Ирис.Солнце Вольтерры

      За две недели Вольтерра успела привыкнуть к тому, к чему, по мнению большинства её обитателей, привыкать было совершенно невозможно.       К синему рогатому коту, который иногда появлялся на верхних галереях и басом комментировал чужие наряды.       К маленьким иллюзорным птицам, сидящим на рамах картин, но не являющимся шпионами – по крайней мере, зарегистрированным списком Ирис и под неодобрительным контролем Деметрия.       К божьей коровке на углу зеркала в западном коридоре, которая однажды, после третьего вопроса Феликса «ты точно не шпион?», развернулась и молча показала ему крошечный иллюзорный язык.       К тому, что в обсидиановых покоях по потолку плыли медузы, в одной из ниш спала трёххвостая лиса, а на подоконнике стоял крошечный иллюзорный маяк, раз в час подающий световой сигнал никому.       К Ирис Вольтури.       Она всё ещё звучала странно рядом с этим именем.       Маленькая. Рыжая. Золотоглазая. С тонкими руками, с картавым голосом, с привычкой благодарить стены, если её вовремя остановили от столкновения с ними, и с даром, из-за которого Аро последние семь дней пребывал в состоянии почти чистого, сияющего восторга.       За неделю Ирис оживила четыре картины.       Не полностью. Не так, как обещала сделать потом, когда «лучше поймёт их халактер». Пока – осторожно. В одном пейзаже теперь медленно плыл туман над водой. В другом ветер шевелил траву, не касаясь настоящей рамы. На портрете женщины в золотистом платье свет чуть менялся в течение дня, и иногда казалось, что уголок её губ дрогнул, но Ирис всякий раз смущённо уверяла, что «это только пелвый слой, она ещё не говолит».       Аро приходил смотреть каждый день.       Маркус – через день.       Кайус не приходил.       По крайней мере, не так, чтобы Ирис видела.       Феликс однажды заметил его в дальнем конце коридора, неподвижного, как тень у колонны. Кайус смотрел не на картины. На Ирис. Точнее, на то, как она сидела на полу перед одной из рам, в новом рабочем платье, с карандашом за ухом, и тихо спорила с нарисованной чайкой о том, насколько драматично должна кричать птица в морском пейзаже.       Феликс тогда ничего не сказал.       Даже Деметрию.       Некоторые вещи в Вольтерре лучше было замечать молча.       Сейчас Ирис работала в коридоре перед будущей галереей живых полотен. На полу вокруг неё лежали листы с эскизами, маленькие баночки с человеческими красками – совершенно бесполезными для иллюзии, но Ирис утверждала, что ей «нужно думать руками», – несколько новых рам и один почти настоящий иллюзорный еж, который изредка перекатывался клубком и мешал Феликсу стоять.       — Я говорю, — вещал Феликс, сложив руки на груди и глядя на большое полотно, где пока был только неподвижный лес, — туда нужно добавить гигантскую змею.       Ирис, сидящая на полу прямо перед картиной, даже не обернулась.       — Нет.       — Почему?       — Это тихий лес.       — Змеи бывают тихие.       — Гигантские?       — Если очень стараются.       Деметрий, прислонившийся к стене чуть дальше, не поднимая глаз от карты, произнёс:       — Феликс, если ты снова предложишь гигантскую змею в пейзаж для       Маркуса, я внесу это в официальный отчёт.       — Как проявление художественного вкуса?       — Как тревожный симптом.       Ирис тихо хихикнула.       Смех у неё за неделю стал чуть свободнее. Всё ещё осторожный, будто она каждый раз проверяла, можно ли, но уже не такой испуганный, как в первый день. Феликс гордился этим бессовестно и никому не признавался.       — Холошо, — сказала она. — Не змею.       — Дракона?       — Феликс.       — Маленького.       — Нет.       — Совсем маленького. Вот такого, — Он показал двумя пальцами размер, совершенно невозможный для дракона и совершенно неприлично похожий на размер самой Ирис по сравнению с ним.       Она обернулась, прищурилась и, не говоря ни слова, махнула рукой.       На нижней ветке нарисованного дерева появился крошечный дракончик.       Пухлый. С короткими крылышками. В золотистых очках.       Он сел, открыл маленькую книгу и с видом полного презрения отвернулся от Феликса.       Деметрий посмотрел на него.       — Похож.       Феликс прищурился.       — Это оскорбление?       Ирис, не выдержав, засмеялась звонче.       — Он очень умный.       — Теперь точно оскорбление.       Дракончик на ветке поднял голову и фыркнул крошечным облачком зелёного дыма.       Феликс рассмеялся.       Именно в этот момент к ним подошла Челси.       Она появилась почти бесшумно, хотя в этом коридоре скрыться от Деметрия было бы трудно даже Афтону. Сегодня на ней было тёмное платье с тонким красным шитьём у рукавов, лицо – спокойное, как всегда, но взгляд сразу остановился на Ирис.       А потом на её глазах.       За неделю, прошедшую с охоты, золото в них изменилось.       Не сильно, если смотреть человеческим взглядом. Но здесь людей не было. Феликс заметил ещё утром: глаза Ирис уже не были мягко-медовыми, какими казались в день контракта. Они стали глубже. Темнее. Янтарь, густой и тёплый, с тенью по краям радужки.       Голод.       Не опасный пока.       Но заметный.       Ирис охотилась дважды, оба раза под сопровождением, оба раза на животных. Оба раза возвращалась с облегчением и виной одновременно, будто даже это казалось ей слишком большим насилием. Феликс не понимал. Деметрий не принимал. Челси не спорила, но смотрела внимательнее.       Кайус, как выяснилось, смотрел внимательнее всех.       Челси остановилась у края рассыпанных эскизов.       — Ирис.       Девушка подняла голову.       — Да?       — Хайди вернулась.       Феликс выпрямился.       Деметрий медленно сложил карту.       Ирис не поняла.       Она только моргнула.       — С… добычей?       Челси кивнула.       Очень спокойно.       Слишком спокойно.       — Господин Кай велит тебе прийти в главный зал.       Тишина стала плотной.       Феликс первым посмотрел на Деметрия.       Деметрий – на Челси.       Челси не отвела взгляда, но её лицо стало чуть строже, будто она заранее запрещала им спорить.       Ирис сидела на полу, окружённая эскизами, маленьким драконом в очках и недописанным тихим лесом, и явно не понимала, почему воздух вокруг вдруг изменился.       — Сейчас? — спросила она.       — Сейчас, дорогая.       — Я… — Она посмотрела на свои руки, на краску, на картину. — Я могу пелед этим убрать?       — Нет, — мягко сказала Челси. — Идём.       Феликс сделал шаг вперёд.       — Челси.       В её взгляде мелькнуло: не здесь.       Деметрий уже понял. Феликс тоже.       Хайди вернулась с добычей. Главный зал. Кай велит Ирис прийти. Это не было приглашением к совету. Это не было демонстрацией дара.       Это было другое.       Ирис поднялась с пола. Маленький дракончик на ветке исчез сам – не потому что Ирис потеряла контроль, а потому что она развеяла его одним резким движением пальцев, даже не глядя.       — Хорошо, — сказала она.       Послушно.       Слишком послушно.       Феликс сжал челюсть.       — Мы идём с ней.       — Разумеется, — ответила Челси. — Приказ не отменялся.       Ирис быстро посмотрела на них.       — А что случилось?       Никто не ответил сразу.       И это было ответом.       Она поняла не смысл, но направление. Поняла, что её ведут не к обычному разговору, не к новой задаче, не к картине, не к Аро. Её ведут туда, где остальные уже знают, чего ждать, а она – нет.       И всё равно пошла.

