, но в нужное время ляпнуть что-то может.    Это нам и надо.   — А Влад че?   Вот Влад Белов поумнее Вовки будет, да и толку от него больше.   Я привычно игнорирую кислую мину Лехи, который почему-то не любит нашего пятого друга и смотрю на задумчивого Вову. Тот, пораскинув мозгами пару минут, выносит вердикт:    — А Влад тоже химбио.   — Да ты че? Правда? — ебать, а мы же с ним не дружим с седьмого класса.    — Ага, — радостно говорит Вова и не замечает, как Слава закатывает глаза и обреченно вздыхает, — мы с ним однокашники.    Мы с Верещагой переглядываемся.   — Вова, ты дебил?    Он обиженно смотрит на нас.    Вот, блядь, как Вовку Соловьева занесло в химбио – вопрос на века. Он верный друг и все такое, но дебил редкостный. Помню, классе в пятом с ним за одной парте сидел, да чуть не чокнулся от его рассуждений на тему: «А почему мы ЖиШи пишем с И? Логичнее же писать с Ы.»     Хотя, в биологии вроде шарит.   Главное, чтоб на врача не пошел, иначе пизда будущему поколению.   — Ладно, главное, Влад там.    — А че как что-то, так сразу Влад? Я, вообще-то, тоже там, — продолжает гнуть Вова.   — Вов…   — Вова, ты дебил, — заканчивает Слава.    Я громко хмыкаю.   Морозов же, кажется, ничуть не смущен тем, что несколько взглядов буравят его голову. Напротив, по нему видно, что он едва ли замечает нас, и это ужасно раздражает меня.   Я нутром чувствую, что Морозов – один из тех, кто считает себя выше других и не видит в этом какой-либо проблемы. Хватает взгляда на его идеально ровную осанку и совсем недавний загар, чтобы понять, что этот парень не сталкивался с настоящим дерьмом в жизни.   Бесит, бля.   Наверно, стоит радоваться, что он моя параллель, и я хотя бы на уроках не буду его видеть, но почему-то меня расстраивает этот факт. Ну, было бы легче кошмарить его вблизи, чем издалека.   Я отвожу взгляд от уебка и вижу Влада, которыймедленно направляется к нам, светя своим стандартно недовольным лицом. Серьезно, у этого парня самое хмурое лицо из всех, что я когда-либо видел. Я могу четко увидеть, как меж его бровей появляется морщинка, а лицо морщится от явной скуки.   Он хмуро осматривает нашу компанию и хмыкает, увидев недовольного Леху. Не знаю в чем, блядь, их проблема, но цепляются как кошка с собакой с самого начала года. Всегда друзьями были, а потом бац, возненавидели друг друга.   Мы со Славой долго пытались понять причину, да даже Вова пытался, но так и не смогли.   — Инга рвет и мечет, — безразлично оповещает он и прислоняется к стене, как можно дальше от Лехи. — Камеры хотят поднимать.   — Они не работают, — я закатываю глаза, на что Влад пожимает плечами.   — Че она взъелась то? Подумаешь, исчезла ее священная тетрадка, — вмешивается Слава, сдерживаясь, чтобы не хихикнуть.   Только Леха остается молчком.    — Она ведет ее с начала работы в школе.   — И?    — Может, ценная какая-нибудь, — Леха хмурится на слова Влада, но продолжает стоять молча, не желая вмешиваться.   — Да похуй, — чувственно выдает Вовчик. — Будет знать, как хуйню творить. Тем более, нет никаких доков на нас.    — Реально. Мы же Стаса и Колю подговорили, так что если че с ними были, — радостно вздыхает Вова.   — Она ни за что нас не заподозрит.   Ага.    Конечно, Инга Николаевна знает, что это были мы, и, конечно, в конце дня я окажусь в знакомом кабинете на кожаном диване, слушая свои грехи, но пока это не наступило, а значит месть ощущается особо сладко.    Наша физичка – тупая сука, которая решила портить мне и моей сестре жизнь в конце прошлого года. Она вызывала меня к доске каждый урок и ставила двойки, независимо от моего ответа. Потом она начала травить Алису при всем классе, отчего та постоянно убегала с урока в слезах.   Причину ее ненависти к нам определить сложно, но думаю я, тут замешано то, что ее зарплата значительно упала в прошлом году, и она решила выместить весь гнев на двух подростков, которые не имеют к этому отношения.   Я и в физмат пошел исключительно ради нее. Физику, как предмет, я люблю и собираюсь сдавать на ЕГЭ, но профиль выбирал только ради того, чтобы оказаться рядом с ней.    И оказался.   А потом ее любимая тетрадка со всеми записями с начала ее работы в школе исчезла. И, возможно, от нее остался только пепел в урне на улице.    По-детски? Да. Приятно? Да.    Так что я совсем не жалею.   — Может, мы уже поедим? — хмуро замечает Верещагин, видимо, устав слушать довольные речи Славы и Вовы.   Влад кивает, но Леха даже взгляда на него не кидает, продолжая смотреть на меня и остальных парней.   Вова берет все на себя и начинает трещать о чем-то, завлекая парней. Я отдаляюсь, чувствуя вибрацию телефона в заднем кармане джинсов и морально готовлюсь к предстоящему пиздецу.    Слишком быстро до него долетело.   Одно непрочитанное сообщение:  «Понедельник 12:00.»    Женя   Я перелистываю страницу в хлам потрескавшейся книги и искренне молюсь, чтобы она не развалилась на мне, а то меня потом Карловна с потрохами съест и заставит собственными слезами склеивать. А, возможно, ее соплями.   Передернувшись от ужаса, я продолжаю вчитываться в желтые страницы, пытаясь уловить суть происходящего. Хуже здешних комнат и еды – уроки. Меня разбудили в семь утра, отправили в ванную и выдали форму, которая больше напоминает одежду для заключенных.    Ну, блядь, грязно-белые рубашки (ставлю на то, что их сняли с трупов бывших учеников, либо чья-то форма сменилась на реально тюремную и их обноски достались мне), серые брюки и темно-синие облегающие жилеты. В такой стремной одежде даже мусор выкидывать стыдно будет.    Единственная радость — это то, что я отца попросил выслать мне такие же шмотки, только чистые и новые. Желательно, конечно, чтобы он еще дедовский жилет заменил на что-то более современное, но тогда я уж совсем зажранным окажусь. Так что терплю покалывание шерсти (как жилет вообще может колоть через рубашку?) и молчу.   А, ну и отправили меня на уроки, выдав учебники, да пару тетрадей (видимо, не каждый ученик берет с собой свои из дома, чему я вообще не удивлен, учитывая здешний менталитет). Первым уроком была физика, более-менееадекватная, а потом две литературы, и я уже начинаю искренне ненавидеть все свое существование.   