Ирис.Солнце Вольтерры

      Обсидиановые покои до появления Ирис были именно тем, чем и должны были быть покои, выбранные Аро Вольтури для ценного, потенциально опасного и совершенно нового члена клана.       Роскошно-минималистичными.       Чёрный камень. Гладкие стены с тонкими серебряными прожилками. Высокие узкие окна, пропускающие свет так, чтобы он ложился на пол длинными строгими полосами. Большая кровать, скорее декоративная, чем необходимая, с тёмным покрывалом без единой складки. Письменный стол. Шкафы. Пустые полки. Зеркало в тяжёлой раме. Ничего лишнего. Ничего случайного. Ничего такого, что могло бы отвлекать или прятать.       Комната для того, кого собирались наблюдать.       Комната для того, кого собирались удержать.       Комната, в которой любая новая деталь сразу стала бы заметной.       Челси открыла дверь – и на несколько долгих секунд застыла на пороге. Потому что комната больше не была минималистичной.              Она была…       Челси не сразу нашла слово.       ...Безумной, пожалуй.       На первый взгляд, стены остались теми же. Чёрный камень никуда не исчез. Окна всё ещё пропускали настоящее солнце. Кровать, стол, шкафы и зеркало стояли на своих местах. Но поверх этого строгого пространства Ирис успела нарастить целый мир.       По потолку медленно плыли иллюзорные медузы – прозрачные, светящиеся изнутри нежно-голубым, с длинными тонкими щупальцами, которые не касались камня. На одной стене распустилась виноградная лоза, и маленькие лиловые цветы открывались и закрывались, будто дышали. На полу в углу сидела нарисованная, но объёмная лиса с тремя хвостами и читала книгу, держа её перед мордой лапами. Над письменным столом висели десятки маленьких окон: море, лес, городская площадь, крыша, зал какого-то музея, спящий кот на красной черепице, человеческая улица под дождём.       Полки, вчера пустые, теперь были заполнены иллюзорными предметами: стеклянными шарами с крошечными бурями внутри, цветными ракушками, несуществующими книгами, маленькими домиками, живыми бумажными птицами. Одна птица сидела на зеркале и критически рассматривала собственное отражение.       Сама Ирис сидела на полу.       Не на кровати. Не в кресле.       На полу, поджав ноги, в своём старом платье, с блокнотом на коленях и карандашом в пальцах. Рыжие волосы рассыпались вокруг неё почти огненным пятном, веснушки на бледном лице казались ещё ярче из-за голубого света медуз. Она что-то быстро рисовала, сосредоточенно закусив губу, и выглядела так, будто за ночь не переехала в покои Вольтури, а успела построить маленькое государство для воображаемых существ.       У её плеча сидел кот.       Большой. Синий. Пушистый. С одним витым рогом во лбу.       Челси посмотрела на кота.       Кот посмотрел на Челси.       Потом, густым низким басом, совершенно не соответствующим ни его размеру, ни пушистой морде, сказал:       — Вы опоздали.       Челси моргнула.       Она была старой вампиршей. Она видела войны. Видела кланы, сходящие с ума от власти. Видела человеческие культы, пиры, суды, казни, предательства. Она умела одним прикосновением дара менять привязанности так тонко, что жертва благодарила бы за собственную цепь.       Но синий кот с рогом во лбу, говорящий басом в обсидиановых покоях Вольтури, был новым опытом.       Изо рта Челси вырвался короткий, почти истерический смешок.       Ирис резко подняла голову.       — Ой! — Она вскочила слишком быстро, блокнот едва не соскользнул с колен. — Плостите. Я не услышала.       — Я постучала, дорогая, — сказала Челси.       Кот басом добавил:       — Очень тихо.       Челси медленно перевела взгляд на него.       — Если я сойду с ума, — почти простонала она, — я затребую у господина сверхурочные.       Ирис замерла с таким ужасом, будто Челси действительно могла сейчас отправиться к Аро с официальной жалобой на говорящего кота.       — Не надо сходить с ума! Я его уберу.       — Не смейте, — сказал кот.       — Тихо, Тео.       — Я не Тео, я герцог.       Челси закрыла глаза.       На одну секунду.       Потом открыла и посмотрела на Ирис.       Та стояла посреди своей безумной комнаты, маленькая, виноватая, с карандашом в руке, и явно не понимала, что именно пошло не так: кот? медузы? лиса? то, что она не услышала стук? или то, что герцог снова назвался герцогом, хотя вчера был, вероятно, кем-то ещё.       Челси вдруг поняла, что если сейчас не возьмёт себя в руки, то начнёт смеяться по-настоящему.       А это было бы непрофессионально.       Очень.       — Ирис, — сказала она мягко. — Дышать мне не нужно, но мне всё равно хотелось бы знать заранее, если в комнате будет синий рогатый кот, который разговаривает голосом старого контробаса.       Ирис опустила глаза.       — Я думала, он будет смешной.       Челси посмотрела на кота.       Кот медленно моргнул.              — Он смешной, — признала она. — Но неожиданно.       Ирис заметно расслабилась.       — Он не шпион. Честно. Только деколация.       — Учитывая вчерашний разговор, мне нравится, что ты уточнила.       Кот фыркнул.       — Меня недооценивают.       — Тебя не существует, — сказала Челси.       — Это не мешает мне иметь мнение.       Ирис тихо хихикнула и тут же прикрыла рот ладонью.       Челси смотрела на неё несколько секунд.       Вот так, без трона, без Аро, без Кайуса, без напряжения совета, она выглядела ещё младше. Не слабее – нет, Челси уже не совершила бы эту ошибку. Но моложе. Как существо, которое слишком долго жило в собственных иллюзиях, потому что настоящие комнаты не становились домом сами по себе.       И она превратила обсидиановые покои в дом за одну ночь. Или в попытку дома.       Челси стало любопытней.       Она поставила на стол несколько больших коробок, которые принесла с собой и которые до этого почти терялись в визуальном хаосе комнаты.       — Я пришла с гардеробом.       Ирис посмотрела на коробки.       — С… галделобом?       — С одеждой, дорогая.       — У меня есть одежда.       Челси окинула взглядом её старое платье, мягкое, удобное, с чуть потёртым краем рукава.       — Теперь у тебя есть клан.       Ирис застыла.       Очень коротко.       Но Челси заметила. Конечно, заметила.              Эта фраза попала глубже, чем должна была. «Теперь у тебя есть клан». Не «тебе нужна одежда». Не «ты должна выглядеть прилично». Именно клан. Принадлежность. Имя. То, ради чего она пришла и чего, кажется, до сих пор боялась коснуться полностью.       Челси открыла первую коробку.       Внутри лежала одежда для человеческих выходов: лёгкие платья, брюки, жакеты, блузы, плащи, обувь, шарфы. Всё подобрано так, чтобы Ирис могла появиться среди людей и выглядеть молодой, странной, но не подозрительной. Мягкие цвета, немного винтажные силуэты, ничего слишком вызывающего. Челси видела её всего второй день, но уже понимала: если одеть Ирис как хищницу, люди заметят несоответствие раньше, чем блеск кожи.       Во второй коробке были вещи другого рода.       Вампирские.       Тёмный бархат. Красный шёлк. Чёрная ткань с тонкой вышивкой, повторяющей линии герба Вольтури. Высокие воротники. Плащи. Платья, которые не пытались сделать её человеком, а подчёркивали, что она принадлежит древнему клану. Не как пленница. Не как гостья.       Как знак.       Ирис осторожно коснулась края одного такого платья.       