***

      Запах ударил на полпути.       Сначала тонко.       Человеческая кожа. Страх. Пот. Дыхание. Живая кровь, бегущая слишком быстро, горячая, шумная, невозможная в мёртвом камне Вольтерры.       Ирис остановилась.       Не резко – будто тело само перестало идти, а разум догнал только через секунду.       Феликс оказался рядом мгновенно.       — Пиккола?       Она не ответила.       Её глаза потемнели.       Не янтарь.       Темнее.       Деметрий, стоявший по другую сторону, увидел, как она перестала дышать. Просто оборвала эту человеческую привычку, будто могла отрезать запах вместе с воздухом.       Не могла.       Они все знали: вампирам не нужно дышать, но запах крови не исчезает от того, что ты перестал тянуть воздух в лёгкие. Он уже был в носу, на языке, в горле, в яде, мгновенно собравшемся во рту.       А потом донеслись крики.       Далеко ещё.       Сквозь двери и коридоры.       Человеческие. Высокие. Ломкие. Растерянные в первую секунду и животные во вторую, когда разум наконец понимает, что вокруг не маскарад, не странный приём, не подземный театр, а смерть.       Ирис закрыла глаза.       Челси остановилась впереди и повернулась.       На лице её не было жалости. Вольтури не делали жалость привычкой. Но было внимание. И что-то более тонкое, что она не стала бы называть вслух.       — Ирис, — сказала она.       Девушка открыла глаза.       Они уже были почти чёрные.       Только самый край радужки держал тёмный янтарный ободок.       — Я иду, — сказала Ирис.       Голос был чужой.       Тонкий.       Сухой.       Феликс хотел сказать, что можно задержаться. Хотел, хотя знал, что нельзя. С Кайусом лучше не спорить – тем более когда приказ был отдан так явно. Но где-то внутри него уже начало подниматься тяжёлое раздражение: если господин хотел, чтобы она поела, можно было выбрать способ без полного зала живых людей.       Потом Феликс сам же ответил себе: нет, нельзя было.       Не для Кайуса.       Кайус не склонял.       Кайус ломал сопротивление о реальность.       Ирис пошла дальше. Не дыша.       Но слыша всё.       Крики стали громче. Потом прервались один за другим. Не все сразу. Страшнее – по очереди. Один человеческий голос сорвался в мокрый хрип. Другой замолчал резко, как перерезанная струна. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то, кажется, стучал кулаками по двери с другой стороны, пока чья-то рука не оттащила его назад.       Ирис шла.       С каждым шагом становилась всё тише.       Не спокойнее.       Пустее.       Феликс узнал это выражение – то самое, с которым она иногда уходила в свои «окошки». Только сейчас она не улыбалась. Не смотрела вдаль. Не видела Холи, котов, сады, океан, чужие крыши. Она просто убирала себя из тела, которое шло на запах крови.       У дверей главного зала она остановилась.       Перед огромными створками, за которыми Вольтури кормились.       И не двинулась.       Челси уже взялась за ручку, но Ирис будто приросла к камню. Вся её мраморная неподвижность стала не вампирской, а какой-то детской: если не открыть дверь, значит, этого не будет.       Феликс сделал шаг.       Очень мягко коснулся её между лопаток – не толкнул, не заставил.       Просто напомнил, что он здесь.       Она вздрогнула.       — С Каем лучше не спорить, — сказал он тихо.       Ирис не посмотрела на него.       Только едва заметно кивнула.       Феликс открыл дверь сам.       Запах стал миром.       Свежая кровь.       Много.       Слишком много даже для того, кто не питался животными, не прятал клыки за милосердием, не морил тело моралью. Зал был наполнен ею: в воздухе, на камне, на руках, на губах, на разорванной одежде, на гладком мраморе, где несколько людей ещё пытались ползти, не понимая, что бежать уже некуда.       Хайди стояла у дальней стены, прекрасная и сытая, с лёгкой улыбкой существа, идеально выполнившего работу. Джейн наблюдала почти скучающе. Алек был рядом. Несколько стражей кормились без спешки, изящно, так, как умели только старые вампиры, давно переставшие терять контроль от первого вкуса.       