Мало того, что Елена Карловна – оказалась обычной душной теткой, которая собирает телефоны, рюкзаки и проверяет руки на наличие смарт-часов, словно сейчас контрольная, а не обычный урок литературы, который почему-то поставили в первый учебный день, дак она еще так от программы отстает, что все министерство образование выстрелило бы себе в голову от отчаяния. Искренне сочувствую тем, кто сдавал литературу в прошлом году.    В девятом классе наша русичка – Елена Павловна – прогнала нас по всей программе девятого и десятого класса, а как внешкольная литература у нас всегда были писатели типа Кинга или Хейли. Она была искренне убеждена, что на одной лишь школьной литературе любовь к предмету не построишь, поэтому и давала нам различное чтиво на вечер (начиная с романов, заканчивая фэнтези), при этом еще и по школьной программе нас вела превосходно.   Литературу я любил только благодаря ей, честно говоря. Сам особо гуманитарием не был, да и к чтению был равнодушен, пока она не начала вести у нас в шестом классе и на первой же неделе задала нам читать Гарри Поттера, а потом в шутливой манере выискивала, знаем ли мы что-то о фанфиках. Думаю, на этом уроке выстроилась личность моих некоторых одноклассниц.    А вот Карловна мало того, что херовый учитель, так еще и мнения имеет всего два (что, по словам Елены Павловной, непозволительно для такого учителя, как учителя литературы) – свое и неправильное. В моей школе нам было разрешено говорить что угодно и о ком угодно. Например, Онегин у всех девчонок был тупым придурком, который строит из себя ни пойми кого, а Рон Уизли – обжорой, который недостоин Гермионы.    Вот, кстати, за Рона мне всегда обидно было. Помню, даже устроили интеллектуальный спор с одноклассницей основываясь на фактах наших презентаций, только потом чуть не подрались с ней. А Елена Павловна кивала нам, обсуждая каждый аргумент подробнее, еще и по пятерке потом поставила.    А сейчас, блядь, сидим и слушаем о том, как Раскольников страдал.    — Понимаете, он хорошим и честным человеком с тяжелыми поступками, — сидит Карловна на своем облезшем кожаном стуле и вертит указкой в руке. — Главное – сознался.     Я оглядываюсь на одноклассников и вижу, как похуй всем. Абсолютно, блядь, всем. Даже отличники, кажется, держатся из последних сил, чтобы не заснуть и не получить пизды от Карловной за это. Какие-то парни на последней парте вообще в морской бой играют, а я застрял здесь, без телефона и чего-либо еще, совсем один.   Из скуки я тяну руку и подписываю себе смертный уговор, когда говорю:   — Настолько ли хорошим?   Ученики поворачиваются на меня, кто-то с максимально тупым лицом, мол, ты че ваще дебил, а кто-то заинтересованно, словно мои слова хоть как-то могут скрасить этот урок.    — Не поняла?    — Настолько ли хорош и честен Раскольников, как вы говорите? Разве он не тот, кто убил двух людей ради денег и сознался лишь из-за влияния на его жизнь Сони Мармеладовой, кто объясняла ему, что его поступок несет за собой?   Карловна хмуро смотрит на меня, поправляя свои очки.    — Кем-кем? Он исправился в конце, да и персонажем является многоранным, — словно ставит точку (для себя конечно, для меня это совсем не точка, а лишь запятая), говорит она.    Я скучающе верчу ручкой в руке и подмигиваю одной из одноклассниц, что смотрит на меня с средних парт.    — Да ну? Мы ведь не можем забыть о том, что Раскольников зарубил не только бабку, которую почему-то можно, а еще не виновную ни в чем девушку, кто случайно оказалась ни в том месте. Это, может, явно показывает, что его душа больше желала денег, чем…   — Так! Два!    Нихуя себе.    А за что?   За то, что я высказал свое мнение, которое не совпадает с ее?    — Вы не поняли. Я не говорю, что Раскольников – плохой…   — Я?! Я не поняла?! Ты себя кем возомнил!? — она поднимается со стула и, блядь, мне жаль парня в очках с первой парты, потому что все слюни из ее рта летят на его бедную голову. — Фамилия?   — Морозов Женя, — так же спокойно говорю я.   — Два тебе, Морозов!   Я приподнимаю бровь. Одноклассники уже заинтересовано наблюдают за столкновением двух сторон, поворачиваясь всем телом вбок, чтобы наблюдать за двоими. Кажись, еще пару минут и ставки начнут ставить, почему-то мне кажется, что совсем не в мою пользу.    — За высказанное мнение? Мы, вроде, в свободной стране живем, Елена Карловна.     Ее левый глаз комично дергается.   — К директору! Живо!    — А я не знаю где он, — веселее отвечаю я.    — Муркина тебя отведет, — она кивает на девочку с первой парты, которая от неожиданности распахивает глаза и подпрыгивает на месте. Мда-уж, любят вас ученики, Елена Карловна.    Я встаю с места и с улыбкой забираю свои вещи в конце класса. Муркина хмуро подходит к выходу, жуя нижнюю губу и, кажется, боясь, что ей что-то сделают тоже. Че они запуганные все такие? Вроде обычный интернат, а не военное училище.    Мы выходим, и я слышу, как кто-то кричит: «Красава» мне в след, а потом начинаются знакомые оры, отчего я закатываю глаза так сильно, как смогу. Вот сейчас мне сильно не хватает Елены Павловны на подхвате, которая вырвала бы все волосы этой суке за то, что та смела наорать на ее любимого (я надеюсь) ученика.   — Зря ты это, — тихо говорит Муркина.    — А что такого-то? Нам всегда говорили, что литература – понятие обширное и ее каждый понимает по-разному.    Она усмехается.   — Ну, у вас – да, а у нас есть только мнение Елены Карловны. Остальное мусор.    — Странные правила.   — Какие есть, — она пожимает плечами. — Я Даша, кстати.   Вот почему она мне такой знакомой показалась. Это та девочка, которая на недовечеринке стояла поодаль от всех и казалась отстраненной. Леха еще сказал, что она его.    Ну, хороший вкус, парень.    — Дам тебе совет, Жень, — она останавливается и встает передо мной, заглядывая мне в глаза своими карими, но без намека на флирт, а скорее с искренним желанием помочь, — не высовывайся, — и продолжает идти так, будто секундной заминки не было.    — И что это значит? — говорю я ей в спину.   — То и значит. Сиди тихо – будет тебе сладкая жизнь. Ты же тут ненадолго, да?    — Тип того.    — Ну и нечего себе все портить, — спокойно отвечает Даша.    Не успеваю я и подумать об ее словах, как из кабинета директора, куда она меня привела, вылетает злой парень, хлопая дверью так, словно сломать ее мечтает. Старый каркас трясется, а со стены отпадает маленький кусок штукатурки от его действий, что наполнены такой чистой яростью, что мне становится страшно оказаться на месте этой двери. Почему-то я даже не удивлен, что здесь нет никакой секретарши или чего-то похожего. Просто деревяная дверь посреди серого коридора, которая не обещает ничего хорошего.   