Нарциссы в его волосах и лёд в чужих глазах

Женя     Я, бля, обожаю англичанку.    В школе я целыми днями страдал херней и не появлялся дома, ну, а тут у меня выбора особо нет и единственное, что меня развлекает – сообщение от друзей и учителя.    Мария Викторовна оказалась типичной добренькой англичанкой, которая в детях души ни чает. Она даже не живет в интернате, как остальные учителя, а сняла квартиру с богатым мужем где-то неподалеку, отчего все остальные кидают на нее косые взгляды. Ну, а я бы также сделал. Хер ли страдать в этом помое, если есть возможность слинять.    Я весело качаюсь на стуле, неудобно устроившись на первой парте. Вот, опять-таки, кабинет сам по себе приятный и обставлен с душой, но мебель, кажется, доживает последние пару минут. Надо сказать Марии Викторовной спасибо, что она хоть что-то здесь обставила.   Иначе можно было бы чокнуться от депрессухи.   — Точно никто не будет сдавать английский на ЕГЭ? Вам, ребят, нужно начать подтягивать знания с начала года, — мягко говорит она, обводя взглядом нашу небольшую группу по английскому. — Кто в девятом сдавал? В одиннадцатом точно не будете?    Все молчат.   Я понимаю почему. Тут всего три класса, так что учителям профильных приходится совсем несладко. Вот, например, я говорил с одноклассником, и он рассказывал, что в 10 классе едва ли мог подготовиться к английскому (его предмету на ЕГЭ), потому что Химичка все соки из него выжимала, несмотря на то, что он ее предмет не сдает, а пошел в ее класс чисто от скуки.   Мария Викторовна – первый учитель за все время, кто вообще спросил что-то про ЕГЭ, остальные стороной бегают от этой темы. Мне, честно говоря, очень интересно как это все происходит тут у них. В плане, образование тут, очевидно, говно, следовательно экзамены они пишут с божьей помощью. Помогают ли учителя? Дают списывать?   Почему-то у меня есть ощущение, что специально они их так ужасно готовят, чтобы убедиться, что никто никуда не поступит и останется в этой дыре под Москвой. Мне, очевидно, бояться нечего; папа может тот еще дебил, но образование своих детей никогда бы не поставил под угрозу, так что у меня три репетитора в неделю и пару занятий в онлайн-школе, которые висят в долгах еще с лета.   Назовите меня параноиком, но да, я тот человек, который получал образование в одной из лучших школ Москвы, но все равно занимается с репетиторами и готовится к ЕГЭ с начала десятого класса. Ну не досталась мне та память, о которой вечно в фильмах говорят, поэтому зубрю, как дрочер, чтобы сдать экзамены и свалить отсюда нахер.    Вот Макс, например, ни к чему никогда не готовился и едва ли учился, но за каждый экзамен и контрольную у него твердая четверка. Память хорошая? Да нихрена. Батя помог. Помню, ему ОГЭ (ОГЭ, блять!!) помогали списывать недоподставные ученики, которых его папа ему оплатил, чтобы те нашли его ответы.    Таким типом я точно становиться не собираюсь. Ну нахер. Я вообще думаю не париться над ЕГЭ, а все силы сбросить на сдачу SAT и ELITS, но это пока секрет для всех моих знакомых. Пусть думают, что я идиот, который поступит на вышку за батины деньги.     Я откидываюсь на спинку стула, думая стоит ли говорить Марии Викторовной о своих планах. Она, кажется, учительница понимающая и поддержит, так еще может и поможет как-нибудь.   Звенит звонок, и я бездумно иду к ней. Вот есть у меня слабость к женщинам. Все на свете хочу им доверить и получить их поддержку. В школе с этим проще было: любая учительница лизала тебе задницу, лишь бы твой отец хорошо ей приплатил, но искренности можно было не ждать, так чисто в рот заглянут и скажут какой ты умный, плевать всем будет на твои реальные знания. Не люблю я такое.   Но к Марии Викторовной все же подхожу. Она аккуратно разглаживает свой пиджак и ойкает, заметив меня возле своего стола.    Но не начинает поправлять волосы и сразу улыбаться, как это делали мои старые учительницы, а просто смотрит на меня с любопытством, словно ожидая, что я ей преподнесу.   — Здравствуйте, — я откашливаюсь, не зная зачем, просто чтобы заполнить эту неловкую тишину.   — Привет, Жень. Что-то случилось?    Я смотрю на ее мягкие черты лица и тупо открываю-закрываю рот. Знаю, она кажется понимающей, доброй и все такое, но все равно не могу взять и вывалить ей все на стол.    Стремно как-то.   Я вот когда в восьмом классе был, то за каждой учительницей бегал, лишь бы она мне сказала: «Да, Жень, ты молодец и правильно все делаешь», короче одобрения их ждал и получал же. Особенно сильно я тогда к математичке привязался. Ходил к ней каждый день и выкладывал все, что думал насчет учебы и поступления (я ведь еще класса с пятого думал о том куда поступать). А она глазками хлопала, да кивала, мол, да, Женечка, ты их всех там порвешь.   Ага, блять, потом через пару месяцев публично обвинила меня в списывании и сказала, что плакала моя Америка. Там, типо, папа уже не поможет.    Никто не смеялся, что я заграницу хочу поступить (многие также планировали), но все твердо решили, что она права, и я, блядь, долбаеб, который едва ли полугодовую контрольную написать может, что уж говорить про более серьезные экзамены. Вот самое обидное, что я-то не списывал, но кому бы я не объяснял – никто мне не верил. Все поверили ей и неважно, что она тупо обиделась на то, что ее папа мой отшил, вот и начала меня валить, как сука дранная.    Так я и перестал к учительницам бегать. Ждал, конечно, их одобрения и поддержки, но уже молча, стараясь не переступить черту профессиональных отношений ученика и учителя.    И вот сейчас смотрю на Марию Викторовну, но вижу перед собой Татьяну Владимировну. Та, кто всегда встречал меня теплой улыбкой и наливал горячий чай, слушая о моих супер-серьезных планах.   Внезапно лицо Татьяны Владимировны рассеивается и появляется то, чье я вижу в самых страшных кошмарах и теплых снах.     Я отшатываюсь, как прокаженный. Знакомые, слишком знакомые, карие глаза смотрят на меня с привычным блеском. Очень долго я думал, что это блеск счастья, искорка в ее глазах, пока не понял, что это застывшие слезы, которые слишком долго там хранились.    — Жень? — выдергивает меня из мыслей учительница английского и смотрит с легким беспокойством.   Я вздрагиваю, начиная пятиться назад, как идиот.    — А? Не…Не, ниче.   — Точно? — мягкие глаза продолжают смотреть и кажется, что блеск становится ярче.   Плохой знак.   — Да. Простите, — я тупо киваю и вылетаю за дверь.   Не смотря по сторонам, я быстрым шагом иду в сторону туалетов, чуть ли не роняя рюкзак по пути. Мне нужно вздохнуть, блять.    Это, блядь, гребанная школа виновата в моих галлюцинациях. Я едва ли могу спать, постоянно слыша шорохи и храп из соседних комнат, едва ли могу дышать, впитывая запах отчаянья и сигарет. Я не могу даже смотреть на себя в зеркало, вечно сталкиваясь с кем-то, совсем не похожим на себя.   Мои волосы, кажется, потемнели. Да, блять, может это полная чушь, но мне страшно смотреть, как мои светлые волосы становятся русыми, а в глазах появляется этот блеск, от частого недосыпа и постоянного стресса с которым я сталкиваюсь.    