Аро отсутствовал.       Маркус тоже.       Это было царство Кайуса.       Сегодня – намеренно.       Он стоял в центре зала.       И, как всегда после охоты, должен был выглядеть безупречно. Обычно на нём не оставалось ни капли: ни на губах, ни на пальцах, ни на белой коже, ни на одежде. Кайус не был молодым вампиром, чтобы пачкаться без нужды. Даже его жестокость была чистой.       Но сейчас его пальцы были в крови.       Будто нарочно.       Свежей. Тёмной. Ещё пахнущей жизнью.       Дверь открылась – и он уже был рядом.       Не подошёл.       Оказался.       Феликс видел, как это случилось: один миг Кайус в центре зала, следующий – перед Ирис. Между ними меньше шага. Слишком близко. Слишком быстро. Ирис даже не успела отступить, только подняла глаза. Кайус почувствовал её задолго до того, как дверь открылась.       Её запах – камень, животная кровь, краски, тонкая соль старого моря, если это не было его воображением. И голод. Тот самый голод, который она носила уже несколько дней, называя «достаточно». Тот самый голод, который темнил её глаза, делал её и без того слабое тело ещё слабее, а голос – тише.       Он ждал, пока она подойдёт.       И к тому моменту, когда дверь раскрылась, злость в нём уже была выверена до холодной ясности.       Она должна поесть.       Не ради удовольствия. Не ради его власти. Не ради доказательства идеологии, хотя идеология была права.       Ради силы.       Ради того, чтобы перестать быть такой невыносимо ломкой в мире, где за ней уже охотились и будут охотиться снова.       Кайус назвал это разумом.       — Ирис, — сказал он спокойно. — Присоединяйся.       Она смотрела на него.       Глаза почти чёрные.       Горло, должно быть, горело так, будто туда залили расплавленное железо. Яд во рту. Сухая боль в теле, которое слишком долго убеждало себя, что животной крови достаточно. Запах свежей человеческой крови под самым лицом.       Феликс, стоящий позади, слышал, как её пальцы сжали ткань рукава.       Ирис попыталась ответить.       Голос не вышел.       Только маленький, ломаный звук, больше похожий на писк пойманной птицы.       Кайус чуть наклонил голову.       — Говори.       Она снова попыталась.       — Я…       Сорвалось.       Не слово.       Не отказ.       Только воздух, которым ей не нужно было дышать.       В конце концов Ирис просто покачала головой.       Раз.       Очень маленькое движение.       Но Кайус увидел.       Его губы тронула усмешка.       Не весёлая.       Опасная.       — Нет?       Ирис снова покачала головой.       Феликс напрягся. Деметрий тоже.       Челси, оставшаяся у двери, вдруг стала совершенно неподвижной.       Кайус поднял руку.       Кровь на его пальцах блеснула в свете зала.       Ирис не отступила.       Не потому, что не хотела.       Потому что тело, кажется, перестало слушаться.       Кайус провёл пальцами по её губам.       Медленно.       Красная полоса легла на бледный камень её рта.       Он не ожидал, что это окажется настолько приятно.       Не жест. Не унижение.       Само ощущение.       Кровь на его пальцах. Её губы под ними. Холодные, неподвижные, слишком мягкие на вид, хотя он знал – камень. Она замерла так близко, что её запах пробился даже через густой человеческий ужас в зале. И когда его большой палец скользнул по нижней губе, Кайус на одну опасную, безумную секунду подумал не о том, чтобы заставить её пить.       А о том, как она выглядела бы, если бы открыла рот.       Он разозлился.       На неё.       На себя.       На этот проклятый голод, который она отказывалась признать.       Он провёл окровавленными пальцами выше, под её носом, так близко к ноздрям, что даже задержанное дыхание стало бессмысленным. Запах был уже там. Везде. На её губах. Под носом. На коже. На нём.       — Это твоя истинная природа, — сказал Кайус тихо. — Хватит отворачиваться от неё.       Ирис дрожала бы, если бы могла.       Вампирское тело не позволяло такой человеческой слабости, но её неподвижность была хуже дрожи. Слишком напряжённая, слишком ломкая. В глазах уже не осталось янтаря – только глубокая, бездонная чёрная жажда.       