Он мельком смотрит на нас и кажется мне, что его взгляд становится куда жестче, чем был до этого, словно я сделал что-то непростительное, отчего его плохой день стал еще хуже. Поверьте, мне знаком такой взгляд. Я сталкивался с ним ежедневно в собственном доме. Незнакомец хмурит брови, презрительно оттягивает кончик нижней губы и стремительно уходит, по пути задев меня плечом.    Я отшатываюсь и потерянно смотрю ему вслед, не успев придумать, что сказать. Стою, как полный идиот и впитываю его ауру в себя. Такую, искренне недовольную и отчаянную, что хочется сорваться за ним и узнать, что произошло в том кабинете.   Я обрываю себя, вспомнив, что почти все ученики здесь – идиоты, да и если он был в кабинете директора, то явно заслуженно, а мне пора перестать пытаться спасти всех подряд.    — Господи, — закатывает глаза Даша, вырывая меня из мыслей. — Вот медом намазано ему здесь появляться каждый понедельник. Что только делает такого?   — Кто это? — я даже не пытаюсь скрыть заинтересованность, которая скользит в моем голосе и сдает меня с потрохами.   — Орлов Даня.   — И? — я выжидающе приподнимаю бровь.    — Что? Ну, не связывайся с ним, — просто говорит Даша. — Хуже будет.    — И почему это?   — Безбашенный.    — В плане? Даш, не тяни.   Она закатывает глаза.   — Боже, а что мне сказать? Подрался со всей школой, сжег кабинет химии, послал нахуй физичку, при том, что сам физматом является, сколотил банду вокруг себя и ходит с ними уже какой год.    — Все?    — Да не буду я тебе всю его биографию рассказывать, — фыркает брюнетка. — Так, чисто по поверхности прошлась. Просто знай, что мстит он со вкусом.    — Жаль, — искренне, сам от себя не ожидая, говорю я.Вот о мести его говорить мне нет смысла. Наши пути с Даней Орловым пересекутся только в самых сладких мечтах моих ненавистников, а значит я в безопасности.    Даша смотрит как-то странно на меня, кажется, что что-то вертится у нее на языке, но она боится это озвучивать. Вон как хмурится и губу нижнюю прикусывает.   — Главное с сестрой его не связывайся, — тихо-тихо, словно страшный секрет, выдает она.    — А кто его сестра?    Я невольно представляю его женскую версию и довольно присвистываю про себя: жгучая высокая брюнетка, с маленьким аккуратным личиком, густыми бровями и пухлыми губками. Ее бы даже его прямой нос не испортил, а лишь изюминку добавил.    Бля, я очень надеюсь, что этот пацан не обидится, если я пару раз его сестренку трахну, уж слишком она красивая в моей голове вышла.    — Алиса Орлова из 9Б. Маленькая такая, темненькая и с огромными светлыми глазами. Навряд ли ты ее видел, — она небрежно пожимает плечами, сдувая темные волосы с лица и совсем не обращая внимания на мой ошарашенный вид.   Ведь я ее видел.    Я и не только видел.    Я, возможно, чисто случайно чуть не оказался в его младшей сестренке, и если мистер Мститель узнает об этом, высока вероятность, что я недосчитаюсь своих зубов к завтрашнему вечеру. А зубы мне терять нельзя. Здесь хреновый стоматолог, я уверен.     Бля-бля-бля.   Я же обещал себе не влезать в блядские неприятности. И что я сделал? Почти трахнул младшую сестренку безбашенного типа.    Даша внимательно следит за мной, пока я панически хожу туда-сюда, пытаясь придумать что-то.    Конечно, большая вероятность, что Алиса – скрытная девочка, которая не стала бы делиться подробностями своей личной жизни со своим старшим братом, а его взгляд на меня не был злым, может он так на всех смотрит.    Но с моим гребанным везением? Я в дерьме.   — Вы чего тут встали? — громкий статный голос прерывает мои внутренние страдания, и мы с Дашей, как по команде, вздрагиваем. Я едва ли замечаю, как она делает шаг в мою сторону, так выхожу вперед.   Мужчине передо мной лет так под пятьдесят и могу заявить, что выглядит он жестко. Есть мужчины типа моего отца – богатые ублюдки, которые ходят в костюмах и кажутся злыми, а на деле оказываются самыми добрыми отцами для своих (младших) детей. А есть кто-то вроде этого: он, кажется, совсем не замечает моего изучающего взгляда и жестко смотрит на притаившуюся за моей спиной Дашу, словно от нее ожидая всех ответов. Его черты лица слишком острые, – далеко не в хорошем смысле – глаза кажутся злые, он даже имеет морщинку меж бровями, да и весь его внешний вид говорит о наличие грязных денег.    Да, я вырос в чертовски обеспеченной семье, но папа научил меня ценить заработанные, а не украденные деньги. Назовите меня моралистом, но мой отец всегда говорил, что лишь аморальные ублюдки оставляют чужих детей голодать ради собственного комфорта, и мы с братом могли во многом не соглашаться с ним, но в вопросе моральных качеств мы всегда слушали нашего отца.    А наш директор кажется именно таким человеком. На нем дорогой пиджак, явно сшитый на заказ, учитывая его несуразную фигуру (слишком высокий и слишком тощий одновременно, словно ел последний раз в году 2020) и серебренные часы Rolex поблескивают у него на запястье, выглядывая из рукава, что кажется странным, если посмотреть на этот гребанный интернат. Весь его идеальный вид разбивается прахом, когда ты смотришь по сторонам, замечаешь все дыры на стенах, вспоминаешь об едва ли работающем кране в общей душевой (да, блять, мне пришлось зайти туда) и смотришь на свои относительно новые брюки, которые уже все в зацепках от неудобных деревянных стульев.   Я осуждаю это. Осуждаю поведение людей, которые считают, что достойны большего, чем остальные. Можно назвать меня лицемером, учитывая, что я явно пользуюсь здешними преимуществами по сравнению с другими учениками, но моя одиночная комната не была выкрадена, как и отдельная ванна. На самом деле раньше это была комната одного из учителей, и одновременно он был смотрящим за ними, который со скандалом уволился в прошлом году.    Так что можно сказать, что я дал отсрочку этим парням. Если бы я не въехал, заселили бы нового смотрящего. А тут я.   В общем, суть понятна. Я ебал в рот типов вроде него, если быть уж совсем кратким.   — Нас отправила Елена Карловна, точнее, не нас, а только его… — Даша быстро рассказывает и показывает на меня рукой.    