Пальцы у неё были очень маленькие на фоне тяжёлого тёмного бархата.       — Это для меня?       — Да.       — Оно выглядит… важным.       — Оно и должно.       — Я могу испачкать.       Челси посмотрела на неё.       — Ты вампир.       — Я могу испачкать иллюзорно.       — Тогда мы переживём эту трагедию.       Кот-герцог басом заметил:       — Бархат ей пойдёт.       Челси не стала смотреть на него.       Из принципа.       Третья коробка оказалась «повседневной»: мягкие домашние платья, тёмные удобные брюки, длинные кардиганы, рубашки, вещи для мастерской. В них было меньше величия, но больше жизни. Челси выбирала их сама и теперь, глядя на Ирис, поняла, что не ошиблась: девочке нужно было что-то, в чём она не будет чувствовать себя выставленной на трон.       — Господа сегодня хотят испытать твой дар, — сказала Челси, перебирая вещи. — Днём.       Ирис резко подняла глаза.       — Сегодня?       — Да.       — На улице?       — Выйти при живом свете, — уточнила Челси. — Насколько я поняла, господин Аро намерен прогуляться в картинную галерею.       Ирис удивилась.       — В галерею?       — Ему интересно посмотреть на экспозиции при живом свете.       Синий кот издал многозначительное:       — М-м-м.       Ирис шикнула на него. Челси не удержалась:       — Он всегда так комментирует?       — Нет, иногда хуже.       — Восхитительно.       — Плостите.       — Не извиняйся. Но, Ирис…       Девушка подняла глаза. Челси мягко, но очень точно посмотрела на неё.       — Сегодня ты будешь стоять рядом с тремя правителями Вольтури под настоящим солнцем. Пусть люди увидят что угодно – девушку, служительницу галереи, юную аристократку, странную рыжую сопровождающую. Но клан должен видеть Ирис Вольтури.       Ирис тихо повторила:       — Ирис Вольтули.       Слово всё ещё ломалось в её устах.       Но Челси вдруг поняла, что не хочет поправлять.       Пока.       Она достала платье.       Не самое тяжёлое и не самое парадное. Тёмно-зелёное, почти чёрное в тени, с узким бархатным лифом, мягкими рукавами и тонкой вышивкой у воротника – красная нить, золотая нить, едва заметный знак Вольтури у сердца. Цвет должен был оттенить её рыжие волосы и золотые глаза, не пытаясь их подавить. Поверх – короткий тёмный плащ, достаточно строгий, чтобы напоминать о клане, но не такой большой, чтобы она утонула в нём.       Ирис смотрела на платье так, будто Челси достала не одежду, а обещание.       — Это очень класиво.       — Красиво, — поправила Челси автоматически, но мягко.       Ирис смутилась.       — Класиво.       — Почти.       — Я тленилуюсь.       — Тренируешься.       — Да. Это.       Челси вдруг поняла, почему Феликс уже вчера начал называть её Пиккола.       Это было невозможно не сделать.       Не потому, что она казалась ребёнком. В ней была своя странная древность дара, своя выжившая осторожность, своя тень Орестиса за плечом. Но одновременно в Ирис было что-то, что вызывало не снисходительность, а желание накрыть ладонью от слишком резкого света.       И это было опасно.       Для Вольтури всё, что вызывало желание защищать, становилось либо слабостью, либо собственностью.       Челси решила, что с Ирис это будет и то, и другое.       — Переодеваемся, — сказала она.       Ирис посмотрела на медуз под потолком.       — Они могут остаться?       — Медузы?       — Они не смотрят. Просто плавают.       — Пусть остаются.       — А гелцог?       Челси посмотрела на синего кота.       Кот величественно поднял голову.       — Герцог отвернётся, — сказала Челси.       — Я выше этого, — басом ответил кот и действительно развернулся к стене.       Челси почти засмеялась снова.       К моменту, когда она закончила, Ирис выглядела иначе.       Не древней – до этого было далеко. Не опасной – по крайней мере, не в привычном для Вольтерры смысле. Но уже не случайной девочкой, заблудившейся в замке.       Тёмно-зелёный бархат сделал её кожу ещё белее, волосы – ещё ярче, веснушки – почти золотыми. Плащ лёг на плечи ровно, вышивка у сердца тихо напоминала: Вольтури. Даже её золотые глаза перестали выглядеть просто знаком отступничества; теперь они казались намеренным контрастом, драгоценным нарушением общей палитры.       Ирис смотрела в зеркало, растерянно.       — Я выгляжу… как будто меня пустили в музей после заклытия.       Челси улыбнулась.       — Ты выглядишь достойно.       Ирис посмотрела на неё через отражение.       — Мне не обязательно выглядеть стлашной?       — Не всегда.       — Господин Кайус думает, что обязательно.       Челси на секунду замерла.       Вот это имя в её устах прозвучало почти правильно. Осторожно. Мягко. Слишком внимательно.       — Господин Кайус думает, что страх — полезный инструмент, — ответила она.       Ирис опустила взгляд.       — А вы?       Челси подошла ближе и поправила застёжку у её горла.       — А я думаю, что у каждого дара есть своя форма власти.       Ирис задумалась.       — Даже у котиков?       — Особенно у котиков.       Герцог одобрительно хмыкнул.       Феликс и Деметрий ждали в коридоре .       Феликс прислонился к стене и выглядел так, будто камень был обязан благодарить его за возможность служить опорой. Деметрий стоял рядом, более собранный, более спокойный, с ленивым вниманием, которое у него никогда не исчезало полностью.       Когда дверь открылась, оба повернули головы.       Ирис вышла первой.       Потом Челси.       Синий кот попытался выйти следом.       — Нет, — сказала Челси, даже не оборачиваясь.       Кот басом оскорблённо произнёс:       — Тирания.       Дверь закрылась.       Феликс смотрел на Ирис.       Не слишком долго – не так, чтобы смутить. Но достаточно, чтобы увидеть: новое платье сделало её ещё мягче и одновременно заметнее. Раньше она выглядела как беглянка, которая случайно принесла с собой невероятный дар. Теперь – как маленькая, странная, золотоглазая часть Вольтури.       Не совсем подходящая.       Но уже отмеченная.       — Ну? — спросила Ирис, заметно волнуясь. — Это не слишком… млачно?       Феликс задумчиво осмотрел её с высоты.       — Ты всё ещё похожа на рыжую птичку, но которую кто-то попытался сделать официальной.       Деметрий усмехнулся. Челси строго посмотрела на Феликса.       Ирис задумалась.       — Это плохо?       — Нет, Пиккола. Это, видимо, теперь наш стиль.       Она улыбнулась.       Челси передала Феликсу небольшой список.       — Маршрут. Сначала малый проход, затем восточная галерея. Господа ждут у верхнего выхода. Не позволяйте ей отвлекаться слишком надолго.       — Я здесь, — возмутилась Ирис. — Я всё слышу.       — Вот именно, дорогая. «Здесь» нужно удерживать.       Феликс взял список.       — Принято.       Деметрий открыл путь.       Ирис сделала несколько шагов, потом вдруг остановилась и оглянулась на Челси.       — Спасибо за галделоб.       — Гардероб.       — Галделоб.       — Мы поработаем над этим.       — Да.       Челси смотрела, как она уходит между двумя стражами, и неожиданно поймала себя на очень странной мысли: комната без неё уже сейчас кажется слишком тихой.       Даже с медузами.       Даже с котом.       Из-за двери донеслось басовитое:       — Она забыла карандаш.       Челси закрыла глаза.       — Сверхурочные, — прошептала она. — Я точно затребую сверхурочные.