Она могла сорваться.       Кайус видел это.       Все видели.       Один шаг. Один вдох. Один человеческий пульс рядом. Один тёплый, живой, беспомощный звук из горла смертного, ещё не убитого в дальнем углу.       И она бы стала сильнее.       Наконец.       Ирис закрыла глаза.       Феликс не дышал.       Деметрий смотрел на её руки.       Челси – на лицо.       Кайус – на губы, где его кровь оставила след.       Ирис открыла глаза.       Посмотрела на него.       Не на жертву.       Не на кровь.       На него.       И снова покачала головой.       Совсем слабо.       Но отказ был отказом.       Кайус почувствовал ярость такой силы, что на миг зал стал слишком мал.       Не потому, что она ослушалась.       Нет.       Потому что она смогла.       Он хотел, чтобы она сорвалась. Хотел с такой жестокой, почти спасительной уверенностью, что даже не допускал другой развязки. Молодая. Голодная. На животной крови. Посреди свежей добычи. С кровью на губах. С его пальцами у лица.       Она должна была сломаться.       Должна была наконец позволить природе взять своё, а потом уже он бы позаботился, чтобы она поняла: это не падение, а возвращение.       Но она стояла.       Нежная. Жалкая. Упрямая.       И не пила.       Её взгляд прошил его насквозь.       В чёрных от жажды глазах было не высокомерие, не обвинение, не даже страх. Там была мольба. Тихая, отчаянная, почти беззвучная просьба не заставлять её делать то, после чего она, возможно, уже не соберёт себя обратно такой, какой пришла.       Кайус никогда не считал себя существом, которому можно молиться о милости.       И никогда не любил, когда его пытались таким сделать.       Но сейчас его рука остановилась.       Он не мог.       Не потому, что не имел власти.       Потому что её взгляд вдруг стал чем-то, чему он не смог противостоять без того, чтобы не признать: он ломает не слабость.       Он ломает Ирис.       Кайус резко отдёрнул руку.       Раздражённо, почти грубо взмахнул ладонью, будто отбрасывал не её, а само мгновение.       — Уходи.       Ирис не переспросила.       Не поблагодарила.       Не поклонилась.       Она развернулась и побежала.       Настолько быстро, что даже Феликс, ожидавший чего угодно, на первый миг не успел.       — Ирис! — рявкнул он и сорвался следом.       Деметрий уже бежал.       И всё равно едва поспевал.       Она действительно была быстрая.       Не сильная. Не боевая. Не обученная держать удар. Но бегство было её искусством, её привычкой, её естественной реакцией на мир. В коридорах Вольтерры она летела так, будто знала их не хуже собственных иллюзорных окон, хотя прожила здесь всего неделю.       Поворачивала резко, почти не касаясь стен, скользила по ступеням, уходила через боковые проходы, не сбавляя скорости.       Феликс отстал.       Не безнадёжно навсегда – но на несколько длинных, унизительных секунд, достаточно, чтобы выругаться сквозь зубы.       Деметрий держался ближе.       С трудом.       И это, возможно, было самым пугающим.       Ищейка Вольтури, лучший охотник, едва успевал за маленькой золотоглазой девочкой, бегущей не от него – от запаха крови на собственных губах.       Она ворвалась в обсидиановые покои, не закрывая дверь.       И сразу в ванную.       Деметрий остановился на пороге комнаты, Феликс влетел следом через пару секунд. Оба услышали воду раньше, чем увидели её.       Ирис стояла у раковины.       Смывала кровь.       Слишком быстро. Резко. Терла губы, нос, подбородок, хотя там уже почти ничего не осталось. Вода ударяла по камню, стекала красноватыми тонкими нитями, исчезала в сливе. Ирис наклонилась ниже, плеснула водой в лицо ещё раз. Ещё. Ещё.       — Пиккола, — сказал Феликс осторожно.       Она не ответила.       Вода всё ещё текла.       Деметрий подошёл ближе, но не слишком.       — Ирис.       Она закрыла кран.       Несколько секунд стояла, опираясь обеими руками о край раковины.       Потом медленно опустилась на пол ванной.       