Он смиряет ее внимательным взглядом, на что Даша вжимается в свою жилетку, словно желая спрятаться, и директор переводит взгляд на меня. О, блядь, я прекрасно знаю, что этот мужик делает. Он пытается смутить и напугать меня также, как только что испугал маленькую девочку-подростка. Блядь, как же быстро он разочаруется.   Я не меняю позы, а лишь скучающе смотрю на него, кивая головой на слова Даши, мол, да, меня отправили, а она не причем.    — Что же вы, юноша, такого натворили, что в первый учебный день вас отправили в мой кабинет?    Я беспечно пожимаю плечами.    Прошлым летом я стажировался в компании отца, и были ублюдки, которые думали, что лучше меня, поэтому вечно соревновались со мной своим маленьким членом. Я отлично выучил, как вести себя в похожих ситуациях и как не попасться на рыбий крючок. К слову, мой член все равно больше, чем их всех вместе взятых (и директора тоже).    — Фамилия? — холодным, как сталь, голосом произносит наш директор.    — Морозов, — в тон ему отвечаю я, потеряв былую беспечность.    Директор хмурится, в его глазах плещется тень узнавания, и я сдерживаюсь, чтобы не хмыкнуть от удовольствия.    — Евгений? — уже не с такой уверенностью говорит он.   Я лишь ухмыляюсь.    — Пройдемте со мной. Девушка, вы свободна. Постарайтесь больше не появляться где-то, кроме класса в урочное время.    Даша открывает рот, вероятно, чтобы согласиться, но быстро оказывается перебита:    — Ее отправил учитель, — с поднятой бровью возникаю я. — Или ей стоило отказаться сопровождать меня, а мне потеряться в вашей школе-интернате? — она, конечно, не прям уж большая, но тут много дерьмовых развилок.    Чертильник (так его теперь зовут) продолжает хмуриться на меня, но кивает. Я вижу, как он сдерживается, чтобы не послать меня к херам собачим, но понимает какие последствия последуют за его импульсивным поступком. Боже, вы не представляете, какое удовольствие – изводить ублюдков.     Даша смотрит на меня испуганно, и я подмигиваю ей в своей хамской манере.    — Пройдемте, — все-таки настаивает он.    Моя одноклассница убегает от нас, словно у нее горит пятая точка, а я захожу в его кабинет и присвистываю. Упс. Не смог сдержаться.    Я говорил, что школа – депрессивное серое дерьмо? Ну, зато его кабинет совсем нет. Более того, он обставлен в дорогом (показушно дорогом) стиле: на полках стоят фотографии с богатыми мужиками, на полу ковер из оранжевого тигра, а диван сделан из черной кожи. Не хватает только изумрудных обоев, но ублюдок оставил их нейтрального дорогого серого цвета, явно выкрашенного не той же дерьмовой краской, как вся остальная школа.    Не дав ему время что-то сказать, я плюхаюсь на диван, с пренебрежением замечая, что это искусственная дешевая кожа. Ясно, значит, он жлобит даже на диван, на котором должны сидеть ученики, когда его собственное кресло более качественное и привилегированное.    В моем списке дерьмовых людей он подымается выше.   — Итак, Евгений, за что вас выгнала ваша учительница по русскому и литературе?    Я пожимаю плечами.   — За собственное мнение, — я стряхиваю со лба светлую прядь и смотрю на него, играя роль избалованного мальчика.    Люди всегда ведутся. Они обманчиво начинают считать, что тебя легче надурить и воспользоваться деньгами твоего отца. Я предпочитаю казаться дураком в начале и показывать истинную личность в середине диалога, чтобы собеседник почувствовал себя неграмотным идиотом.    И этот тоже купился.   — Вы же понимаете, что за споры с учителем можно заработать отчисление? В нашей школе не терпят такого…   Он ждет, что я предложу ему деньги.   — …И, надеюсь, вы понимаете, что я не могу закрыть глаза на это неуважение. Елена Карловна работает в нашей школе не первый год. Она заслуженный педагог, которого обожают дети. Некрасиво с вашей стороны грубо с ней разговаривать.   Я приподнимаю брови.   — И?   Он кажется сбитым с толку на секунду, но быстро приходит в себя и вновь направляет свои ледяные глаза на меня.    — Не понял.   — Ну, кажется, мне грозит выговор и отчислениепросто так. Что мне делать?   Давай-давай.   — Раз вы об этом заговорили…— каким идиотом он меня считает, если думает, что я поведусь на подобное дерьмо? — Я в хороших отношениях с вашим отцом и не намерен их портить, но думаю, школе не помешают новые шторы, — с намеком говорит чертильник.    И я смеюсь.   — Это взятка, мистер как-там-вас? — с явным весельем говорю я, когда директор звереет на моих глазах.     — Вы…   — Нет, слушайте, это вы должны приплатить мне за то, что я не собираюсь подавать в суд за непрофессиональное отношение одного из ваших работников ко мне. Вас в том числе. Если вы думаете, что мне не поверят, то вспомните моего отца и подумайте еще раз, — я встаю с его ужасного дивана и направляюсь к выходу. — Надеюсь мы все уладили и меня больше не будут тревожить по пустякам. — и захлопываю дверь.   Встретил хищника? Переиграй его.    И у меня есть, блядь, дела поважнее, чем сидеть в его вонючем кабинете. Я могу справиться с дерьмовым директором-мошенником, но я ничего не сделаю против безбашенного пацана-ровесника, чью сестру я почти обесчестил.    Конечно, будет честно, если он пару раз ебнет мне в челюсть. Я некрасиво поступил с его сестрой и все такое, тем более учитывая, что она явно никем до меня не тронутая. Ставлю на то, что она даже не целовалась. Но проблема в том, что я не хочу получать по своему красивому лицу.    Поэтому я направляюсь в уже знакомую комнату и стучу по ней пару раз.   Я сказал, что развилки школы запутанные, пусть она и маленькая, но от женского общежития до кабинета директора (и наоборот) рукой подать. Мне хватило двух минут, чтобы дойти.   Женское общежитие, кстати, выглядит намного приличнее, чем мужское. Здесь явно моют полы пару раз в неделю и ухаживают за порядком, что не скажешь о нашем коридорчике. Если приглядеться, то я могу увидеть цветы стоящие в другом конце коридора – на подоконнике – и они явно добавляют мягкости.   Я отвлекаюсь от рассматривания цветов, когда открывается входная дверь передо мной и смущенно улыбаюсь, снимая маску клоуна, богача и распиздяя, надевая новую: обаятельного мальчика.    Алиса стоит в пижаме с красным носом, кажется, она заболела и поэтому не пошла на занятия с остальными. Я сверяюсь с часами и понимаю, что на адреналине совсем забыл о том, что сейчас идут уроки и была высока вероятность не встретить мою новую проблему у себя в комнате.    