Думал будет легко? Хрена-с два. Здесь нет тупого Макса, который вечно прикроет твою задницу и поможет с чем угодно, нет Маши, кто всегда лежала на моем плече и пыталась заткнуть мои навязчивые мысли своей бессмысленной болтовнёй, нет Демы, папы, блядь, даже Старикова, которого я обычно хотел пришибить к чертям собачьим, здесь нет.   Я совсем один.   Один, в этих блядских стенах, душащих меня с каждой секундой все больше, и никого нет рядом.   Я бы все сейчас отдал, чтобы вернуться к папе.    Даже если я ненавижу его.    Я влетаю в туалет, скидывая рюкзак на ходу и включаю ледяную воду. Тут нет горячей, так что ждать мне долго не приходиться, и уже через секунду я омываю свое лицо водой, стараясь успокоиться.   Терапевт учила меня дышать квадратом. Мол, когда дело близиться к панической атаке, ты должен дышать как-то там. Ну, вот, я, блять, стою и дело близиться к панической атаке, но я нихера не могу вспомнить.   Тупо смотрю в свое отражение и впервые замечаю огромные синяки под моими карими глазами, появившиеся за несколько недель прибывания здесь.    Предметы. Цвета. Точно.   Раковина. Белая.   Стены. Белые.   Пол. Белый.   Все, блядь, белое.   Я закрываю глаза и вздыхаю.    Цвета. Предметы.   Синий джемпер.   Черные брюки.   Черные кроссовки.   Белая рубашка.   Зеленый браслет.   Я резко успокаиваюсь и смотрю в отражение зеркала, на человека, чьи цвета я увидел в борьбе с собой.    Меня встречают ледяные голубые глаза, смотрящие на меня с такой ненавистью, что я вздрагиваю, опираясь руками на раковину сильнее. Его темные волосы кажутся мокрыми, они короткие, словно совсем недавно подстриженные и почему-то идеально подходят его лицу с высокими скулами и идеально симметричными губами, презрительно сморщенными. Я не могу не обратить внимание каким мягким кажусь рядом с его грубым видом, кажется, будто даже наши ауры так сильно различаются, что это можно почувствовать физически.     Напряжение скользит по ванной комнате, и я первым отвожу взгляд, обращая внимание на свои промокшие рукава. Слышу фырканье за спиной, но у меня не хватает сил дерзить или сказать хоть что-то.    В обычный день я бы ухмыльнулся и насмешливо спросил, мол, в чем проблема, Данька, но сейчас я едва ли могу говорить с собой. У меня просто не хватит сил на кого-то другого.   Их вообще не осталось.   — Отойди, — глубокий голос вытягивает меня, но я не поднимаю глаз, продолжая смотреть куда-угодно, но не на него. — Истери в другом месте.    Орлов игнорировал меня три недели, пока я всеми силами пытался вывести его из себя, а сейчас отвечает мне именно в тот момент, когда я на гребанном дне своего состояния?    Я резко разворачиваюсь.   — Что ты, блядь, сказал? — кажется, словно всевышний поселил в меня чужую, совсем не похожую на меня энергию, которая рвется наружу. Весь страх, бывший во мне еще пару минут назад, исчез, а на его место пришло что-то другое. Что-то, что через пару секунд выльется в синяки на его красивом лице.    — Съеби отсюда, — ничуть не пугаясь, говорит он и насмешливо вздергивает подбородок. — Хотя, я думаю, что смогу позвать кого-нибудь тебе на помощь. Ну, знаешь, чтобы вытерли слезки и все…   Он не успевает договорить, потому что я бью его в челюсть, прерывая. Я, блядь, ненавижу драться, но все в моем теле нуждается в разрядке. Той, что можно получить только насилием.    Орлов усмехается и, не выждав и секунды, бьет меня в ответ, целясь по животу. Кажется, мой удар совсем не подкосил его, хотя я физически могу ощущать силу, с которой он был нанесен. Я четко чувствую, как сильно отличается наша техника и нападаю в ответ, пихая его.   Его удары, словно наученные улицей, чувствуется жесткость и одновременно сила, которая вкладывается в них, в то время как мои – четкие и профессиональные, натренированные на боксерской груше в дорогом Московском зале. И несмотря на всю разницу, я могу ощущать, как скручивается мой желудок от очередного удара по нему. Он целится исключительно в места, которые не увидишь, если не разденешься перед кем-то, а я бью его по лицу, совсем не переживая об этом.   Кажется, после очередного хука в бок он сдается и херачит меня по лицу, перестав заботиться о видимых следах.   Я сплевываю кровь, замечая, что боли не чувствуется, лишь приятный кайф и улыбаюсь, как гребанный социопат.    Орлов, увидев это, громко материться и прижимает меня к грязной стене. Я больно ударяюсь затылком о плитку, чувствую, как его рука давит на мою шею, но продолжаю улыбаться, заглядывая в его ледяные глаза.    — Гребанный псих, — выплевывает он.   Его лицо находиться совсем рядом, а грудная клетка бьется об мою, и я могу ощутить, как сильно стучит его сердце от недавней стычки. Я мог бы разглядеть все родинки на его лице и мелкие прыщики, но продолжаю вглядываться в голубые глаза.    Их цвет почти удивителен. Я вижу маленькие крапинки зеленого, смешанные с холодным оттенком голубого, который сжирает их и прячет от чужих глаз, если не всматриваться совсем близко. Его синяки под глазами намного сильнее, чем мои, словно последний раз он спал месяца два назад, а брови хмуро сдвинуты, показывая, как сильно он презирает меня.   И нижняя губа вновь оттянута вниз.    — Пошел к черту, — с ухмылкой выдаю я.    Он морщится и надавливает сильнее на мое горло. Я едва ли дышу, но продолжаю твердо стоять на своем, улыбаясь ему в лицо.    Я не жестокий. Совсем нет. Я дрался всего пару раз за всю старшую и среднюю школу, но могу четко ощутить, как неизвестная сторона меня появляется, как только я вижу эти наполненные презрением глаза.   Они завораживали, когда я столкнулся с ними в школьной столовой. Очаровывали, когда я мельком увидел их в коридоре и сводили с гребанного ума каждый раз, когда я видел их в школе, видя, как искренняя ненависть плещется в них.   В плохом смысле.   Я, блядь, вырезал бы их, лишь бы не видеть этого презрения, сочившегося отовсюду.   — Ты, блядь, живой труп, — продолжает Орлов, приближая свое лицо к моему. Его взгляд метается по моему лицу, останавливаясь на глазах, и я нутром ощущаю, как он вглядывается в них так же, как я совсем недавно в его.   К сожалению, не могу похвастаться необычным цветом, лишь карий, похожий на теплые виски.   Живой труп? Да, приятель, я лишь блядская оболочка в этом гребанном теле и всему виной ваш проклятый интернат, что пытается медленно превратить меня в нее.    — Сюрприз-сюрприз. — я хрипло говорю, пока воздуха становится все меньше.   Моя улыбка неконтролируемо падает, и я стараюсь словить воздух ртом, но все тщетно.    — Что, блядь, с тобой не так?    — Все, — одними губами выдыхаю я ему в лицо, касаясь его прямого носа своим.   И воздух полностью заканчивается.   Я много раз чувствовал себя так, будто он кончается, но оказывается это неожиданно интересно, когда воздух действительно покидает тебя. Ты словно ожидаешь своей смерти, неизбежно грядущей.    Мое лицо бледнеет, а глаза закатываются, оповещая о скором обмороке, но Орлов резко отпускает меня и отходит на пару шагов, позволяя мне свободно скатиться по стене. Я хватаю губами воздух, откашливаюсь и прислоняюсь к холодной плитке, совсем не заботясь, когда ее мыли в последний раз.   Его хмурый взгляд блуждает по моему лицу. Мне хочется улыбнуться, фыркнуть или ухмыльнуться, но я едва ли могу дышать после его захвата, так что остаюсь сидеть и смотреть на него в ответ с красным лицом.    — Не попадайся мне под ноги, — выплевывает Орлов.   Я не успеваю и рта открыть в ответ, как он вылетает из туалета, хлопая дверью. Даня     Мои легкие горят. Без преувеличений.   Все мое тело воет от боли. Нет, тут вина не сколько Морозова, столько того, кто бил после.   Я, кажется, начинаю привыкать жить с постоянной болью в торсе.    — Дань, ну я же просила…Вот зачем полез? — плачет Алиса, обрабатывая мою разбитую губу.    И это она еще всего не видела.   — Все нормально, — выдыхаю я.   — Ты бы видела Морозова, Лис, — вмешивается Леха со своей кровати, и я привычно хмурюсь при знакомой фамилии. — Я, конечно, не видел, но мне рассказали, что они там оба побитые ходили, ха.    Алиса зло смотрит на него.   — И что смешного, Леш? Они пострадали!    — Ну бывает, — спокойно отвечает тот. — Слушай, ну подрались, да подрались. Парни же.    — Я не понимаю, почему насилие вообще нормализовано в вашем обществе, — хмуро говорит моя сестра и надавливает мне на ранку чуть сильнее, отчего я ойкаю. — Он теперь с фингалом под глазом минимум неделю ходить будет!    Леха пожимает плечами, совсем не выглядя расстроенным.    — Девочки такое любят.   Я не сдерживаюсь и усмехаюсь, за что получаю гневный взгляд Алисы.   — Кто?! Назови мне хоть одну девочку, которая бы любила такое!    — Не знаю, — расстроено говорит Верещагин.   — А Даша? — вмешивается Вова. — Помнишь, как она тебя оберегала, когда ты со Славой подрался?    Лицо Верещагина заметно темнеет.   — Не считается.    Вова пожимает плечами.   — А ты где был, кстати? — продолжает злиться на Леху моя сестра.   Мой друг молчит пару секунд, обводя языком все зубы и только потом отвечает:    — Тут. Спал.    — Спал?! Пока твоего лучшего друга избивали?!    — Да уж прям избивали. Поцарапали лишь, — хмыкает он.   Алиса поднимает учебник физики со стола и швыряет в Леху, злобно шипя на него:    — Засранец.    — Ауч.   Она игнорирует его, нанося какую-то мазь с холодком мне под глаз. Вот поэтому я не хотел попадаться Алисе на глаза: она всегда устраивает трагедию из-за парочки синяков. Но к моему гребанному сожалению я столкнулся с ней на выходе из спортзала, ведь у нее была физра следом.    И сижу, бля.   Я мягко отстраняю руки своей сестры от своего лица и встаю. Играть жертву круто, конечно, но я чет устал. Не люблю, когда надо мной возятся, словно я какая-то сломанная вещица, которую необходимо починить.   — Я курить.    — Куда?! — чуть ли не подпрыгивает Алиса. — С ума сошел?   — Слушай, Лис, остынь…   Она накидывается на Леху, обвиняя его во всех смертных грехах, и я аккуратненько выхожу из комнаты, пока никто меня не замечает. Коридор встречает привычным отчаянием, и я громко вздыхаю, чувствуя сигаретный аромат на кончике языка.    Я привычно достаю коробку сигарет, выходя на лестничную клетку. Не особо понимаю тех, кто курит в коридоре или (не дай бог) в комнате. Влад однажды попробовал, так чуть без зуба не остался с поставленного удара Лехи. В общем, мы с парнями, конечно, во многом не согласны, но все единогласно считаем, что курить в общажной комнате – неуважение.   Вот взять того же Стаса из 201 комнаты. Он вообще астматик, но его сосед по комнате очень долго курил при нем, невзирая на проблемы со здоровьем у одноклассника. Стас тогда с Вовой хорошо общался и вечно в нашей комнате сидел, даже после отбоя, что редкость для всех. А мы все не понимали почему, пока не зашли в его комнату и не сложили дважды два.    Конечно, Кишинёву – так соседа его звали – нехило так прилетело от Вовчика, а потом еще и от меня. Больше он такой херней не страдал.    К чему я вообще про Стаса заговорил? Да хрен ж его знает сколько еще астматиков у нас в общежитие, которые боятся перечить старшим.    Так что в общаге я никогда не курю и парней своих отучил. Спускаюсь на улицу и вздыхаю холодный воздух, доставая зажигалку из кармана и поджигая дешевые сигареты из соседнего ларька, где продают даже младшеклассникам.    Я затягиваюсь и чувствую привычную горечь, заставляющую сморщиться. Иногда хочется попробовать нормальные сигареты, те, после которых не съёживаешься, как старый дед, которому два понедельника жить осталось, но не то, чтобы у меня был выбор.    Нормальные сигареты продаются только в городе: либо ехать туда (и получать пизды от всего педагогического состава), либо пиздить у тех, кому разрешено выезжать дальше нашего интерната. Но пиздить я не собираюсь. Конечно, баловался, когда помладше был, мог спиздить у кого-то вейп новенький (ашки это были или что-то такое), но быстро наскучило это дело.   Не понимаю я в чем смысл гасить тех, кто слабее или меньше тебя. Вот хоть убейте – не пойму. Всегда только на старших лез, а в особенности на тех, кто в три раза больше меня и в пару сильнее.   Я слышу тихие шаги сзади и прислоняюсь к стене интерната, выдыхая сигаретный дым. Даже здесь не могу побыть один.   — Ты как?    Слава встает рядом и достает такую же, как у меня, потрепанную и дешевую пачку, вытягивая из нее сигарету и зажигалку. Его русые волосы отдают рыжим под солнцем и легкие веснушки добавляют ему юношеских черт. Хоть многие и считают, что Слава выглядит довольно взросло и ему можно двадцатый год дать с радостью, но я с ними не согласен. Высокий, конечно, да и неплохой по телосложению, но видно, что школяр еще.    Есть в его глазах еще та наивная искорка, которая пропадает с возрастом.    — В порядке. Не пойму, чего развели цирк, — честно отвечаю я.   С Берестом можно говорить все, что захочешь.   — Тоже. Ну попиздились и че? Никто не умер. — он проводит рукой по волосам и внимательно смотрит на меня, затягиваясь. — Одного только никак не пойму…   Он замолкает, закашлявшись.    Я жду ровно пять секунд и почему-то нервничаю в ожидании его следующих слов.    — Ну? — не выдерживаю я.    — Да подожди, — через кашель отвечает Слава. — Все…Все. Жив, — он морщится и выкидывает остатки сигареты, притоптывая ее ногой. — Дрянь редкостная. Как ты вообще куришь это?    Я пожимаю плечами.   — Ты это хотел сказать?    — А, не. Я не пойму че ты на нем видимые метки оставил. Правило же.   Сука, тоже заметил.    Если я все-таки дерусь с кем-то, то стараюсь никогда не оставлять на противнике метки, которые без проблем увижу. Нет какой-то особой причины; мне просто не нравится видеть на ком-то синяки и знать, что это моих рук дело.   Морозов, блядская свинья, вывел меня настолько, что я нарушил свое нерушимое правило. Вот было что-то в его улыбке, от чего хотелось прибить к чертям собачьим, как надоедливую муху, что жужжит под ухом.    Я сдерживался три недели, чтобы не отхерачить его так, как мне хотелось. Видел его в коридорах постоянно. Видел, как он ходит и заводит знакомства так легко, словно всю жизнь тут учится. Смотрел на то, как они с Алисой избегают друг друга, опуская глаза в пол и бесился. Но больше всего меня бесило то, как он постоянно искал мой взгляд и, блядь, ухмылялся. Мог еще и спросить что-то, мол, че такой хмурый, Данька.    Данька, блядь. Да меня так с детского сада никто не называл, даже сестра. Я ахуел, когда он в первый раз меня так назвал и из-за шока не успел оттащить Леху, который всегда быстро меняется с доброго на злого и влезает в разборки, защищая нашу с парнями честь. Я уверен, они бы подрались, если бы Влад не прижал Леху к себе, отпихнув Морозова от него подальше.     