Села прямо на холодный камень, подтянув колени к груди, и уставилась в одну точку.       Феликс присел перед ней.       — Эй.       Никакой реакции.       Он посмотрел на Деметрия.       Тот нахмурился, вслушиваясь.       Ирис была здесь телом.       Запах – здесь. Камень. Животная кровь. Краски. Страх, которым вампиры не пахли так, как люди, но который всё равно читался в неподвижности. Вода на коже. Чёрные глаза, почти не моргающие.       Но она не была здесь.       Не полностью.       Деметрий тихо произнёс:       — Она ушла.       Феликс сжал челюсть.       — Куда?       — В свои окна. Или глубже.       — Ирис, — сказал Феликс громче. — Посмотри на меня.       Она не посмотрела.       Её глаза оставались открытыми, но не видели ванную. Не видели Феликса. Не видели Деметрия. Может быть, сейчас она была на крыше в Индии, у моря в Греции, в пустой комнате с солнечной лестницей, среди котов, фестивалей, чужих городов – где угодно, только не в этом камне, не с запахом крови, не с чужими пальцами на губах.       Феликс осторожно протянул руку.       Остановился в нескольких сантиметрах от её плеча.       После галереи он уже знал, что может коснуться её. После тренировки – что она не сломается от его руки. Но сейчас почему-то казалось, что касание может не вернуть, а спугнуть ещё глубже.       — Пиккола, — сказал он тише. — Всё. Ты ушла. Ты здесь. В комнате. Крови нет.       Она не моргнула.       Деметрий присел рядом, но сбоку – так, чтобы не перекрывать ей пространство.       — Ирис. Сколько пальцев?       Он поднял руку.       Ничего.       Феликс почувствовал, как внутри поднимается ярость.       На Кайуса.       И почти сразу задавил её.       Это был их правитель.       Кайус имел право.       Кайус хотел сделать её сильнее.       Кайус…       Феликс посмотрел на маленькую рыжую вампиршу, сидящую на полу ванной с чёрными глазами и пустым лицом, и впервые за много веков не смог заставить себя договорить мысль до конца.       Деметрий тихо сказал:       — Надо позвать Челси.       — Или Аро.       — Челси быстрее поймёт, как с ней говорить.       Феликс кивнул, но не двинулся.       Потому что приказ был: глаз с неё не спускать.       И потому что теперь этот приказ уже не звучал как формальность.       Ирис сидела на полу.       Тихая.       Совершенно неподвижная.       Где-то далеко, очень далеко от Вольтерры, возможно, маленькая иллюзорная птица летела над чужим морем, и Ирис смотрела её глазами, потому что там не было крови, не было крика, не было Кайуса с алыми пальцами.       А в главном зале Вольтури Кайус стоял посреди запаха свежей охоты и смотрел на свои пальцы.       Кровь на них была уже не её.       И всё же он чувствовал не её вкус, а холод её губ под своей рукой.       Чёрные глаза.       Отказ.       Мольбу.       Он сжал пальцы в кулак.       Кости смертного, лежавшего у его ног, хрустнули под подошвой, когда Кайус сделал шаг.       Хайди молчала.       Джейн молчала.       Весь зал молчал.       Кайус резко повернулся к ближайшему стражу:       — Уберите это.       — Да, господин.       — Всё.       Страж замер на долю секунды.       Обычно зал очищали после завершения. Не раньше.       Кайус посмотрел на него.       — Я сказал — всё.       Страж исчез выполнять приказ.       Кайус стоял неподвижно, всё ещё чувствуя на пальцах кровь и не чувствуя удовлетворения.       Она должна была сорваться.       Должна была стать сильнее.       Должна была наконец перестать мучить себя этой бессмысленной, жалкой, милосердной голодовкой.       А вместо этого он отпустил её.       Потому что она посмотрела. Потому что попросила без слов.       Потому что он, Кайус Вольтури, не смог заставить маленькую рыжую вампиршу выпить, когда она уже почти сломалась.       Это была злость.       Только злость.       На её слабость. На её упрямство. На её глаза.       На то, что теперь, даже стоя в зале, полном крови, он думал не о природе вампира.       А о том, кто сейчас держит Ирис, если она снова ушла не в тело, а куда-то за тысячи миль, в одно из своих проклятых окон.