Она распахивает глаза, и я наконец-то вижу их зеленый цвет.    — Что ты здесь делаешь? — возмущенно говорит брюнетка.    Ауч.    — Я, слушай… — я чешу затылок, делая вид, что пиздецки смущен, — между нами что-то было? Прости, я совсем перепил недавно. — дарю ей кривую улыбку, на что она хмурится.    Алиса поджимает свои пухлые губы. Она словно мечется между тем, чтобы послать меня на хуй и впустить к себе, чтобы все обсудить. Чтобы точно убедить ее маленькую голову, я умоляюще смотрю на нее, показывая, что мне действительно не все равно.    — Заходи, — она распахивает дверь, впуская меня внутрь, и я внутренне ликую. — Быстрее. Нельзя, чтобы тебя увидели.   Боится, что увидит старший братик? Может, все-таки она ему ничего не рассказала, а я гребанный параноик?    Я сажусь на знакомую кровать и делаю вид, что впервые нахожусь в этой комнате: рассматриваю розовый пушистый плед подо мной, изучающе смотрю на плакаты на стене, отмечая знакомые группы. В общем, делаю все, чтобы не попасться.   Девушка неуклюже идет ко мне, выдавая открытую неуверенность, словно это моя комната, а она – нежданный гость, который решил посетить меня.    — Мы…— видимо решает рубануть с плеча Алиса, но я ее перебиваю:   — Ты заболела?    — А? Да… — она слегка тушуется. — Подхватила вирус, думаю.   — О, мне жаль, — наполовину.    Алиса кивает и вновь начинает:    — Мы целовались и все такое, — тихо говорит она себе под нос. — Потом ты ушел.   Я делаю шокированный вид.   — Черт.   — Черт, — соглашается она.    Я хватаюсь за голову, делая пиздец озабоченный вид, словно кинул в нее непростительное и случайно убил, а Алиса ведется и подходит ближе.   Тогда я, используя всю свою актерскую игру, поднимаю на нее несчастные карие глаза:   — Прости. Я ублюдок.   — Что? — она опять теряется.   Я поджимаю губы и радуюсь, что мне достались мамины лучшие гены, и мои карие глаза с овальным личиком делают меня похожим на побитого щенка, если их правильно использовать.   Выждав драматичную паузу, я говорю с выдохом:    — Я гей, — как стыдный секрет выдаю я. — Прошу, никому не говори.    Она замирает. — Что? — тихо говорит Алиса.   — Прости… Дело не в тебе, клянусь, — блядь, я очень сдерживаюсь, чтобы не заржать, — я просто неправильный.   — Но почему ты целовал меня?    — Я… я думал, что исправлю это, — опустив голову произношу я. — Но не вышло. Прости.    — Все хорошо, наверно, — с паузами говорит она, кажется, старательно пытаясь осознать сон это или правда. Я даже вижу, как Алиса щиплет себя за запястье, но не добившись желаемого результата, (подтверждение, что это тупой сон) она вздыхает. — Все хорошо. — более уверено говорит брюнетка.    — Ты ведь никому не говорила? Ну, о том, что мы делали.    Она краснеет.   — Нет-нет, ты что, — слишком быстро говорит Алиса. — А что?   Она, блядь, сказала.   Если не своему брату, то подругам точно.   — Боюсь, что слухи пойдут. Я просто пока проверяю почву перед одним парнем и не хочу показаться ему не тем, кем являюсь.   Алиса, как и любая друга девушка бы на ее месте, навостряет ушки и садится ко мне на кровать, отбросив все смущение и забыв про насморк.    — Кто?    — Ну… — я ломаюсь, пытаясь вспомнить хоть одно блядское имя.    — Я никому. Честно-честно.   Я понимаю, что если Алиса все-таки кому-то расскажет об этом, то мне конец, но не могу сдержать внутренней ухмылки, когда говорю:    — Даня Орлов.   Она отстраняется и непонимающе смотрит на меня.   — Даня?   — Ты его знаешь? — в наигранной панике спрашиваю я, прекрасно зная ответ.   — Ну, да, — несмело говорит она. — А вы разговаривали?    Я, осмелев, облокачиваюсь на стену и закидываю ногу на ногу, стряхивая со лба челку. Сейчас главное выбрать нужный ответ. Я одновременно смогу узнать, говорила ли Алиса что-то своему брату и поиздеваться над ним.   — Не-а. Но не суть. Он меня рассматривал сначала в столовке, когда я с его другом разговаривал, потом глаз от меня не мог оторвать, пока я с девочками болтал. А вот сегодня он меня плечом толкнул, а до этого тааак посмотрел, Алис. Между нами точно есть химия.   Я решаю рассказать правду, подкрепляемую влюбленными вздохами и двусмысленными взглядами. Звучит неправдоподобно, что я якобы влюбился в кого-то после таких коротких действий? Ну, я знаю девчонок, которым одного взгляда на всю жизнь хватает.    Вон Машка та же. Я ей ручку одолжил в четвертом классе, а она все еще по мне тащится. Надо, кстати, будет ответить ей вечером, а то она слишком долго в игноре висит.   — Ну да… — Алис, не думай, что я не увидел, как твои глаза забегали.    Теперь я точно уверен в том, что она все рассказала своему старшему братику, и он уже готовит план мести. Ну, мне с этим делать нечего. Алиска девочка толерантная – это сразу видно. Она, может, расстроится, что такой красавчик оказался геем, но быстро с этим смирится и будет думать, как меня спасти от своего злобного братишки.    А, возможно, еще и в подружки мне заделается.    — Нет, стой, Жень, — я замираю. Я трижды пробовал такое на разных девчонках в школе, когда не хотел получать от их парней или братьев, каждый раз работало. Сейчас что-то пойдет не так? В этом году мне карма за все будет прилетать или что? — Ты брось это.    — Что?    — Говорю, брось это, — твердо повторяет она, потеряв былую неуверенность. — Дане проблемы не нужны. Он не такой.    — Какой «такой»?    — Ну, как ты…   Разочаровала ты меня, Алиска. Честно говоря, я все еще не понимаю, что у людей за личная проблема с гомосексуалами. Ну, тип, меня никогда не смущало, что мой друг Никита парней любит. Он же не каких-то спидозных с улицы подбирает, а всегда тщательно отбирает список своих ухажеров, выбирая лучших из них (кстати, почему-то, блядь, эти лучшие потом становятся худшими).   Да и Машка пробовала с девушками целоваться, как и многие ребята в моей старой школе. В общем, я заядлых гомофобов никогда не видел, да и избегал их, если говорить откровенно. Ну не могу я дружить с людьми, которые осуждают такие обычные вещи в двадцать первом веке.    — М-да уж, — честно говорю я и встаю с кровати. — Не ожидал. От кого-кого, а от тебя, Алис, не ожидал, что ты будешь осуждать людей, которые просто любят не тех, кого остальные хотят.    Она в панике поднимается следом, желая оправдаться, но я не слушаю ее и выхожу. Я уже понял, что моя персона не гадится для идеального Данечки Орлова. Он у нас не такой.    