Я и потом, конечно, тихо ахуевал с него, но проходил мимо, не давая реакции.   Только сегодня что-то щелкнуло в голове, отчего я не смог пройти мимо и вмешался в драку.    Но признаться честно: я испытывал какое-то извращенное удовлетворение, когда увидел следы своих пальцев на его шее. Дерьмово, да? Вот и я так считаю, а поэтому буду стараться держаться от ублюдка еще дальше. Не нравится мне, что он будит какую-то херню во мне. Я от нее, блядь, наоборот сбежать пытаюсь.    Но Славе я не собираюсь говорить о своих удивительных наблюдениях за шеей этого ублюдка, поэтому пожимаю плечами, стараясь выглядеть небрежно.   — Случайно. А у вас что за прелюдия были на физкультуре с Мурой? — да, перевожу тему.    — Она Даша, — он рычит, — и ничего не было у нас. Просто повздорили.   — Да вы постоянно ругаетесь. Че вас мир то не берет?    — Я ебу? Она вечно со всяким сбродом водится, а я ее просто защитить пытаюсь, если что.   Я непонимающе хмурюсь, стряхивая пепел.    — С Лехой типо?    — Да с каким нахуй Лехой, — Слава агрессивно проводит рукой по волосам, словно сдерживается, чтобы не вырвать себе их. — С другими.   — Так она вроде ни с кем больше не общается, — все еще не понимаю я.   Берест злобно смотрит на меня, будто я сказал самую глупую вещь на планете. Вот вечно он такой, когда речь о Дашке заходит.    — А этот хуесос?    — Ну только с ним, — я пожимаю плечами.   — Только с ним, — он парадирует меня, выдыхая дым. — Нихуя формулировка. Только с идиотом, которого мы все, блядь, ненавидим.    — А, ну да, — понимающе киваю. — Но вы ж поссорились еще года два назад. С чего бы тебе защищать ее?    Он выругивается.   — Не знаю я, блядь. Просто вижу, что Леха хуево за ней следит и бешусь.    — А че Лехе следить за ней? — продолжаю давить я, пытаясь получить признание, которое слишком затянулось.    Уж слишком долго Берест отрицает то, что ему нравится девушка его друга. Хотя, кажется, все кроме Лехи и Даши давно поняли это.   Вот вроде сам их свел, а теперь ревнует.   Мазохист, не иначе.    —А хули нет? Она ему так-то почти девушка.   — Тоже верно.    — Ты вообще от темы, блядь, отошел, — он вспоминает. — Че с этим мудилой? Я прекрасно видел, как…Это что нахуй такое?    Слава перебивает сам себя, что редкость, и я радуюсь тому, что мы закрыли неприятную мне тему ровно до того момента, как не прослеживаю за его взглядом.    Возле высоких железных ворот стоит черная тонированная машина того уровня, на который половина интерната копила бы годами. Она совсем не вписывается в интерьер, и я сначала думаю, что это, видимо, кто-то из министерства решил пожаловать.    Но на встречу бежит Морозов, пока его светлые волосы раздувает ветер. Он, кажется, надел первые попавшиеся вещи, но все равно выглядит приличнее всех нас вместе взятых, что совсем не удивительно, учитывая его брендовые шмотки. Я могу увидеть лишь его удаляющуюся спину, но физически чувствую восторг на его лице от скорой встречи с кем-то-на-богатой-тачке.   Из машины вылезают пару парней и девочка, на что Слава рядом со мной присвистывает.   — Он друзей своих сюда притащил что ли?    Блять, надеюсь нет.   Низкая блондинка ярко улыбается и запрыгивает ублюдку на шею, пока парни смеются. Мне становится погано от того, как я могу отсюда считывать их дружескую атмосферу, но я остаюсь наблюдать, как гребанный мазохист.    — Девушка?    Я раздраженно пожимаю плечами.   Конечно, у обсосыша именно такая девушка. Я даже не удивлен. С огромными глазами, брендовыми вещами и стройными ножками, которые наверняка удивительно хорошо обвиваются вокруг его торса.    Она что-то говорит ему на ухо, продолжая висеть на нем, а потом целует, прижимаясь еще ближе. Один из парней, брюнет в очках, ахает так громко, что эхо разносит это по школьному двору, а другой хлопает его по плечу и смеется, пока парочка продолжает засасывать друг друга.    Я отворачиваюсь.    — Пошли отсюда.   — Че?    — Бля, Слав, ты серьезно хочешь наблюдать за ППЧ? Тебе делать нехуй?    — Я вообще не про это, — слегка удивлено отвечает Берест, внимательно смотря на меня.    Я морщусь и пожимаю плечами.   Кидаю последний взгляд на компанию и замечаю, как блондинка проводит пальчиком по его скуле, слегка дуя на нее. Да, волнуйся. Я оставил это и оставлю еще позже.    Меня сразу же прознает неприятное осознание того, как мелочно я себя веду. Но меня раздражает не то, что Морозов с сексуальной девушкой, а сам факт, что у такого ублюдка, как он, что-то есть.   Он меня просто бесит.   Женя.      — Боже, здесь вообще можно жить? — шокировано говорит Маша, заходя в мою скромную комнатку.    Странно такое говорить, но я к ней отчасти привык. Мне больше не кажутся ужасными обои, да и матрас на кровати удобная, пусть она и узкая, как девственная киска.    Я пожимаю плечами.   Маша грустно рассматривает мою комнату, а Никита с Максом спокойно садятся на соседнюю не заправленную кровать и снимают свои рюкзаки.   — Тебе подарочек, — с улыбкой говорит Макс и достает первый презент.    Бля, четыре пачки новенького Чапмана и…     — Как вы это нашли?!    Премиальная надпись «George Karelias and Sons» смотрит на меня, и я сдерживаюсь, чтобы не запрыгать от счастья.    Когда мы в четырнадцать решили попробовать покурить, то купили какие-то дешманские ужасные сигареты, после которых срали дальше, чем видели (хоть Макс и говорит, что это связано с вокзальной шаурмой, а не с сигаретами, я не верю). Макс, как самый слабый из нас, пошел к своему отцу и все рассказал. Тот, конечно, дал пиздячек нам троим, но всучил дорогую пачку, чтоб наш первый раз был не таким плохим.    Я все еще помню тот легкий вкус карамели и печенных яблок, что висел на моем языке. Но даже с учетом того, что мне ужасно понравился вкус, я не захотел продолжать курить. Не было желания травить свои легкие и подкашивать здоровье.   А сейчас есть.   — Папа привез. Специально для тебя, — подмигивает Макс.    — Передай Максиму Георгиеву мой пламенный привет, — я улыбаюсь знакомому имени. Папа Макса почти папа и для меня, учитывая, что мы росли вместе, и все стадии взросления проживали вместе.    — Звони ему хоть иногда.   — Конечно, — искренне говорю я.    — Фу, ну как вы эту дрянь курите? — вмешивается Маша садясь рядом со мной.   Ее пухлые губы вновь накрашены дорогущим блеском (прошлый я сожрал с ее губ при нашей встрече), а голубые глаза смотрят на меня из-под ресничек. У нее они не ледяные, а теплые, отчего я мысленно сглатываю.     Она взмахивает светлые волосы, которые, оказывается, обесцветила на прошлой неделе и кладет свою голову мне на плечо.    — С кайфом, — отвечает Никита. — Знаешь, я даже рад, что Евка не смогла поехать.    — Это еще почему?    — Да она бы тут чокнулась от беспорядка, — подмечает он, и мы все киваем.   Ева последние пару месяцев занята биологическим проектом, с которым планирует прорываться на международный уровень и получить приглашение от заграничных вузов. Что-то связанное с продвинутым редактированием генов, но я не уверен. Хоть и учусь на химико-биологическом, но Ева всегда была на пару ступеней выше, чем я.   