***

      — Я всё ещё не понимаю, — сказала Ирис, когда они свернули в широкий коридор. — Зачем вы оба идёте со мной внутли замка?       Феликс не стал даже смотреть вниз.       — Приказ.       — Но что со мной тут может случиться?       Деметрий ответил первым:       — В замке? Ничего, если мы будем хорошо работать.       — Но это же Вольтули.       — Именно.       Она нахмурилась.       — Здесь безопасно.       Феликс хмыкнул.       — Для кого?       Ирис открыла рот. Закрыла.       — Для… тех, кто в клане?       — Пиккола, — сказал Феликс с почти нежной усталостью, — ты в клане второй день. Вчера выяснилось, что ты закрыта от дара Аро, Джейн и Алека, можешь спрятать нас под солнцем, сделать шпионов из котиков, картин и занавесок, а твой создатель где-то бегает по миру с идеей вернуть тебя себе. Если ты думаешь, что после этого тебя оставят гулять по замку одну, ты переоцениваешь фаталистичность господ.       Деметрий добавил:       — И недооцениваешь свою ценность.       Ирис смутилась.       — Я не хотела быть ценной так… неудобно.       — Ценность редко спрашивает, удобно ли ей быть, — сказал Деметрий. Она задумалась над этим.       Как всегда, мысль увела её чуть в сторону: взгляд стал мягче, почти расфокусировался.       Феликс щёлкнул пальцами.       — Здесь.       Ирис моргнула.       — Я здесь.       — Докажи.       — Феликс.       — Сколько пальцев?       Он поднял два.       — Два.       — Хорошо.       — Я не ребёнок.       — Ты вчера смотрела глазами птицы и почти врезалась в мою руку.       — Это была очень интересная птица.       — Уверен.       Деметрий, идущий чуть впереди, улыбался почти незаметно.       Ирис ускорила шаг, чтобы идти ближе к нему.       — А сколько вам лет?       Феликс посмотрел на Деметрия.       Деметрий – на Феликса.       Ирис заметила обмен взглядами.       — Это невежливый воплос?       — Не невежливый, — сказал Деметрий. — Просто редкий.       — Почему?       — Потому что в нашем мире возраст часто меряют не годами, а тем, сколько крови ты пережил.       Ирис нахмурилась.       — Это звучит глустно.       — Грустно? — уточнил он.       — Да. Я так и сказала.       Феликс фыркнул.       — Конечно.       Ирис посмотрела на него снизу вверх.       — Вы не хотите отвечать?       — Мне больше двух тысяч лет, — сказал Феликс.       Она остановилась.       Они оба тоже остановились, хотя могли бы просто подождать, пока она догонит.       — Две… тысячи?       — Больше.       — Насколько больше?       — Достаточно, чтобы ты перестала считать на пальцах.       Она посмотрела на его руки.       Потом на свои.       И тихо хихикнула, потом снова стала серьёзной.       — А как вы попали в клан?       Феликс несколько секунд молчал.       Его лицо не стало мрачным. У Феликса вообще редко получалось выглядеть мрачно надолго: в нём было слишком много физической уверенности, прямоты, почти грубой жизненности для существа, давно переставшего быть живым. Но взгляд стал другим. Старше.       — Я был хорош в драке, — сказал он просто. — Очень хорош. Слишком хорош, чтобы меня оставили бегать где попало.       — Они нашли вас?       — Да.       — И вы согласились?       Феликс усмехнулся.       — После того как понял, что отказ будет глупым.       Ирис внимательно смотрела на него.       — Но потом вы остались не из-за стлаха?       Феликс чуть наклонил голову.       Очень медленно.       Вопрос был наивным по форме, но попал неожиданно точно. Деметрий тоже посмотрел на него – с интересом, но без насмешки.       — Потом, — сказал Феликс, — я остался потому, что здесь моё место. Мне дали цель. Врагов. Закон. Семью, если хочешь милое слово.       Ирис не улыбнулась на «милое слово».       Она приняла его серьёзно.       — Я хочу.       — Что?       — Милое слово.       Феликс моргнул.       Деметрий рассмеялся тихо.       — Значит, семью, — сказал Феликс после паузы. — Но если ты передашь кому-нибудь, что я сказал это первым, я буду отрицать.       — Я могу сделать картину с надписью.       — Я сожгу картину.       — Она будет неосязаемая.       — Тогда я сожгу комнату.       Ирис задумалась.       — Это слишком сильно для одной надписи.       — Добро пожаловать в Вольтури.       Она снова улыбнулась, но теперь не расфокусированно, а им.       Феликс вдруг понял, что эта разница уже становится заметной.       — А вы? — спросила она Деметрия. — Сколько вам лет? И почему вы здесь?       Деметрий шёл несколько шагов молча.       — Меньше, чем Феликсу, — сказал он наконец. — Достаточно, чтобы помнить слишком многое. Недостаточно, чтобы считать себя древним рядом с господами.       — Это всё лавно очень много.       — Да.       — Вы сами пришли?       — Почти.       Ирис заинтересованно подняла голову.       Деметрий улыбнулся уголком губ.       — Аро узнал о моём даре. Я умел находить любого. Однажды понял, что меня самого нашли быстрее, чем мне хотелось бы.       — Это испугало?       — Это заинтриговало.       — И вы остались?       — Да.       — Почему?       Деметрий посмотрел на неё.       — Потому что Вольтури – единственное место, где мой дар стал не охотой ради охоты, а частью порядка.       Ирис обдумала это.       — Порядок важен?       — Для тех, кто слишком хорошо умеет искать хаос – да.       Она кивнула, будто поняла не всё, но приняла.       — А если бы вы могли уйти?       Феликс чуть напрягся.       Деметрий посмотрел на неё внимательнее.       — Почему спрашиваешь?       Ирис прижала блокнот к груди.       — Потому что я плишла на десять зим. И все так смотлят, будто это смешно.       В коридоре стало тише.       Феликс не нашёл, что сказать сразу.       Деметрий – тоже.       Потому что это было правдой.       Все действительно смотрели так, будто десять зим были шуткой. Мягкой, очаровательной, детской ошибкой. Ирис ещё не знала – или делала вид, что не знает, – что Вольтури не отпускают редкие дары просто потому, что истёк срок, написанный на пергаменте.       Феликс подумал, что говорить ей это сейчас было бы жестоко.       Деметрий подумал, что не говорить – тоже.       В итоге он выбрал третье:       — Десять лет – долгий срок для того, кто прожил двадцать семь.       Ирис посмотрела на него.       — Но не для вас.       — Нет.       — Значит, я должна сделать так, чтобы за десять зим вы не пожалели?       Феликс тихо сказал:       — Пиккола, они уже не жалеют.       Она смутилась.       — Из-за дара.       — Из-за дара, — согласился Деметрий. Потом, после короткой паузы, добавил: — Пока.       Она не сразу поняла.       Когда поняла, улыбнулась очень осторожно.       — Я посталаюсь быть не только далом.       Феликс вдруг захотел сказать, что, кажется, уже.       Не сказал.       Вместо этого он грубовато кивнул вперёд:       — Пошли. Господа ждут.