Да пошел он и его свита нахуй.   И сестра его тоже.    Я достаю телефон и набираю знакомый номер, спускаясь по ступеням к своему общежитию.    Гудки раздаются в трубке, но совсем скоро я начинаю слышать знакомый голос и облегченно вздыхаю.   «Да, Жень? Что такое?»    Макс прекрасно знает, что я не стал бы по херне звонить. Только писать.   Я довольно улыбаюсь, чувствуя, как легкие наполняются привычным теплом, как всегда, когда я со своими друзьями. Никому не признаюсь из них, но скучаю пиздец. Прям сдерживаюсь, чтобы не сбежать отсюда и не поселиться у Макса, кушая блинчики его мамы на завтрак.   — Ничего. Просто устал.   «Ты там всего пару дней, амиго, — со смешком выдает Макс, но почти сразу делает голос серьезнее. — Не сдавайся так быстро. Осталось полгода потерпеть.»   — Пару дней тут, как пару лет в тюрьме, бля.   «Не зарекайся, дебил. Как ребята? Друзей нашел?» — я слышу смех на фоне и знакомые голоса, заставляющие меня закрыть глаза от боли. Все бы отдал, чтобы оказаться рядом.    — Ага. Только не друзей, а врагов.   «Бля, Женя, как так-то нахуй? Ты вообще на жопе ровно сидеть не умеешь? — Макс обреченно вздыхает и говорит кому-то на фоне быть потише. — Ладно, терпимо. Тебе привезти чего? Давай я заеду на неделе.»   — Сигарет.   «Ты ж не куришь» — шокировано говорит Макс после секундного молчания.    И правда не курю. Пробовал, конечно, по малолетке, но желания травить свои легкие у меня никогда не было. Алкоголем обходился. А когда парни начали траву покуривать, то и от них отдалился, чтобы тоже такой херней не начать заниматься.    — И ягодки.   Я оборачиваюсь, проверяя есть ли кто рядом. Мы с парнями еще в прошлом году решили, что травку будем называть ягодками, а более серьезные наркотики – арбузиком (да, арбуз – это ягода, но мы так долго спорили об этом с Максом, что решили оставить арбуз наркотиком).    Чуется мне, что по-другому я не выживу здесь.   «Бля, Жень… — я вздыхаю, готовясь к нравоучениям. Макс может быть редкостным идиотом, но есть в нем мудрая черта, которая постоянно проявляется по отношению ко мне. Но тут кто-то вырывает телефон из его рук и кричит в трубку: — Женя!!!»    Уголки губ сами поднимаются, когда я слышу голос Маши. Прислоняюсь к стене на лестничной клетке, смотря в окно и отмечая дождливую погоду на улице.   Даже небо плачет, господи.   — Да, Маш, я.    «Жека? Это Жека? — слышу я голос Никиты и прикрываю глаза. — Жека, здорова! Возвращайся, а. Тут Машка в трауре.»   «Ничего я не в трауре!»   «Она в трауре. — выдает Ева, одна из моих близких подруг. — Все в трауре, Женечка. Возвращайся.»   «Да, возвращайся! — кричит Сема, младший брат Макса, сразу же получая пинок от брата. — Ауч. За что?!»   Я пропитываюсь их атмосферой, слыша, как парни начинают шутливо драться, а девочки смеяться с этого. Остаюсь у стены, мысленно сравнивая вид серого неба и Москву, с видом на реку. Они ведь сейчас наверняка сидят у Макса на даче, попивая шампанское и играя в лото на деньги.   Честно говоря, я бы согласился проиграть все деньги Максу, чем находиться здесь, но не то, чтобы у меня был выбор.   Поэтому я продолжаю стоять, неуверенно прикусывая нижнюю губу и старательно выдавливая улыбку:   — Эй, ребят, мне пора. Надеюсь скоро увидимся.   Я слышу грустные крики в ответ и улыбка спадает.    Сбрасываю, но продолжаю смотреть в телефон, словно он может предложить мне что-то кроме гребанного разочарования. Сообщение отца продолжают висеть в не просмотренных, и я смахиваю их, оказываясь отвечать.   Дело может в погоде, но я конкретно расчувствовался после разговора с друзьями. Нас многие считают богатыми ублюдками, которым плевать на всех, кроме себя, но нам никогда не было плевать друг на друга.    С тех пор, как мы все встретились в детстве, мы продолжаем заботиться и поддерживать друг друга, а деньги наших отцов просто украшают наши выходные.    Я в очередной раз расстроенно вздыхаю и жалею, что нет сигарет под рукой. Серьезно, тут не только закурить, но и спиться можно.   Осталось немного, и я уеду.        Даня     За окном опять дождь. В детстве, совсем юном, я обожал дожди. Мы тогда жили в маленьком загородном доме, который достался матери по наследству от ее родителей и не могли самостоятельно включить отопление – денег не хватало -, оттого и сидели всей семьей под мягким пледом.    Помню, папа всегда задерживался на работе в такую погоду, а мы сидели дома и смотрели всякие романтичные фильмы, которые наша мама любила включать. Папа ненавидел их. Он считал, что мужчины, вроде меня и его, обязаны смотреть военные фильмы про жестокость и насилие, а женщины – кулинарные программы. Но в те дни, когда нашего отца не было, мы всегда включали ромкомы.    Иногда я и Алиса выбегали на улицу, чтобы спасти червей. Не знаю зачем, не моя прихоть. Просто моей младшей сестренке было тяжело думать о том, что кто-то мучается, пока она спокойно сидит дома и попивает горячий какао, заботливо приготовленный нашей мамой. Мама, кстати, иногда выбегала вместе с нами. Она была совсем худенькой и быстро промерзала под дождем, но продолжала бегать с нами и закидывать червячков (которых она, кстати, очень боялась) в баночку.    Позже, конечно, приходил отец и выкидывал их обратно, крича, что нам не нужен всякий мусор в доме. Мы с мамой молчали, а Алиса плакала, за что зарабатывала новую порцию нравоучений нашего старика.    Алиса всегда была такой. Эмпатичной, как она мне однажды пояснила.    Мягкая девочка, которая пытается спасти даже сломанные вещи, заботиться обо всем живом и вечно защищает всяких уродов, чтобы им в лицо не прилетел мой кулак.   Моя сестра буквально умоляла меня, чтобы ее любимому Женечке не прилетело от меня. Серьезно, она плакала при всех и говорила, мол, они все уладили. Я бы поверил в это дерьмо, если бы не встретил этого ублюдка зажимающегося с другой девушкой. И это после того, как моя сестра уверяла меня в том, что он не готов к отношениям и не планирует тусоваться с кем-то из девушек в ближайшее время.   Сука, у нее были такие виноватые глаза, словно она его самолично на смертную казнь отправила и теперь отдувается.    — Знакомая сцена, — озвучивает мои мысли Слава, пока мы стоим и опять смотрим на то, как ублюдок хихикает с другими девушками.    