Точнее, мы всегда были на разных полях: она на углубленном биологическом, а я на классической медицине. Меня больше привлекают медицинские науки, пока Ева желает связать свою жизнь с углубленным и практическим изучением строения человека.   И никто не смог бы переубедить ее в этом, даже родители, которые раньше хотели, чтобы она пошла по творческой карьере. Папа и мама моей подруги – знаменитый футболист и известная на весь мир модель, которые решили осесть в России, чтобы быть поближе к родственникам. Они долго пытались спорить и ругаться с Евой, чтобы она передумала насчет профессии ученого и подумала о чем-то более поверхностном, но моя подруга послала их.   Без шуток. Она послала их, взяла кредитку и отправилась в Чернобыль, чтобы на собственном примере изучить, как радиация влияет на наши клетки и гены человека.   Больше подобных ссор не было.    И я действительно горжусь тем, что дружу с таким образованным и упорным человеком, как она.    Парни кидают мне рюкзак, не желая больше доставать ничего. Я открываю и подмечаю несколько маленьких бутылок дорого алкоголя, сразу замешанного с газировкой. Следом идут пару пакетиков, самокрутки и еще пару пачек сигар, сложенных вместе с зажигалкой Zippo.    Я достаю последнюю и довольно улыбаюсь, замечая ее стиль.   — Почему она розовая и вся в блядских стразиках?    Макс усмехается.   — Маша и Ева постарались.   — И что? Это чтоб не забывал нас, когда найдешь тут новых друзей! — сразу же начинает защищаться моя подруга.    — Я точно вас не забуду и точно никого тут не найду, — честно отвечаю я.    Маша сразу же меняется в лице.    — Ты что вообще никого не нашел тут? — с ноткой грусти говорит она.   Она, может, влюблена в меня половину своей жизни, но никогда не пыталась ограничить меня в чем-то, так же как и я ее. Мы встречаемся с другими людьми, тусуемся и все такое, но возвращаемся друг к другу. Она из искренних, по ее мнению, чувств, а я из старой привязанности и удобства.   Возможно, мне кажется, но я уверен, что в последнее время Маша возвращается к своим чувствам ко мне просто из-за того, что они наиболее безопасные для нее.    Маша – не дура и никогда ей не была, она четко знает, что делает, но в последнее время я вижу, что она запуталась в себе и в своей белокурой головке. Ее родители в разводе из-за постоянных измен со стороны отца, а отчим – мужлан, который считает женщину лишь красивым дополнением к мужчине и не более.    Раз в полтора года в ее маме появляется самоуважение, и она съезжает от своего мужчины, таская с собой дочь туда-сюда, но всегда возвращается к нему обратно. А старший брат Маши уже давно живет отдельно, застав почти все время, пока родители еще были вместе.   Ее жизнь нестабильна именно из-за частых переездов и постоянных ссор родителей, которые сильно бьют по ней.    Именно потому она всегда тянулась к нездоровой привязанности и стабильности, которую я ей давал. Ее чувства ко мне безопасны, ведь они тянутся уже много лет, не делая ей хуже, а привязанность романтична, ведь в конечном итоге мы всегда возвращаемся друг к другу.    Возможно, я делаю ей только хуже, когда позволяю проецировать нас, как пару, но у меня нет ни малейшего желания разбираться с этим.    Я облокачиваюсь на стену, больше не заботясь о том, что стены грязные и вздыхаю.    — Ну, так. Есть пару одноклассниц с которыми я нормально общаюсь, есть пару пацанов, но до друзей, как до Египта.    — Настолько все плохо?   — Если только Даша, — я пожимаю плечами.    В глазах Маши, как и всегда, появляется привычный ревнивый проблеск, но она быстро заглушает его.    — Какая Даша? — подключается Никитос.    — Да есть тут девочка из моего класса. Нормальная вроде, — я поправляю челку, а парни с ухмылкой переглядываются. — Не-не, стоп. Реально просто одноклассница. У нее какие-то мутки с двумя из параллели.    — С двумя? — Маша поднимает одну из своих идеально выщипанных бровей и смотрит на меня с разыгравшимся интересом.    — Ну, там еще третий появляется, но он как-то странно.   — Как?   — Ну я ебу, Маш? Ходит, хмурится на нее, а кента своего стопает, когда он с ней разговаривает. Даже подрались как-то вроде.    — Реально? — едва ли не подпрыгивает Маша от восторга.    Я же говорил, что они оценят сплетни на сто процентов.    — Ага. А у вас то че нового?    Парни переглядываются, и я поднимаю брови. Обычно мы с Максом те, кто переглядываются зная то, что не знают остальные и мне не нравится то, как быстро мое место оказалось занято.    Я, конечно, люблю Никиту, как друга, но Макс всегда был моим ближайшим и мне не нравится факт того, что кто-то может стать для него таким же.    — Да ничего особенного. Никто не залетел и все такое.   — А Смирнова? — Никита хмурится.   — Так она не залетела, а замуж просто вышла, — объясняет Макс.   — Че? В 16 замуж? За кого? Вроде всегда тихой была, — я с интересом спрашиваю.    — За какого-то хуя из Германии. Я вообще не ебу, — пожимает плечами Макс. — Может по залету.   Маша смотрит на нас троих и усаживается мне на колени, пока парни продолжают обсуждать возможную беременность Смирновой. Можно подумать, что она лишь решила проявить привязанность, но я знаю Машу и знаю, что она лишь пытается отвлечь меня и вытянуть из неприятных мыслей, как делала всегда.   Но больше это не работает. Мой мозг перестает анализировать абсолютно все и думать только тогда, когда я провоцирую Орлова или дерусь с ним.   Ублюдок, видимо, мне по голове попал, когда бил.    Она начинает целовать мою шею, и я уже тянусь к ее талии, чтоб мягко оттолкнуть, когда моя входная дверь распахивается.    Маша вздрагивает и жмется ко мне, а парни напрягаются.    И на пороге…Какого хуя?    Зареванная Алиса стоит на пороге моей комнаты и выглядит так, словно в секунде от того, чтобы начать плакать опять. На ее теле спортивная форма, и я громко матерюсь. Она, вероятно, выходила с физкультуры, которая находится в другом конце школы и чтобы не идти через все коридоры решила сократить путь через школьный двор. Ну, и, видимо, лицезрела наше ППЧ с Машей.    Она приближается ко мне, а Маша вопросительно вскидывает на меня брови, желая объясниться.    Парни, как настоящие, блядь, друзья начинают в ахуе переглядываться, даже не думая мне помочь. Хотя как тут поможешь? Я проебался.    — Ты мудак, Жень. Боже, ты такой козел, — она тыкает в меня пальцем, не обращая на Машу внимания. — Я, блин, поверила тебе. Ходила, как дура, думала, ну, может я реально переборщила, а оказывается, что Женечка Морозов – не пидорас, а пиздабол! — я вздрагиваю; ни разу не слышал, чтобы Алиса материлась. — Я Даню умоляла, чтоб он не бил тебя! А потом ругалась, когда вы подрались!    — Алис…   — Пошел нахуй! — она ругается так громко, что я слышу открывающиеся двери других комнат и мысленно предвкушаю, как зеваки начнут приходить посмотреть разворачивающуюся драму.    Макс, видимо, тоже понял это и закрывает дверь, все еще в шоке переводя взгляды с одной девушки на другую.    Маша хмыкает, не впечатленная и встает с моих коленей.   — Просто дай ему пощечину, — она пожимает плечами.    Алиса раздраженно поворачивается на нее, похоже, сдерживаясь, чтобы не наорать на нее тоже. Но закрывает рот и кивает, поворачиваясь обратно ко мне.   