***

      Правящая троица ждала у верхнего выхода, ведущего к одной из закрытых галерей, которую люди редко видели и почти никогда – при настоящем солнечном свете.       Аро был в прекрасном настроении.       Это было видно издалека. В его улыбке, в развороте плеч, в том, как он держал руки, будто уже предвкушал редкое представление. Для Аро новый дар всегда был радостью, но дар Ирис был особенным: не просто способность, которую можно поставить рядом с другими, а целый язык.       Новый способ говорить с миром и заставлять мир говорить в ответ.       Маркус стоял рядом, молчаливый, тёмный, как обычно. Но, увидев Ирис, задержал взгляд чуть дольше. Она заметила – и сразу почти споткнулась о собственный шаг, хотя, конечно, не споткнулась по-настоящему.       Кайус стоял у окна.       В настоящем солнечном луче.       И сверкающая кожа его лица, шеи и руки, лежащей на подоконнике, выглядела почти вызывающе. Не как украшение. Как напоминание закона: вот что они есть, когда не прячутся.       Ирис увидела его и заметно притихла.       Кайус увидел её новое платье.       И не сказал ничего.       Но Феликс, стоявший слишком близко, заметил: взгляд Кайуса на секунду задержался у вышитого знака Вольтури на её груди.       Не на лице.       Не на золотых глазах.       На знаке.       И Феликс почему-то решил, что это плохой признак.       Или хороший.       С Кайусом иногда было трудно отличить.       — Синьорина Ирис, — сказал Аро. — Ты выглядишь восхитительно.       Она смутилась мгновенно.       — Спасибо. Это Челси. Я только… стояла.       — Иногда этого достаточно.       — Не для боя, — тихо заметил Кайус.       Ирис повернулась к нему.       — Я не плетендую на бой.       — Это разумно.       Феликс и Деметрий одновременно почувствовали, как воздух стал острее.              Ирис, кажется, тоже.       Но вместо того чтобы обидеться, она кивнула.       — Поэтому у меня есть две тени.       Деметрий слегка улыбнулся.       Феликс приосанился.       Аро рассмеялся:       — Какое точное определение.       Кайус посмотрел на Феликса и Деметрия так, будто напоминал: тени не должны светиться от гордости.       Обе тени стали серьёзнее.       Ирис сделала маленький вдох, собралась и посмотрела на троицу.       — Какие у вас пожелания к иллюзии?       Аро мягко поднял брови.       — Пожелания?       — Да. Вы хотите выглядеть как люди полностью? Или только убрать свелкание? Глаза тоже? Дыхание? Тени? Темпелатулу я не могу сделать настоящей, но могу сделать видимость. Можно добавить маленькие несовелшенства. Люди лучше велят несовелшенствам.       Кайус медленно повернулся к ней.       — Несовершенствам?       Она кивнула, явно оживляясь.       — Да. Слишком идеальные люди пугают. Нужно чуть-чуть. Неловкая складка у глаз. Разный оттенок кожи у пальцев. Мелкие линии на губах. Случайная тень под глазами. Пола… поры, если очень близко. Но не слишком. Иначе будет стланно. Ещё можно сделать дыхание, но лучше не совсем ровное. Люди не дышат красиво всё влемя.       Аро смотрел на неё с почти чистым восторгом.       Маркус – с тихим вниманием.       Кайус – с выражением существа, которому только что подробно объяснили ценность человеческих пор.       — Ты много наблюдала за людьми, — сказал Деметрий за её спиной. Ирис кивнула.       — Они очень сложные. И милые. Иногда липкие. И шумные. Но сложные.       — Липкие? — переспросил Феликс.       — Дети. Часто липкие.       Феликс не нашёл, что ответить.       Аро мягко рассмеялся.       — Сегодня начнём с простого, дорогая. Я собираюсь прогуляться в картинную галерею. Мне любопытно посмотреть на экспозиции при живом свете.       Ирис просияла.       Не как в тронном зале. Не как рядом с Холи. Иначе – так, будто он сказал что-то абсолютно правильное.       — Картины при солнце совсем длугие, — сказала она быстро. — Даже если художник писал при свечах, живой свет всё лавно вытаскивает то, что в краске пляталось. Особенно лак. И старый синий. И золото. Золото иногда выглядит как маленький огонь.       Маркус чуть поднял взгляд.       Кайус заметил, что она снова говорит легче, когда речь о красоте.       Аро заметил, что Маркус слушает.       Феликс заметил, что Ирис перестала смотреть в пол.       Деметрий заметил всё это сразу и решил, что день будет интересным.       — Тогда, — сказал Аро, протягивая к ней руку не для касания, а в жесте приглашения, — подари нам этот маленький огонь.       Ирис кивнула.       Она подошла ближе к солнечному пятну.       Остановилась на границе света и тени.       Сначала посмотрела на Аро. Потом на Маркуса. И, наконец, на Кайуса.       С ним задержалась меньше всего.       Её пальцы поднялись, будто она держала невидимые нити.       Солнце из окна легло на троих древних правителей.       И на этот раз, когда иллюзия скользнула по их коже, комната не удивилась. Но все равно каждый присутствующий почувствовал момент, когда древнее чудо вампирского тела исчезло под её тонким, невозможным слоем.       Сверкание погасло.       Кожа стала кожей.       Аро вдохнул по привычке, которой не нуждался, и эта иллюзия лёгким движением подняла его грудь.       Маркус посмотрел на свою руку.       Кайус – на отражение в стекле.       В окне стоял не сияющий хищник, не разоблачённый солнцем вампир, а бледный, высокий мужчина с синими глазами. Слишком красивый для человека, да. Но уже не невозможный.       Кайус медленно повернулся к ней.       — Держи слой ровно.       Ирис кивнула.       — Да, Кайус.       Имя вышло тихо.       Феликс посмотрел в сторону, чтобы скрыть выражение лица.       Деметрий сделал вид, что изучает потолок.       Аро улыбался так, будто день уже оправдал все его ожидания.       Ирис, кажется, сама поняла, что произнесла имя без титула, и мгновенно смутилась.       — Плостите. Господин Кайус.       — Поздно, — мягко сказал Аро. — Мы все слышали.       Кайус бросил на брата взгляд.       Ирис стала совершенно неподвижной.       Маркус вдруг тихо произнёс:       — Свет ждёт.       И это спасло её лучше любого щита.       Аро развернулся к галерее.       Феликс и Деметрий заняли места по обе стороны от Ирис.       Кайус сделал шаг первым в солнечный проход.       И впервые за многие века солнце коснулось Вольтури – а мир, если бы смотрел, не увидел бы ничего, кроме трёх древних аристократов, маленькой рыжей девушки в тёмно-зелёном бархате и двух слишком внимательных теней за её спиной.       Ирис шла между ними. Очень стараясь быть здесь.       Настоящее солнце стояло над Вольтеррой, заливало крыши, камень, узкие улицы, человеческие лица, витрины, фонтаны и старые стены таким спокойным дневным светом, будто никогда не существовало ни тайны, ни закона, ни голода, ни созданий, которым положено было принадлежать ночи.       И Вольтури шли под ним.       Аро – впереди, с выражением почти праздничным.       Маркус – рядом, безмолвный, но сегодня не совсем отсутствующий.       Кайус – чуть в стороне, белокурый, холодный, с лицом человека, которому солнце было не подарком, а вызовом, принятым из чистого упрямства.       Феликс, Деметрий и ещё несколько стражей держались вокруг плотным, но не очевидным кольцом. Человеческие глаза увидели бы богатую частную экскурсию: старые аристократы, охрана, молодая рыжеволосая девушка в тёмно-зелёном платье, возможно родственница, возможно помощница, возможно странная юная художница, которую взяли с собой из каприза.       Люди не видели главного.       Не видели мраморной кожи.       Не видели алого взгляда.       