Только в прошлый раз я был готов его убить на месте, а щас я хуй знает что мне с этим Чиполлино делать.    Мы со Славой уже накидали план мести, игнорируя то, как Леха неумело защищал нашу БЫВШУЮ жертву. Он, кажется, как и Алиса эмпатичный долбаеб. И мы уже были готовы начать его реализовывать, но ничего не вышло.    — Слав, — отчаянно говорю я. — Ты мне друг?    — Лучший, — кивает Слава.     Я смотрю на него умоляющими глазами.    — Отпизди его.    — Реально? Можно? — загорается Берест, и я с еще большим отчаяньем говорю:   — Нет.    Мы вдвоем расстроенно вздыхаем и облокачиваемся на стену. Нам по физике задали пиздец как много и сейчас желательно сидеть учить ее, а не страдать херней, кидая злобные взгляды на Морозова. Фамилию его я, кстати, тоже выяснил. Не тем способом, которым мне хотелось, но тем, что заставил меня возненавидеть этого избалованного сукиного сына еще сильнее.    Блин, капец, я еще и на Алису зол, что она сначала бежит просит помощи, а потом умоляет меня не бить его, словно я монстр какой-то.    — Че ты? — пихает меня плечом Слава, заставляя отвернуться от ублюдка.    — Че я?    Обожаю наши высокоинтеллектуальные диалоги.    Мы со Славой еще с садика вместе. Я же позже остальных пошел, только в пять, поэтому все дети уже разбились на мини-компании, а я оставался совсем один, ни хрена не понимая. Мама тогда вышла воспитателем, чтобы за нами с Алисой следить и у нас были некие преимущества перед остальными детьми, за что мою сестру обожали, а меня ненавидели.    Она была более социализирована, чем я, даже в таком юном возрасте. Ну я и бегал в одиночестве, пока другие мальчишки меня обижали. А потом Слава с больничного вышел и навалял всем, когда увидел вопиющую несправедливость. У него папа полицейский, а мама юрист, так что Берест всегда сильнее остальных боролся за справедливость, заглушая грехи своих родителей.    А я помню, смотрю на него и вижу рыжие кудрявые волосы и улыбку такую яркую, что сам от нее счастьем заражаешься. Славка всегда был светлым, пусть и боевым. Не таким, конечно, добрым, как тот же Леха, но умел освещать весь зал одним лишь своим присутствием. Аура у него такая.    Потом, конечно, роли сменились и в школе Славу задирали за рыжие волосы, а я за него заступался. Хотя и он в долгу не оставался. Помню, как какому-то пацану разбил цветочный горшок об голову, потому что тот шутил, мол, я неженка.    Так и дружим. Защищаем друг друга от всего.   И Алису он как свою сестру защищает. Они тоже, конечно, дружат уже какой год и вечно сговоры против меня устраивают. Слава чуть ли не сильнее меня на Морозова злился, когда узнал что происходит и почему Алиса плачет.    Я всех своих пацанов люблю конечно, даже Вову, но Берест мой первый друг. К нему всегда будет особое отношение.    Только вспоминаю про Вову, как он несется к нам с довольной улыбкой, а сзади него плетется хмурый Решетов. Они подходят, кипя энергией Скидварда и Губка-Боба, отчего мы со Славой переглядываемся с улыбками.   — Короч, пацаны, это жесть полная. Я, короче… — Вова запыхается, — бля, короче, сегодня на литре..Этот идиот, фух, устал, бля и вот…   — Вов, стоп. Нихуя не понятно. Кто? Что?   Вова вздыхает. Он, похоже, с этажа третьего вприпрыжку бежал, а Влада по пути встретил и с собой потащил.    — Морозов сцену устроил, — помогает ему Влад, закатывая глаза. — С Карлом сраться начал, права качать и все такое, ну, а та его к директору отправила.    — И че дальше?    Я хмуро просматриваю воспоминания и вспоминаю, как встретил Морозова возле кабинета директора. Еще подумал, мол, итак настроение говно, хули еще этот тут трется вместе с Дашей и ебнул его плечом несильно.    Но я и потом узнал, что он в кабинете был.    Не очень хорошим способом, но узнал.   И я, блядь, ненавижу его.     — Ну хз дальше, — пожимает плечами Влад.   — Вы из-за этого так бежали? — озвучивает мои мысли Слава, вопросительно осматривая наших химиков.    Влад опять закатывает глаза.   — Я вообще в столовую шел, а этот идиот меня за собой потащил, — он кивает на Вовку, который облокотился на стену и все еще пытался отдышаться.   — Я?! Я еще идиот?!    — Ты.    — Пошлите, — киваю я им, уже устав от гиперактивности Вовы.    — Куда?   — Ну, блядь, хуй знает, Вов, — огрызаюсь я, сплевывая на бетонный пол.   Честно говоря, я бы сейчас закурил. Можно, конечно, у Славы или Влада попросить сигарету, да сил нет от слова совсем. Я бы и на ужин не пошел, а спать завалился, если бы не напуганные глаза Алисы застрявшие в моей голове.   Меня пиздец это бесит. Я в такие моменты ощущаю себя Славой с его триггером на справедливость и всю такую движуху. Ну, бля, всю жизнь ее защищаешь, чтобы потом из-за какого-то хуесоса она на тебя и смотреть боялась.   Я не монстр.    — …Да в пизду, — доносятся обрывки диалога, но я едва ли слушаю.   Я сейчас все силы трачу на то, чтобы заглушить эту тупую боль в ребрах и голове. Чтобы, бля, все просто замолчало. Каждый раз, как в первый.    Кто-то говорит, что со временем привыкаешь и боль перестаешь чувствовать, да нихрена это не правда. Я всегда ее чувствую. Тупую боль в голове от количества мыслей и блядскую физическую боль.   Я кашляю, ударяюсь об кого-то плечом и морщусь от боли. Бля, надо будет попросить у Славы мазь охлаждающую, чтобы хоть чуть-чуть снизить эту тупую боль. Я только начинаю идти дальше, кивнув в знак извинения, как слышу крик сзади меня и вижу, как Берест толкает того парня, с которым я столкнулся.   — Смотри, блядь, куда прешь, идиотина, — выплевывает Слава, еще раз пихая виновника.    Морозов.   Он высокомерно осматривает моего друга и, если признаться честно, выглядит едва ли испуганным. Его светлые волосы падают на лицо, закрывая брови и прикрывая глаза, делая его похожим на блядского лабрадора, пока Берест продолжает что-то говорить ему.    Я делаю пару шагов назад и всматриваюсь: Морозов, словно с другой планеты. Его белая рубашка и черные брюки совсем не вписываются в окружение, а мягкое лицо не связывается с его блядской натурой.    В его глазах плещется толи скука, толи интерес к сложившейся ситуации, когда он рассматривает каждого из нас по очереди: Влада, скучающе наблюдающего за вспышкой Славы, Вову, ожидавшего своего часа, чтобы вмешаться и меня.    