Пощечина прилетает именно по больной скуле, пока парни сидят с открытыми ртами, а Алиса не сводит с меня наполненного гневом взгляда. Если бы ее глаза были на пару оттенков светлее, как у ее брата, то я горел бы от ненависти и энергии, резко появившийся бы во мне, но они все еще зеленые.    Алиса открывает рот, чтобы что-то сказать, но моя подруга перебивает ее:    — Вот и все. Твое сердце не разбито, учитывая, что вы знакомы всего пару недель, а его губа – да, от твоего удара. Физическая боль за моральную. На этом вы расходитесь, жмете друг другу руки и понимаете, что вам нет смысла враждовать, учитывая, что ваша школа – маленькое дерьмо.   — Что ты сказала? — шипит брюнетка.    Макс встает, готовясь их разнимать, но Маша кидает на него злобный взгляд, останавливая.    — Я сказала, что ты не пойдешь и не станешь жаловаться своему старшему братику, чтобы он защитил твою честь и отпиздил его.    — И что будет, если именно это я и сделаю? — с угрозой говорит она, встречая непробиваемый взгляд Маши.    — Тогда жди меня в гости, — моя подруга холодно улыбается. — Давай, принцесса, скажи сколько парней было избито только за то, что они посмотрели на тебя. На твоих руках столько крови, но ты продолжаешь читать морали другим.   — Я никому не врала, как он!    — Да? А ты сказала ему, когда встретила, что в соседнем блоке лежит твой сумасшедший братик, который изобьет его за одно лишь ваше знакомство?    Алиса заметно теряется, начиная перебирать свой зеленый браслет в руках.    — Я…   — Да, ты, Алиса. Думаешь, что святая, но даже не подумала о том, чтобы отстоять свою свободу у собственного брата и перестать довольствоваться тем, что он защищает тебя от якобы плохих парней, — ледяным тоном заканчивает Маша, внимательно наблюдая за брюнеткой. — Проработай свои косяки, а потом говори о чужих.    — Но…    — Без но.    Увидев назревающие слезы в глазах моей бывшей недоинтрижки, я встаю и обнимаю Машу за талию, уводя от Алисы. Киваю парням, и они аккуратно выводят ее из комнаты.    — Прости, — напоследок говорю я.    Дверь хлопает за ней, и я вздыхаю. Маша вырывается из моих рук и бьет меня по здоровой скуле, давая еще одну пощечину.    — Мудак, — презрительно выплевывает она.    Я согласно киваю.    — Ты все равно защищала меня, — спокойно констатирую я.    — Я всегда буду.    Я понимающе киваю.    — Откуда ты вообще узнала обо всем этом? Ну, ты сказала правду, да, но откуда?    — Моя мама психолог, если не забыл. Я читаю таких сучек, — вальяжно заявляет Маша, падая на кровать.    — Как мизогинно, — я закатываю глаза.    — Засуди меня.    Никита прерывает наш разговор, садясь третьим на маленькую кровать и теснит нас обоих.    — Это было мощно, — он ухмыляется Маше, — но ты, Женька, лошара.   — Это еще почему?    — В первые же пару дней найти себе проблемную девушку и замутить с ней? Хотя, стой. У вас вообще было что-то?    Я обреченно выдыхаю: — Да не было нихуя. Поцеловались и все.    — Вся драма из-за этого? — Никита с сомнением смотрит на меня и морщится.    — Тип того.    — Ну, не могу ее винить, — пожимает плечами Макс, продолжая пялиться в телефон с важным видом. — Не получилось затащить к себе сексуального богатого парня, вот и бесится.    — Макс, — морщусь я от формулировок, пока Никита ржет.    — Шучу я, Боже.   Он резко отрывается от телефона и поворачивается к нам с яркой улыбкой:    — Это мощь, — он кивает Маше.    Макс забирает мой рюкзак и достает бутылку маленького стирсмана, смешанного с колой наполовину. Я знаю, что этот ублюдок выпил остальную половину и залил туда газировку, но все равно ухмыляюсь. Он заботился обо мне.   — Предлагаю выпить за то, что наша подруга надерет всем задницы за нас, — медленно говорит он и открывает бутылку, делая первый глоток.    — Не думай, что я стану и тебя защищать, придурок. И не наливай много Жене… — уже тихо добавляет Маша, на что Макс молча кивает, видимо, думая, что я не увижу.    — О, я так и знал. Поговорим о фаворитизме, — он фальшиво расстраивается, наливая мне намного меньше, чем остальным под пристальным взглядом Маши.    — Смирись с тем, что все девушки предпочитают блондинов, — подыгрывает ему Никита. — Это все еще расстраивает меня.    — Ну, у нас есть преимущество.   — Это еще какое? — вмешиваюсь я.   — Мы уведем всех твоих девушек, пока ты в отставке, — Макс подмигивает.    Я согласно киваю и забираю у него стекляшку. Знаю, что поступил с Алисой некрасиво и очень скоро ее брат придет мстить, но все равно как-то. Маша права: до меня было куча парней, которые получали просто за взгляды на Алису, и она ничего с этим не делала (меня еще Даша предупреждала), да и я должен был получить после нашего поцелуя, но выкрутился.    Тогда Алиса посчитала меня гандоном и сейчас тоже, но кидая очередной взгляд на Машу, которая устало пьет из горлышка, в очередной раз пережив стычку с одной из моих интрижек, я убеждаюсь, что сделал все правильно.   Алисе (да и Маше тоже) не нужен такой, как я.    Я уничтожаю тех, кто вокруг меня.    ***       — И какой смысл нам делать это? — пьяно тянет Маша, валяясь на моих коленях.    Еще пару минут и я сниму ее с себя нахуй. Мой временный целибат и почти бутылка алкоголя в крови не готовы к тому, чтобы соблазнительная блондинка терлась об них своей аппетитной задней точкой, все чаще проезжаясь по моему члену.    За одной бутылкой улетела еще две, и вот мы абсолютно все пьяные. Время перевалило за одиннадцать, но коменданта так и нет (благодаря мне!), а сидим мы тихо, что даже приебаться не к чему.    Завтра, думаю, я не пойду на уроки, и ребята тоже.    Ну нахуй.   — Это весело, — пожимает плечами Макс.    — Что веселого в бутылочке, когда я единственная девочка среди мальчиков? — Маша запинается на нескольких словах, но старается звучать трезво, а я хихикаю с этого, как идиот.   В наказание она в очередной раз проезжается задницей по моему члену, и я морщусь.   — Может в семь минут рая? — предлагает Никита, уже полностью лежа на не заправленной кровати. Я несколько раз предлагал ему пересесть на стул, он отказывался, а потом жаловаться, как ему больно лежать.    — Ало? Нас все еще четверо, — так же против Маша. — Позовите кого-нибудь.    Никита поворачивается ко мне.    — Позови кого-нибудь.   — Я ни с кем не общаюсь. Завтра в школу. Нужны еще причины?    Он кидает в меня грязный носок с пола и хмурится.    — Когда ты успел стать таким скучным?    Макс кивает.   — В Турции мы нашли пятнадцать девушек и играли с ними в карты на раздевание, а тут ты не можешь и пару человек найти, — согласно говорит он.   Я пьяно морщусь, вспомнив, что…   — Что?!    …Маша об этом не знает.   — Все потом, — отмахивается от нее Макс.   Моя подруга возмущенно морщится, но я закрываю ей рот прежде, чем она что-то скажет.    — «Правда или действие»?   — Да, чтобы вы натворили хуйни и уехали, а я расхлебывал последствия.    Маша поднимает бровь.   — Ты и без нас справляешься с тем, чтобы творить хуйню, — Никита усмехается. — Только расхлебываешь хреново.   Я закатываю глаза.    К счастью, инцидент с Алисой почти полностью забыт. Конечно, мне пришлось рассказывать всю историю с глубочайшими подробностями (возможно поэтому Маша так напилась), но в конце концов мы все приняли факт того, что ничего плохого я не сделал.   