Не видели, как под тончайшим слоем иллюзии скрывается не человеческая красота, а нечто куда более древнее и хищное.       Ирис шла между Феликсом и Деметрием и держала их всех.       Не руками.       Вниманием.       Слой человеческой личины лежал на каждом из них по-разному. Не грубой маской, не одинаковым обманом – тонкой, живой подстройкой. У Аро кожа казалась чуть теплее, чем была, у глаз появились мягкие линии, губы приобрели естественный оттенок. У Маркуса – лёгкая тень усталости под глазами, очень человеческая, почти болезненная. У Кайуса – бледность оставалась бледностью, но переставала быть невозможной; его лицо стало таким, какое люди могли бы счесть аристократически холодным, а не нечеловечески совершенным.       Феликс под её иллюзией выглядел всё равно слишком большим.       Ирис, кажется, поняла это сразу и добавила ему мелких человеческих несовершенств: крошечную неровность на переносице, более грубую текстуру кожи на костяшках пальцев, тёплый оттенок на губах, тень от щетины, которой у вампира не могло быть. От этого он стал похож не на статую, а на опасного мужчину, которому просто лучше не переходить дорогу.       Деметрий получил вид почти безупречный, но не невозможный: спокойное лицо, тёмные глаза, чуть загорелая кожа, мягкая тень у скул. Ирис, не спрашивая, сделала его таким, каким человеческий взгляд охотно поверил бы следящему, внимательному, красивому и совершенно неслучайному человеку.       — Ты сделала меня менее красивым, чем обычно, — тихо заметил Феликс, когда они вышли на открытую улицу.       Ирис, не отрывая взгляда от дороги, прошептала:       — Я сделала вас более плавдоподобным.       — Это оскорбление?       Деметрий бросил на него короткий взгляд.       — По-моему, диагноз.       Ирис тихо хихикнула.       Звук был очень маленький, почти спрятанный в солнечном шуме Вольтерры: шаги людей, далёкие голоса, шелест одежды, скрип вывески, глухой стук колёс по камню. Но Кайус услышал.       Разумеется, услышал.       И почему-то это стало ещё одной деталью, которую хотелось вырвать из дня и рассмотреть отдельно: она смеётся рядом с ними. С Феликсом и Деметрием. Слишком легко. Слишком доверчиво. Спустя меньше суток после того, как вошла в их зал с глазами испуганной беглянки.       Это было неразумно.       Она была неразумна.       Кайус почти с облегчением ухватился за это слово.       Неразумна – значит, требуются правила.       Неразумна – значит, требуется наблюдение.       Неразумна – значит, Феликс и Деметрий должны стоять рядом. Значит, запрет выходить одной был не прихотью, не резкостью, не тем более чем-то личным, а очевидной необходимостью.       И всё же, когда прохожий мужчина лет сорока задержал взгляд на рыжих волосах Ирис чуть дольше, чем требовала случайность, Кайус повернул голову.       Мужчина тут же отвёл глаза.       Не потому, что понял, что рядом идут вампиры.       Потому что даже под человеческой личиной Кайус умел смотреть так, что смертные вспоминали: их жизнь – вещь мягкая.       Аро заметил.       И улыбнулся.       Но ничего не сказал.

***

      Галерея была закрыта для них заранее.       Официально – частный просмотр для иностранных коллекционеров, оплативших достаточно, чтобы персонал улыбался, не задавал лишних вопросов и держался на почтительном расстоянии. Двери открыли за несколько минут до их прибытия. Внутри пахло лаком, деревом, старой бумагой, нагретым камнем и человеческой нервозностью.       Ирис вдохнула.       Не потому, что ей было нужно.       Потому что, кажется, не могла иначе.       — Ой, — выдохнула она почти беззвучно.       Феликс наклонился к Деметрию:       — Мы вошли в здание или в храм?       Деметрий, наблюдая, как Ирис буквально замерла на пороге первого зала, ответил:       — Для неё, кажется, разницы нет.       Галерея действительно была хороша.       Не самая большая в Италии, не самая знаменитая, не та, куда стекались бы толпы туристов, но частная, дорогая, с умной подборкой старых мастеров, несколькими редкими полотнами и отдельным залом для временной экспозиции. Солнечный свет попадал внутрь через высокие окна и частично через стеклянный потолок в одном из залов, ложился на картины осторожно, не прямым ударом, а рассеянным сиянием.       Для людей это был красивый день.       Для Аро – событие.       Он остановился перед первым полотном и долго смотрел.       Не на сюжет даже. На поверхность. На то, как свет раскрывает трещинки старого лака, как золотистый отблеск скользит по тёмному фону, как человеческий художник, умерший века назад, всё ещё заставляет краску держать дыхание.       Аро был существом прикосновения.       Он познавал чужие жизни через кожу, чужие тайны – через ладони, чужие мысли – через один миг контакта. Картины всегда были для него особым удовольствием: закрытые жизни без кожи. Молчаливые умы, которые нельзя прочитать, но можно истолковывать бесконечно.       Теперь рядом с ним стояла девочка, способная сделать эти молчаливые умы живыми.       Он почти чувствовал, как будущее вытягивается перед ним длинной галереей.       Картины, которые дышат.       Портреты, которые поворачивают головы.       Пейзажи, где меняется погода.       Сцены, которые повторяют себя по кругу или отвечают на взгляд.       Полотна, через которые Вольтури смотрят на мир.       Полотна, через которые мир, сам того не зная, смотрит на Вольтури.       Ирис стояла рядом, но не совсем рядом.       Физически – да, в нескольких шагах, между Феликсом и Деметрием.       Вниманием – уже в картинах.       Это заметили все стражи.       Сначала она просто смотрела. Широко раскрытыми золотыми глазами, с таким жадным, почти голодным восхищением, какого в ней не было даже рядом с человеческим праздником Холи. Потом её взгляд начал двигаться быстрее: от рамы к мазку, от складки ткани на портрете к маленькой трещине в углу, от света на нарисованной руке к настоящему свету на стене рядом.       — Она сейчас опять уйдёт, — пробормотал Феликс.       — Уже уходит, — сказал Деметрий.       Ирис услышала только краем внимания.       — Я тут, — сказала она машинально.       — Это не доказательство, — ответил Феликс.       — Два пальца, — не глядя, сказала она.       Он посмотрел на свою поднятую руку, где действительно показывал два.       — Ладно. Улучшается.       Кайус шёл позади Аро и видел всё.       Видел, как её глаза иногда чуть темнеют от концентрации – не сильно, не опасно, но достаточно, чтобы напомнить: она питается неправильно. Видел, как Феликс всё время стоит на полшага ближе, чем нужно. Видел, как Деметрий будто не смотрит на неё, но на самом деле отслеживает каждое движение её плеч.       И видел, как Ирис, проходя мимо стены, почти незаметно пошевелила пальцами.       На обоях появился новый элемент.       Крошечный завиток орнамента.       Настолько естественный, что человеческий смотритель не заметил бы его никогда. Может быть, решил бы, что он был там всегда. Но Кайус видел, как завиток родился из воздуха и лёг между настоящими линиями узора.       — Ирис, — сказал он.       Она вздрогнула.       Феликс тоже мгновенно напрягся. Деметрий посмотрел на стену и понял.       Ирис медленно повернулась.       — Да?       Кайус смотрел не на неё, а на орнамент.       — Что это?       Она проследила за его взглядом.       Сразу смутилась.       — Маленькое окошко.       — Без разрешения?       Ирис прижала блокнот к груди.       — Я… это не покои. Это галелея. И она пустая сейчас. Я думала…       — Ты думала.       