Существо с другой планеты не окидывает меня взглядом, как Славу и Вову, а смотрит, пытаясь разглядеть не только меня, но, видимо, еще и мои блядские органы, учитывая с каким напором он это делает. Я успеваю заметить искру в его карих глазах и делаю привычное непробиваемое лицо, не желая падать лицом перед ним.   — Я ожидал большего, чем ручного песика, — замечает он, не сводя с меня взгляда. — Ты стерпишь мою выходку, Орлов?    Я встречаю его своим безразличным взглядом.    — Я не обращаю внимания на мусор вроде тебя.   — Да? — ухмыляется Морозов.    Я не отвечаю, просто смотрю в ответ, желая победить его в этой битве. Кажется, вся столовая чувствует напряжение возникшее между нами и откладывает свои дела, чтобы кинуть заинтересованный взгляд в нашу сторону. Пару ребят из классов помладше пытаются подойти поближе, чтобы что-то услышать, но Влад одним жестом отправляет их обратно.   Блондин прикусывает пухлую губу и смотрит не мне в глаза, а рассматривает плечо. Он тянет к нему руку, но Слава быстро перехватывает ее и заламывает.   — Ауч, — он усмехается. — Ты защищен, не так ли?    Я молча смотрю на него. Хера-с два я отвечу этому ублюдку и поведусь на его провокацию.    Вова подходит ближе ко мне, вопросительно смотря, но я игнорирую его тоже. Какого хера этому сукиному сыну надо?   И почему моя голова затихла?   — Я ожидал большего, — он усмехается, кажется, забыв, что все еще находится в захвате Славы и ойкает, когда тот заламывает руку сильнее. — Отвянь, цербер, — кидает ему Морозов, закатив глаза.    Слава вопросительно смотрит на меня, и я киваю ему, мол, в пизду такое счастье. Он отпускает его и отталкивает, отчего тот начинает искренне смеяться, откидывая свои светлые волосы назад.    Если бы не его запах одеколона, я бы решил, что он накуренный или бухой, но зрачки обычные, глаза не красные, а аромат не спиртовый, а ужасно приятный. Хочется оттолкнуть его подальше, чтобы больше не чувствовать этот запах и притянуть поближе одновременно, спросить, чем таким он пользуется.   Я выбираю первое. Он едва ли успевает подойти, как я отпихиваю его от себя и начинаю уходить.    Вова понимает, что конфликт решен и сваливает, грозно зыркнув напоследок, а Слава раздувает ноздри от злости, понимая, что не сможет навалять этому хуесосу так, как ему хочется. Даже Влад, который обычно не заинтересован конфликтами, кажется разочарованным слишком быстрым завершением схватки.   Парни уходят вперед, пока я показушно отряхиваю плечо от грязи и чувствую, как чье-то дыхание касается моей шеи. Я замираю и, кажется, перестаю дышать. Крепкая грудь прижимается к моей спине, и я слышу:   — 212.   Я резко разворачиваюсь и толкаю его со всей силы. Морозов со своей блядской усмешкой улетает, падая на стол и разбивая тарелки своей спиной, давая публике больше сплетен.    Парни оборачиваются на нас, но я игнорирую их и ухожу в комнату.   Блядский Морозов. Все настроение испортил.   ***     03:02   На часах показывает три утра и я морщусь. Я нихрена не подготовил по физике и едва ли открыл остальные предметы, значит надо быть готовым получать двояки. В интернате учеба начинается с самого первого дня и учителя не дают тебе неделю без домашки, как в других школах.    Я, блядь, ненавижу интернат. Эти стены душат меня с семи лет и иногда мне так сильно хочется сбежать, что я ухожу в боксерский зал и хуярю грушу, пока не станет плохо одному из нас.   Я переворачиваюсь на другой бок. Конечно, блядь, я понял, что ублюдок говорит про свою комнату и желает меня увидеть там, но нахера мне это? Я не могу его ударить, не могу сделать что-то из того, чего бы мне хотелось, без возможности обидеть Алису и довести ее до слез.   Просто я сразу решил, что никуда я нахуй не пойду.   Вова храпит на соседней койке, и я сдерживаюсь, чтобы не придушить его подушкой. Когда в прошлом году нам выдали комнату на четверых и разрешили выбрать соседей, конечно, мы все обрадовались. Но потом, бля, узнали, что Вова храпит как ебаный паровоз, а Леха – говорит во сне.    — Чучело! — громкий голос Верещагина пронзает тишину, и я громко вздыхаю.   Эти хуесосы начинают устраивать совместный концерт всем присутствующим, и я злобно поднимаюсь с кровати, хватая толстовку со стула. Я, блядь, пиздецки чутко сплю, и я хотел поменяться комнатами с Владом, но не смог из-за решения моего отца, поэтому застрял здесь.   Пнув Вову и Леху напоследок, я выхожу из комнаты, вдыхая свежий воздух. Единственное время, когда можно почувствовать приятный аромат в интернате – глубокой ночью. Пацаны открывают окна в коридорах нараспашку, отчего можно наконец услышать нотки чего-то, кроме дешевый сигарет из соседнего ларька.    Я вздыхаю сильнее, наслаждаясь тишиной вокруг. Когда ты живешь с соседями – начинаешь молиться на десятиминутное молчание без чьих-то споров и криков. Кажется, словно ночью мир застывает и лишь совы показываются наружу.   Ночь – мое любимое и одновременно самое ненавистное время суток. Ты, кажется, остаешься с самим собой и наконец можешь облегчено выдохнуть, не беспокоясь о том, что кто-то посчитает твое дыхание слишком беспокойным и начнет расспрашивать. Но оставаться наедине с собой – еще одно испытание, которое я прохожу каждую ночь, как только парни засыпают.   Больше некому вытянуть тебя из навязчивых мыслей и рассмешить, заставляя забыть в каком дерьме ты находишься.    Хорошо, ладно, я чуть больше ненавижу ночь, чем люблю.    Громкий шорох в другом конце коридора привлекает мое внимание, и я останавливаюсь, поднимая глаза.   Блять.    212.   Мои же ноги привели меня туда, куда я хотел бы в последнюю очередь.   Женя Морозов – самый отбитый человек, которого я видел за последнюю пару лет, а ублюдков здесь много. Я уверен в том, что моя сестра не просто так передумала, а этот парень манипулировал ей, увидев насколько она легка на сочувствие. Он полез ко мне без какой-либо причины, решив испытать меня и не получил ничего, кроме безразличного взгляда.   Я уверен, что Морозов всю свою жизнь получал все, что он захочет на блюдечке. Он не страдал ни дня в своей гребанной жизни, разрушая чужие на своем пути и гордясь этим.   Морозов может получить все, но он никогда не получит моего внимания.    Я выдыхаю и ухожу в комнату. Меня сразу встречают голос Лехи и храп Вовы, отчего мне хочется застрелиться, но я ложусь на кровать и пытаюсь заснуть.    «Не веди себя, как слюнявая телка, Даниил. В армии никто не будет слушать твое нытье и переселять тебя в другую комнату из-за маленьких проблем.»