Ну, супер плохого.   Маша сказала, что я все равно мудак.   Если бы я не был ее близким другом, то она никогда бы не встала на мою сторону в этой ситуации. Она борется за права женщин, но делает это очень тихо, боясь осуждений со стороны окружающих ее мужчин.    И здесь я знаю, что на самом деле она была на стороне Алисы, но выстояла меня только из-за того, что я ее несостоявшаяся любовь и друг детства.    И потом влепила мне пощечину.   — Пойду покурю. Вы со мной?   — Попозже придем, — отмахивается Макс, продолжая уламывать Машу на игру в бутылочку.    Я киваю и выхожу.   Впервые за долгое время я чувствую успокоение в груди, вместо привычной пустоты. Я всегда был не особо счастлив, но друзья могли закрыть мою потребность в ком-то хотя бы на время.    А когда меня лишили их? Я стал пустым.    Я знаю, что сам виноват и было бы странно обвинять отца в том, что он наконец пресек мое дурное поведение, но от этого не становится лучше. Еще более тошно. Знаю, что Дема, мой младший брат, может и угорал с меня, когда узнал, что я в интернате, но наверняка умолял папу о том, чтобы тот забрал меня поскорее.   Особенно, если он видел фотографии интерната.    Я некоторое время рос в бедности. Бизнес отца и деда тогда обанкротился из-за инфляции или чего-то такого; не так сильно, конечно, как мог бы, но заметно для нашего кошелька. Мне было лет семь, но я все равно помню, как резко мои в мои приемы пищи перестали класть ягоды, а вкусностей в ящиках становилось все меньше, пока они не исчезли вовсе.    Отцу пришлось срочно продавать кучу машин и перевозить нас в дом поменьше, чтобы закрыть почти все кредиты. Меня отправили в государственную школу вместо платной, где учились поколения моей семьи. В общем, говно время.    Дема тогда маленький совсем был, так что не помнит ничего, поэтому у него отношение к бедности хуже, чем у меня.    Я привыкну – Дема нет.    И я очень надеюсь, что так останется навсегда.    Я выхожу на лестничную клетку, доставая новые сигареты и розовую зажигалку. Пьяно усмехаюсь, когда вижу стразы, которые налепили Маши с Евой и поджигаю кончик.    Сам интернат в четыре этажа: первые два занимают кабинеты, а третий и четвертый предоставлены для общежитий учеников. Блок учителей находиться не далеко от самой школы, но на таком расстоянии, где они не услышат и не увидит, если кто-то начнет умирать.    Лестничная площадка полностью серая, передавая депрессивной этого места. Серьезно, у меня мурашки появляются каждый раз, когда я спускаюсь сюда.    Назовите меня избалованным дауном, но мне жалко тех, кто живет и будет жить здесь.    Я-то сбегу. Мне есть куда. У меня огромный дом на Рублево-Успенском шоссе, частная гимназия, которая ждет моего возвращения, кучка богатых друзей и квартира в центре Москвы, которая достанется мне на восемнадцатилетие.    А у них? Разваленный дом в Подмосковье?    Даже если дом или квартира хорошие, да и сами они при деньгах, то кто их ждет-то там? Сомневаюсь, что любящие родители решили бы отдать своего семилетнего ребенка в школу-интернат, находящуюся у черта на куличиках и огороженную густым лесом со всех сторон.   Я выдыхаю дым, слыша шаги в коридоре общежития. Слегка заторможенно поворачиваюсь, но ничего особо не вижу, только темноту и легкий свет от лампы в другом конце коридора.    Затуманенный разум не работает вообще. Вижу, как ко мне идет знакомый силуэт и щурюсь, пытаясь узнать кто это.    И напрягаюсь.    — Какого хера ты тут делаешь? — привычно грубый голос разрезает ночную тишину, оглушая меня одним лишь тембром.    — Курю.    — Какого хера ты тут куришь, идиот?    Я едва ли вижу что-то: все расплывается, да и темно пиздец. Но я четко могу разглядеть два голубых глаза направленных на меня.    Неконтролируемо я выдаю:   — Правильный цвет.   Орлов останавливается рядом и хмурится.    Его волосы привычно мокрые, словно он освежает лицо каждые десять минут, а губы оттянуты вниз, в очередной попытке показать презрение. Я впервые замечаю, что он не так уж плохо одет для парня, который живет в гребанной помойке: черная футболка (я не удивлюсь, если весь его гардероб – черный), серые треники, с потертостями на коленях и привычный зеленый браслет на запястье.    Я видел такой же у Алисы и, к черту меня и мою жизнь, но я очень хочу узнать его значение.    Я хочу залезть под кожу этому парню.   — Что это? — я тыкаю на его запястье, но Даня быстро отводит руку. — Ой.   — Ай, — кивает он. — Напился?    С улыбкой киваю.    — Придурок. Тебе повезло.    — Почему это? — я наклоняю голову чуть вправо, старательно пытаясь разглядеть зеленые крапинки в его глазах, которые почему-то мне нравятся.    — Я тебя отпиздить должен, — просто говорит Даня, доставая помятую пачку сигарет.    Я фыркаю на его дешевые сигареты и достаю свои дорогие, предлагая ему, на что получаю косой взгляд.    — Че?    — Попробуй, — я настойчиво тяну ее к нему.   Даня внимательно смотрит на меня, проводя рукой по свои коротким волосам: — Ты реально бухой.    — Ага. Возьми.   — Я не буду брать твое дерьмо, — он с подозрением смотрит на пачку, а я приближаюсь.    — Да заебал. Говно куришь всякое, а от нормальных сигарет отказываешься.   Делаю пиздец рискованный шанс, когда кладу меж губ новую сигарету и поджигаю ее, смотря в глаза напротив. Даня внимательно наблюдает за мной, словно ожидая мой следующий ход, и я его делаю.   Выдыхаю дым в его красивое лицо (да, я могу признать, когда парень симпатичный), приближаясь вплотную.    Он смотрит непробиваемым взглядом, оттягивает губу еще ниже, но молчит.    — Как тебе? — использую соблазнительный голос, будто не сигарету предлагаю, а себя.    Но именно так Орлов влияет на меня, и я ничего с этим не сделаю.    — Средненько.    — Пиздишь.    Он кивает.    — Попробуй, — я кладу сигарету меж его приоткрытых губ и жду, пока кулак прилетит мне в живот.    Я действую пиздец отчаянно; видимо, мой внутренний диалог о жалости к людям, как Даня, что-то сделал со мной.   Даже пьяным понимаю какой галимый пиздеж, но продолжаю держаться за эту мысль.    Я даже зажмуриваюсь, пока жду удара, но его так и не следует. Медленно приоткрываю глаза и смотрю в лицо напротив: как Даня неуверенными движениями скуривает мою сигарету, видимо, не волнуясь о том, что мы обменялись слюной.    И он смотрит на меня.   Мне нравится.    Нравится, как его лицо усыпано моими следами, в руках мои сигареты, а глаза направлены на меня.    Я, блядь, реально хочу уничтожить его.    Все дело в его блядском…В нем.    Его глаза разжигают во мне ненависть, лицо раздражает, а поведение отталкивает и притягивает одновременно. Мне хочется разрушить его вечно спокойное лицо, чтобы его ноздри раздувались от гнева, а руки сжимались в кулаки, как тогда в туалете.    Чтобы он перестал сдерживаться и показал себя.    — Зажигалка от девушки?    Я непонимающе смотрю на него, на что он кивает на обклеенную зажигалку в моей руке.    — А… От подруг.   — Подруг? — Орлов поднимает одну бровь.   Я киваю, на что он хмыкает.    — Почему ты не бьешь меня? — я отхожу от него, присаживаясь на перила лестницы и опять наклоняю голову, как послушный лабрадор, который смотрит на хозяина.    — Ты пьян.    — И?    — Я не бью тех, кто слабее, — Орлов полностью забрал у меня сигарету и спокойно скуривает ее, вновь надевая маску безразличия на лицо.    Я фыркаю.    — Я поборю тебя даже бухим в хлам.    — Хорошо.    К черту.   Я спрыгиваю с перил, чуть шатаюсь при приземлении, иду в его сторону и встаю вплотную, слегка отпихивая его к окну. Встречаю все тот же холодный взгляд, но четко вижу, как на секунду лед тает и искорка проявляется в его глазах.    — Бей меня, — четко ему в лицо говорю я, вытягивая сигарету из идеально симметричных губ напротив.    Да, я посмотрел.    — Нет.    — Да, блядь.    Получаю отрицательное покачивание головой и чувствую, как знакомое безумие накрывает меня с головой.    Толкаю его к подоконнику, прижимая к нему сильнее. Орлов усмехается, смотря на мое поведение, но не препятствует.   — Бей.   — Нет, — таким же непробиваемым тоном говорит он.    — Я довел твою сестру до слез, — констатирую я.    Знаю, что Алиса наверняка рассказала ему раньше, но хочу, чтобы он услышал об этом и из моих уст.    Хочу увидеть, как зажигаются его глаза, а губа оттягивается вниз.    — Я в курсе.    — И все?    Он спокойно кивает.    Мы находимся так близко друг к другу, что я чувствую его пряное дыхание на своей щеке, но никто из нас не двигается. Смотрю в его глаза и вижу четкое сомнение написанное на его лице.    Орлов тоже понимает, что его тянет ко мне, как к магниту.    Назовите меня самоуверенным, но я знаю это.   — Я уже сказал, что побью тебя за это позднее, — так же спокойно говорит он и тушит сигарету о подоконник, забрав ее из моих рук.    — Я хочу сейчас, — тихо, словно страшный секрет, выдаю я прямо в его лицо.   — Мне плевать, что ты хочешь, избалованный мальчик, — тем же тоном отвечает Орлов.     Я фыркаю.    — Стереотип. Я не избалованный.    — Пусть так, — он пожимает плечами, — но ты точно избалован чужим вниманием, раз так отчаянно требуешь моего.    — Пусть так, — я зеркалю его фразу, довольно усмехаясь.    В одну секунду Орлов хмуро смотрит на меня, а в следующую переворачивает нас так, что прижатым к подоконнику оказываюсь я, а он – к моему телу. И будь я проклят, если скажу, что это не заставило мой пьяный мозг замереть от кайфа.    Он не особо больше меня, но я отчетливо чувствую, как его натренированные мышцы рук обворачиваются вокруг моего торса и падают на подоконник, заставляя нас прижаться еще ближе.    Холодный ветер раздувает мои волосы, и я старательно сдуваю их с лица, чувствуя приятный уличный запах.   — Странная сцена, — все-таки озвучиваю я с ухмылкой, надеясь, что это сотрет его спокойное выражение лица.    — Я примечаю куда тебя лучше бить.   — Пиздишь. Я слышал, что Данечка Орлов не бьет по лицу.   — Возможно, — он пожимает плечами.    — Тогда…   — Просто закрой свой блядский рот.   И да.   Я, блядь, сделал это.   Четко вижу, как напрягаются его плечи, раздуваются ноздри, горят от гнева глаза и испытываю тот вид кайфа, который алкоголь, сигареты и наркота не дали бы.    С грустью понимаю, что парни скоро придут и делаю последний выпад, наконец замечая слона в комнате:    — Прикидываешься, что не чувствуешь? — шепчу ему в ухо и, простите, не сдержался, едва ощутимо кусаю мочку, отстраняясь почти сразу.    Он отчаянно выдыхает.    Наши ширинки терлись друг о друга все это время из-за одинакового роста, и я искренне каюсь перед собственной гетеросексуальностью, но еще пару минут почувствовал, как его член шевелится под моим вставшим.    И Орлов даже не подумал отодвинуться.    — Ты больной.    — Я. — смотрю ему в глаза и нахально подмигиваю.    Он не сможет свалить, что нихрена не почувствовал; у меня далеко не маленький член, чтобы так просто проигнорировать его. Не сможет сказать, что это только у меня, ведь я чувствую, как его собственный встает все сильнее.    Мой уже колом, и я даже не стараюсь этого скрыть.    Пусть почувствует, что делает с моим гетеросексуальным телом.    Алиса расстроится, конечно, если узнает, что ее брат довел мой член до большего удовольствия, чем все ее ласки.    Но что поделать.    Я планирую думать об этом завтра.    — И ты тоже, — я ухмыляюсь ему в губы, на что Орлов смотрит на меня с такой искренней паникой, что моя улыбка начинает спадать.    — Это просто реакция организма.    Настроение на лестничной клетке меняется с возбужденного на напряженное, и Орлов отходит от меня, надевая на лицо привычную маску безразличия. Искорка в его глазах исчезает и на ее месте появляется ледяная глыба, что сопровождает его везде.   Я хмурюсь от резкой смены поведения и заторможенно слышу шаги в коридоре, которые направляются сюда. Блядский сучонок, что прервал нас в самый интересный момент.    Быстро поправляю паховую зону, чтобы новоприбывшие гости не застали нас за странными похождениями, хоть они и навряд ли увидят что-либо в темноте.    Через секунду дверь распахивается, и мы стоим уже на безопасном расстоянии, будто два старых друга, что вышли вместе покурить и попиздеть обо всякой хуйне, а не терлись членами друг о друга.    — Ты че сдох тут? — Макс входит с довольной улыбкой, и сзади тянутся Маша и Никита, хмуро осматривая лестничную клетку. — О, здарова. Я Макс, — он замечает притихшего Орлова и тянет ему руку.    Тот кивает и отвечает на рукопожатие, не глядя на меня.    — Боже, Жень, ты бы еще дольше тут стоял. Нам так-то ехать надо, — недовольно говорит моя подруга, пока парни знакомятся друг с другом.   Пиздец. Это я щас знакомлю своих лучших друзей и типа, которого на дух не переношу?     Маша фыркает на меня и идет в мою сторону, не обращая на остальных внимания. Она обвивает рукой мою шею, и я блядски сдерживаюсь, чтобы не скинуть ее руку с себя.    — Я очень скучала по тебе. Не пропадай так больше, хорошо? — на ухо шепчет она мне и прижимается ближе. Не так, как жался Даня еще пару минут назад, а едва касаясь, совсем нежно.    Я ловлю непробиваемый взгляд Орлова, но он отводит его сразу же, как я поворачиваюсь.   — Хорошо, — кажется, слишком короткий ответ и по Маше это видно.    Она согласно кивает, но я вижу, как уголки ее губ тянутся вниз.    Но все мое внимание привлекает буравящий затылокмоей подруги взгляд, что назойливо избегает моего.    — Жень, мы поехали, короч. Завтра так-то к первой, — отвлекает меня Никита, отходя от моего врага.    — Короче, Никит, а не короч, — привычно возмущается Маша.   — Короче.    Я закатываю глаза.   — И ты прям пойдешь.   — Не-а, — он улыбается.   Макс усмехается и протягивает мне руку для прощания. Я отрицательно качаю головой, мол, провожу, и он согласно кивает.    Маша пока единственная, кто публично игнорирует присутствие Дани и не пытается познакомиться с ним. Может женское предчувствие, а может она просто пьяная, но я не особо хочу разбираться.    Орлов кивает парням на прощание и растворяется во тьме, оставляя пряный шлейф от моих сигарет за собой. Я сдерживаюсь, чтобы не смотреть ему в след, как побитая шавка, переключая все внимание на Машу.   — Нормальный поц, — кидает Макс.   — Парень, Макс! — поправляет Маша.   Я ничего не отвечаю ему, просто иду за ними, пытаясь переварить весь тот пиздец, что произошел здесь пару минут назад.