От этих двух слов она стала совсем тихой.       Аро, всё ещё рассматривавший картину, повернулся к ним с мягким интересом.       — Что случилось?       Кайус не ответил сразу.       Ответила Ирис, быстро, виновато, слова почти налезали друг на друга:       — Я оставила миклоиллюзию на обоях. Чтобы потом можно было смотлеть сюда. Не на людей. На калтины. Иногда я возвращаюсь в места, где мне было класиво. Это не шпион. То есть технически может быть шпион, но я не хотела шпионить. Я только… я хотела потом снова сюда.       Феликс молчал.       Деметрий тоже.       Кайус смотрел на неё.       Она действительно не понимала масштаб нарушения так, как понимал бы любой их страж. Для неё это было не «оставить наблюдателя». Это было как положить закладку в книгу. Как оставить камешек на тропе, чтобы вернуться к красивому виду. Как сказать месту: я была здесь, мне понравилось, я хочу помнить дорогу обратно.       И именно это делало её опасной.       Не злой умысел.       Привычка.       Аро подошёл ближе.       — Покажи.       Ирис моргнула.       — Что?       — Как выглядит это маленькое окошко.       Она неуверенно подняла руку.       В стене возникло маленькое окошко, в котором отразился зал с другой стороны – картины, солнечная пыль, плечо Феликса, край рукава Аро.       — Оно не будет смотреть всё время, — сказала Ирис тихо. — Только если я загляну. Или если я вложу плогламму, но я не вложила. Честно.       Аро смотрел на орнамент с восхищением, которое почти невозможно было скрыть.       Кайус смотрел на Ирис.       — Ты оставила ещё?       Она замялась.       Это было достаточно.       Феликс медленно повернул голову.       — Пиккола.       — Только одну божью коловку.       Деметрий прикрыл глаза.       — Божью коровку, — автоматически поправил он.       — Да. Её.       — Где?       Ирис указала на раму соседней картины.       На золотом изгибе сидела маленькая божья коровка.       Очень убедительная.       Она чуть пошевелила лапками.       Феликс наклонился к ней.       — Она смотрит на меня?       — Сейчас нет.       — А может?       — Ну… да.       — Разумеется.       Аро рассмеялся тихо.       — Какая поразительная естественность применения дара.       Кайус повернулся к нему.       — Поразительная безответственность.       — И то, и другое, брат.       Ирис выглядела совсем несчастной.       — Я могу убрать.       Аро поднял руку.       — Нет.       Кайус резко посмотрел на него.       — Аро.       — Нет, — повторил тот мягко, но уже с властью. — Оставь, Ирис. Но после возвращения в замок ты внесёшь обе иллюзии в список. С местом, формой и назначением.       Она кивнула с искренним облегчением.       — Да. Конечно. Спасибо.       Кайус понял, что Аро сделал правильно.       И это раздражало сильнее.       Запретить ей совсем – значило бы заставить прятать. А Ирис, как выяснялось, прятать умела лучше большинства. Гораздо лучше, чем соблюдать чужую логику. Регистрация, разрешение, правила – вот что могло превратить её привычку исчезать в систему, которой можно управлять.       Рационально.       Абсолютно рационально.       И всё же, когда божья коровка снова пошевелилась на раме, Кайусу захотелось раздавить её пальцами.       Не потому, что она шпион.              Потому что это была ещё одна часть Ирис, оставленная там, где её настоящей не было.       Дальше было хуже.       И лучше.       Ирис оживала в галерее так, как не оживала даже в своих покоях. Она почти забывала бояться. Подходила к картинам ближе, но не слишком близко. Шептала что-то себе под нос – иногда на греческом, иногда на итальянском, иногда на странной смеси языков и собственного ломаного «р». Замирала перед маленькими деталями, которые остальные заметили бы разве что из вежливости к искусству.       — Смотлите, — однажды сказала она Маркусу, забыв, что обращается к одному из трёх правителей мира. — Вот тут художник сначала хотел сделать тень глубже, но потом пеледумал. Видите? Под лаком остался холодный слой.       Маркус подошёл.       Феликс мгновенно сдвинулся так, чтобы между Ирис и открытым пространством оставался он.              Кайус это увидел.       Конечно, увидел.       Маркус смотрел на место, которое она показывала.       — Вижу.       Ирис улыбнулась.       — Это как плиятная ошибка. Она осталась, хотя её плятали.       Маркус долго молчал.       Потом сказал:       — Иногда скрытое держит картину лучше видимого.       Ирис посмотрела на него с таким восторгом, будто он подарил ей не фразу, а целый новый зал.       Кайус отвёл взгляд первым.       Потому что если продолжит смотреть, придётся признать, что его раздражает не разговор.       Его раздражает то, что она смотрит на Маркуса без страха.       Следующие десять минут он не говорил.       Аро покупал картины.       Одна за другой.       Не жадно, не торопливо, но с той спокойной уверенностью, с которой Вольтури забирали то, что решили забрать. Галерист, приглашённый сопровождать их, сначала держался профессионально, потом всё больше сиял от перспективы сделки. Для него это был удачный день: несколько старых полотен, редкая покупательская щедрость, частный коллекционер с безупречным вкусом.       Он не знал, что стоит рядом с королём вампиров под человеческим лицом, созданным маленькой рыжей девушкой с золотыми глазами.       Ирис слушала обсуждение цен почти рассеянно, пока Аро не сказал:       — Это тоже. И тот пейзаж. Да, и портрет в малой раме.       Она резко повернулась к нему.       — Вы покупаете их?       — Разумеется.       — Все?       — Несколько, дорогая.       — Зачем?       Аро посмотрел на неё так, будто ждал именно этого вопроса.       — Я хочу создать в замке отдельную галерею живых полотен.       Ирис замерла так резко, что Феликс на мгновение решил – слой сейчас собьётся. Но ничего не изменилось. Человеческая личина Аро оставалась безупречной, дыхание продолжало имитировать жизнь, тени лежали правильно. Иллюзия больше не нуждалась в ней. И от этого, пожалуй, становилась ещё тревожнее: девочка могла отвлечься, испугаться, даже уйти мыслями в другую страну, а созданная ею ложная реальность продолжала спокойно существовать сама по себе.       — Я предоставлю тебе полную творческую свободу, — сказал Аро. — В рамках разумного, конечно. Полотна, которые ты выберешь. Сюжеты, которые сочтёшь достойными движения. Возможно, отдельные залы – эпохи, страны, сны, воспоминания. Я хочу увидеть, что ты сделаешь, когда тебе не придётся прятать дар в карманах и на чужих стенах.       Феликс увидел, как у Ирис вспыхнули глаза.       Не иллюзией.       По-настоящему.       Золотые, яркие, почти детски предвкушающие.       Она даже поднялась на носки, хотя это ни на сантиметр не могло сделать её значительнее рядом с ними.       — Плавда?       — Да.       — Полная свобода?       — Творческая, — уточнил Кайус холодно.       Ирис тут же кивнула.       — Да. Конечно. Я могу сделать зал с морем. Или с окнами, где погода меняется по влемени дня. Или портлеты, которые не будут говолить, если их не сплосят. Или будут, если вы захотите. Но тогда нужно написать им халактер. Не слишком сложный, иначе они начнут спорить между собой, и это… ну… иногда шумно.       Аро медленно улыбался.       — Портреты спорят между собой?       — Если плохо вложить плогламму, да.       Феликс пробормотал:       — Значит, герцог не случайность.       Ирис сделала вид, что не услышала.       — Ещё можно сделать, чтобы некоторые калтины показывали не одно и то же, а менялись. Например, днём пейзаж, ночью другой. Или чтобы пли пликосновении или приближении… чтобы они откликались. Или чтобы маленькие детали жили отдельно. Рыбы. Птицы. Пыль в свете. Это очень важно, пыль делает свет настоящим.       Маркус смотрел на неё.       И сейчас даже Кайус не мог отрицать: она была красива.              Не так, как вампирши, которых он видел веками. Не опасной совершенной красотой, не выверенной холодной симметрией, не кровавой эстетикой хищника. Ирис была красива в движении мысли. В том, как забывала бояться, когда говорила о том, что любит. В том, как её руки рисовали в воздухе ещё не созданные картины. В том, как золотые глаза отражали не голод, а идею.       Нелепо.       Опасно.       Отвлекающе.       Кайус почти с удовольствием подумал, что её восторг может сделать иллюзии не идеальнее. Значит, его раздражение оправданно.       — Как только мы велнёмся в замок, — сказала Ирис быстро, сияя, — я слазу займусь. Можно? Я не испорчу полотна. Иллюзия не тлогает мателию, только ложится повелх. Я сначала сделаю эскизы. Или нет, сначала посмотрю все комнаты. Или сначала список. Нет, сначала легистлация котиков. Потом комнаты. Потом эскизы. Или…       — Дыши, — сказал Деметрий.       Она послушно вдохнула.       Феликс посмотрел на него:       — Ты понимаешь, что ей не нужно?       — Но помогает.       Ирис кивнула:       — Помогает.       Аро выглядел так, будто только что получил не просто нового члена клана, а целый театр, который сам просится за работу.       — Не торопись, дорогая, — сказал он. — У нас впереди десять зим.       Ирис улыбнулась.       — Это много.       Никто из Вольтури не ответил.       Потому что для всех, кроме неё, это было почти ничто.       Они перешли в следующий зал.       Именно там это случилось.       Не драматично. Не опасно. Почти смешно – если бы не реакция.       Ирис шла рядом с Феликсом, чуть позади Аро, всё ещё мысленно, кажется, перестраивая будущую галерею живых полотен. Её взгляд скользил по стенам, но не фокусировался на них. Она смотрела не на настоящий зал, а на тот, который уже строился в её голове: картины, ожившие море, пыль в свете, говорящие портреты, зал ночных окон, может быть, маленькая звезда для Маркуса, если он позволит.       Слой иллюзии на всех держался.       Ровно.       Но сама Ирис начала уходить.       Феликс заметил раньше, чем она подошла к стене.       Опять.       На этот раз там не было колонны. Была белая перегородка между двумя экспозиционными нишами. Никакой настоящей опасности, конечно. Она вампир. Мрамор. Рефлексы. В худшем случае тихо коснулась бы стены плечом.       Феликс всё равно мягко положил ладонь ей на плечо.       Не схватил.       Не дёрнул.       Просто удержал.       Ирис остановилась мгновенно.       Под его ладонью она была холодная, твёрдая, абсолютно вампирская. И всё равно казалась такой маленькой, что Феликс почти убрал руку сразу, испугавшись не повредить – это было невозможно, – а напугать.       — Стена, — сказал он негромко.       Ирис моргнула.       Посмотрела на белую перегородку прямо перед собой.       — Ой.       — У тебя богатые отношения с архитектурой.       Она смутилась ужасно.       — Плостите.       — Я не стена. Извиняйся перед ней.       Она подняла глаза на него и, кажется, не сразу поняла, шутит ли он.       Потом тихо хихикнула.       — Плости, стена.       Деметрий, шедший с другой стороны, едва слышно рассмеялся.       Аро обернулся с улыбкой.       Маркус посмотрел на руку Феликса на её плече, потом на лицо Ирис.       Кайус тоже посмотрел.       И что-то в нём ударило так резко, что на мгновение солнечная галерея стала холоднее под кожей.       Обжигающе ледяная игла.       Не мысль даже.       Инстинкт.       Чужая ладонь на её плече.       Феликс держал её правильно. Осторожно. Мягко. Слишком мягко для огромного существа, которое могло одной рукой оторвать голову большинству врагов. Он не сжал, не присвоил, не сделал ничего, кроме того, что должен был сделать сопровождающий: не позволил ценному члену клана войти в стену посреди человеческой галереи.       Рационально.       Уместно.       Приказано.       Кайус сам настоял на сопровождении.       И всё же на долю секунды ему захотелось, чтобы Феликс убрал руку.       Немедленно.       Феликс почувствовал взгляд.       Конечно, почувствовал.       Он был слишком стар, слишком опытен и слишком близко служил троице, чтобы не распознать такой холод за спиной.       Рука исчезла с плеча Ирис почти сразу.       Не резко — Феликс не был идиотом. Но достаточно быстро, чтобы Кайус заметил: приказ не прозвучал, а его уже выполнили.       Ирис этого не поняла.       Она всё ещё смущённо смотрела на стену и, кажется, на полном серьёзе пыталась не смотреть виновато.       — Я не часто вхожу в стены, — сказала она тихо.       Феликс, уже без руки на её плече, ответил:       — Это радует.       — Чаще в двери.       Деметрий закрыл глаза.       — Пиккола.       — Шучу, — быстро сказала она. Потом подумала. — Почти.       Аро рассмеялся.       Кайус – нет.       Он смотрел на её плечо.       Там, где только что лежала ладонь Феликса, не осталось следа. Не могло остаться. Вампирская кожа не хранила тепло чужой руки, не краснела, не мялась под пальцами.       Но Кайус всё равно видел это место.       И это было крайне нерационально.       Значит, нужно было найти рациональное объяснение.       Её рассеянность опасна.       Она удерживает слой на нескольких вампирах, но теряет внимание к телу.       В человеческом пространстве это может вызвать подозрения.       Если она споткнётся, врежется, разрушит камень, люди увидят лишнее.       Феликс поступил правильно.       Но допускать повторения нельзя.       Вот.       Просто.       Кайус подошёл ближе.       Ирис сразу почувствовала.       Её смех угас, плечи выпрямились, взгляд поднялся – не полностью, только до его подбородка. Даже под человеческой личиной, даже среди картин и солнечного света, она реагировала на него иначе, чем на остальных.       — Если ты не способна идти и удерживать иллюзию одновременно, — сказал он, — скажи.       Ирис замерла.       Феликс едва заметно напрягся.       Деметрий перестал улыбаться.       Аро наблюдал с опасно мягким интересом.       — Я способна, — тихо сказала Ирис, — Мне не нужна для этого концентлация.       — Тогда смотри, куда идёшь.       Она кивнула.       — Да, господин Кайус.       Кайус холодно посмотрел на неё ещё секунду, потом отвернулся к картине на стене, будто разговор был закончен.       Он не видел, как Ирис на мгновение прикрыла пальцами место на блокноте, будто вместо плеча Феликс коснулся именно его.       Но Деметрий видел.       Феликс тоже.       Они переглянулись.       Совсем коротко.       И оба, независимо друг от друга, пришли к одному выводу: если даже мягкое прикосновение к плечу вызвало у Кайуса такой взгляд, то сопровождение Ирис будет куда сложнее, чем казалось утром.       Аро выбрал ещё две картины.              Одну – небольшой ночной пейзаж, почти весь в сине-чёрных тонах, с одинокой фигурой у воды.       Вторую – портрет молодой женщины в золотистом платье, написанный с такой мягкой грустью, что Ирис долго стояла перед ним молча.       — Она не хотела сидеть для портрета, — сказала она вдруг.       Галерист, стоящий в стороне, вежливо улыбнулся, не понимая, к кому обращены слова.       Аро понял.       — Почему ты так думаешь?       Ирис наклонила голову.       — Плечи. И вот тут… — она показала, не касаясь полотна, на линию губ, — художник хотел сделать её спокойной, но она была злой. Или обиженной. Или ей было скучно. Но он всё равно видел, что она класивая. Поэтому написал грусть, потому что так приличнее. Маркус посмотрел на портрет.       — Возможно.       — Можно я потом попробую? — спросила Ирис.       — Оживить её? — уточнил Аро.       — Не её. Я не знаю её. Это будет не она. Только то, что я пойму из калтины. Маленькая велсия. Аккуратная. Чтобы не обидеть.       Аро был почти счастлив.       — Разумеется.       Кайус смотрел на неё.       Снова это.       Даже иллюзия для неё имела этику. Не человеческую, не вампирскую – свою. Она могла создать говорящий портрет, могла вложить программу, характер, реакцию, движение, но переживала, что «обидит» женщину, которая умерла, вероятно, столетия назад и от которой осталась только краска.       Глупость.       Нежность.       Бессмысленная, невозможная, опасная нежность.       И почему-то, когда она говорила так, Кайусу хотелось не высмеять её, а запретить кому-либо ещё слышать это.       Последний зал был залит солнцем сильнее остальных.       Ирис вошла туда осторожно, теперь явно стараясь смотреть под ноги. Это выглядело настолько старательно, что Деметрий отвернулся, чтобы не улыбнуться. Феликс держался рядом, но руки больше не поднимал.       Кайус заметил и это.       Ирис открыла рот, чтобы ответить, но Аро мягко вмешался:       — Сегодня этого достаточно.       Она мгновенно повернулась к нему.       — Но я могу ещё.       — Мы знаем, дорогая.       Ирис, кажется, не сразу поняла, что это не сомнение, а признание.       Аро протянул ей руку – не касаясь.       — Ты подарила нам очень многое для первого выхода. Остальное оставим на завтра.       Завтра.       Слово прозвучало так просто.       Но для Ирис, которая, судя по всему, привыкла жить рывками, побегами, окнами в чужие праздники и временными убежищами, оно снова оказалось чем-то новым. Завтра в замке. Завтра с ними. Завтра не как цель побега, а как расписание.       Она кивнула.       — Тогда, когда мы велнёмся, я начну с галелеи?       — После списка удалённых иллюзий, — сказал Кайус.       Ирис опустила голову.       — После списка.       — И после охоты, — добавил он.       Она замерла.       — Я охотилась десять дней назад.       — Значит, после списка, галереи и охоты, — произнёс Кайус. — Или до.       Феликс чуть кашлянул.       Деметрий смотрел куда-то в окно.       Аро улыбался так, будто наблюдал не приказ, а очень тонкий эксперимент.       Ирис прижала блокнот к груди.       — На животных.       — Разумеется, — сказал Аро мягко, прежде чем Кайус успел ответить иначе. — На сегодня — согласно условиям.       Кайус бросил на него взгляд.       Аро встретил его безмятежно.       Маркус молчал, но его внимание было здесь.       Ирис выдохнула.       — Спасибо.       Кайус снова почувствовал раздражение.       Ему не нравилось, что она благодарит за позволение сохранять слабость.       Не нравилось, что Аро ей это позволил. Не нравилось, что Маркус молчаливо поддерживал. Не нравилось, что Феликс уже готов таскать её на охоту, как младшую сестру, которая сама забудет дорогу к лесу, потому что увидит красивого мотылька.       Больше всего ему не нравилось, что, если бы Аро не вмешался, он сам, возможно, всё равно не заставил бы её сегодня.       Не здесь.       Не после того, как она простояла под солнцем, удерживая на них человеческую кожу.       Это было не милосердие.       Это была оценка ресурса.       Ресурс нельзя перегружать в первый день.       Кайус почти успокоился на этой формулировке.       Почти.       Когда они вышли из галереи, солнце стояло уже ниже, но город всё ещё был живым и ярким.       — Сними слой, когда войдём, — приказал Кайус.       Ирис кивнула.       — Да.       — Не раньше.       — Я понимаю.       Она действительно понимала.       Это было видно.       И всё равно, проходя мимо последней стены галереи, очень быстро и почти незаметно пошевелила пальцами.       Деметрий заметил первым.       — Ещё одна?       Ирис застыла.       Феликс посмотрел на стену.       — Где?       Она виновато указала на крошечный узор на углу рамы: маленький золотой завиток, похожий на случайную декоративную петельку.       Кайус медленно повернул голову.       Ирис быстро сказала:       — Я внесу в список.       — Ты невыносима, — произнёс он.       Она опустила глаза.       — Плостите.       Феликс и Деметрий одновременно напряглись – не сильно, но достаточно, чтобы Кайус заметил. Ирис восприняла слово слишком буквально. Не как раздражённое замечание, а как оценку, к которой, возможно, привыкла раньше.       Аро мягко сказал:       — Внесёшь в список, дорогая.       Ирис кивнула.       — Да.       Кайус молчал до самого входа в закрытый проход, ведущий обратно в замок.       Только когда человеческая улица осталась позади, когда дверь закрылась, когда последний солнечный луч исчез за камнем, Ирис повела рукой.       Человеческие лица сошли с них, как вода.       Сначала с Аро – кожа снова стала мраморной, алые глаза ярче, красота невозможнее. Потом с Маркуса. Потом с Кайуса. Феликс, Деметрий и остальные стражи тоже вернулись к себе настоящим: холодным, древним, нечеловеческим.       Аро повернулся к ней.       — Отдохни час. Затем список. Затем, если останутся силы, можешь начать наброски для будущей галереи.       Ирис мгновенно выглянула из-за блокнота.       — Плавда?       — Правда.       — Я могу сделать эскизы уже сейчас.       — Час, — сказал Кайус.       Она повернулась к нему.       — Но…       — Час.       Ирис закрыла рот.       Несколько секунд смотрела на него с тихим, упрямым желанием спорить.       Потом кивнула.       — Посмотрим, господин Кайус.       Феликс приготовился к грозе.       Деметрий тоже.       Но Кайус только посмотрел на неё долгим, холодным взглядом.       И ничего не сказал.       Аро, явно наслаждаясь этим почти неприлично, отвернулся первым.       — Феликс, Деметрий. Проводите Ирис в покои.       — Да, господин, — сказал Деметрий.       Феликс кивнул.       Ирис сделала шаг, потом вдруг обернулась к Аро.       — Спасибо за калтины.       — Это я должен благодарить тебя, дорогая.       Она смутилась.       — Я ещё ничего не сделала.       Аро улыбнулся.       — Именно поэтому я так предвкушаю.       Её глаза снова вспыхнули.       Ярко. Живо. По-настоящему.       Кайус подумал: ресурс мотивирован.       И почти сразу понял, как жалко звучит эта попытка назвать её восторг ресурсом.       Ирис ушла между двумя тенями.       Феликс теперь шёл так близко, что мог поймать её, даже если вампир действительно каким-то невозможным образом споткнётся.       Деметрий что-то тихо сказал ей, и она хихикнула.       Кайус стоял в каменном проходе, снова настоящий, снова скрытый от солнца, снова в мире, где всё было таким, каким должно быть.       И всё же город за дверью уже был другим.       Потому что теперь он знал, каково это – идти по нему днём и не быть разоблачённым.       А замок будет другим.       Потому что где-то в его сердце скоро появится галерея живых полотен, созданная маленькой золотоглазой вампиршей, которая забывает смотреть под ноги, оставляет божьих коровок на рамах и думает, что десять зим – это много.       Кайус медленно сжал пальцы.       На этот раз камень под рукой не треснул.       Он контролировал силу.       Всегда контролировал.       Именно поэтому мысль, пришедшая следом, была особенно неприятной:       Ирис контролировать будет куда сложнее.