***

      Прошло несколько часов.       Вампирам не нужно было ждать в человеческом смысле.       И всё же Феликсу показалось, что прошло больше.       Он сидел на полу у стены ванной – нелепо, неудобно, почти комично для существа его размера, но не двигался. Сначала присел на пару минут, чтобы не нависать над Ирис слишком явно. Потом остался, потому что, если вставал, она казалась ещё меньше на холодном камне, а от этого внутри что-то неприятно сжималось.       Деметрий стоял у двери.       Иногда отходил на несколько шагов, проверяя коридор. Иногда возвращался. Иногда говорил что-то тихо – не столько Ирис, сколько самому пространству, чтобы оно не было полностью пустым. Челси приходила.       Не сразу. Через некоторое время после того, как Деметрий всё-таки послал за ней одного из младших стражей. Она опустилась рядом с Ирис, попыталась позвать её, осторожно, по имени. Не касалась. Просто говорила ровным голосом, таким мягким, каким в Вольтерре почти не пользовались.       Ирис не ответила.       Сидела на полу ванной, уставившись в одну точку, и не видела ни Челси, ни Феликса, ни Деметрия. Иногда в её глазах мелькало движение – не мысль, не возвращение, а отражение чего-то далёкого. Возможно, чужой океан. Возможно, крыша в Индии. Возможно, какой-нибудь кот, спящий на солнце, потому что коты, как она сказала, лучше всех умеют жить.       Челси долго смотрела на неё.       Потом поднялась.       — Не давите, — сказала она тихо.       Феликс скривился.       — Мы не давим.       — Я знаю. Поэтому и говорю.       Деметрий спросил:       — Позвать Аро?       Челси помолчала.       — Пока нет.       — Кайуса?       Вопрос прозвучал иначе.       Челси посмотрела на Ирис.       На её почти чёрные глаза. На пальцы, застывшие на ткани рукава. На следы воды у подбородка, которые уже высохли, но всё равно казались следами того, чего у вампиров быть не должно.       — Нет, — сказала она. — Особенно нет.       И ушла.       Феликс проводил её взглядом и ничего не сказал.       Деметрий тоже.       После этого снова было долго.       В какой-то момент Феликс начал тихо рассказывать какую-то абсурдную историю из старой охоты: как один молодой вампир, решивший произвести впечатление на Вольтури, попытался сбежать через окно и врезался в стену, потому что окна в том зале не было уже три века. Деметрий, не меняясь в лице, поправлял детали. Феликс спорил. Деметрий доказывал. Ирис не реагировала.       Но Феликс всё равно продолжал.       Потому что тишина казалась хуже.       Потому что, если замолчать, слышно было только то, как маленькая рыжая вампирша сидит перед ними не телом даже – пустым местом, где она должна быть.       И вот спустя несколько часов она моргнула.       Феликс замолчал на полуслове, Деметрий повернул голову.       Ирис не сразу подняла взгляд. Сначала её пальцы чуть дрогнули на рукаве. Потом она медленно выпрямилась, будто вспоминала, где находится. Посмотрела на раковину. На свои колени. На пол. На сапоги Феликса.       Потом выше. Очень осторожно.       — Плостите, — сказала она.       Голос был хриплым не физически, а как будто слово слишком долго лежало в холоде.       Феликс едва не выругался.       Из всех слов, которые она могла сказать после нескольких часов полной неподвижности, она выбрала «простите».       Конечно.       — Тебе не за что извиняться, — сказал он грубее, чем хотел.       Ирис вздрогнула.       Феликс сразу сжал челюсть. Деметрий мягко добавил:       — Он злится не на тебя.       Она повернулась к нему.       Деметрий сам не был уверен, правда ли это полностью. Феликс сейчас злился на Кайуса, на зал, на кровь, на себя, на то, что не смог забрать её раньше, на то, что приказ есть приказ, на весь идиотский мир, в котором маленькую девочку-вампиршу с живыми картинами можно было довести до этого, просто решив «сделать сильнее».       Но на неё – нет.       На неё не злился никто из них.       Ирис робко улыбнулась.       Слабенько. Не для радости. Скорее как котёнок, который скребётся в дверь и заранее не верит, что ему откроют, но всё равно пробует.       От этой улыбки Феликсу стало физически плохо.       — Для меня это… слишком, — тихо сказала она.       Деметрий присел на корточки напротив неё, оставляя расстояние. Не так близко, как Феликс. Не так огромно. С ним Ирис, возможно, было легче смотреть прямо.       — Мы поняли.       Она замолчала.       Потом, будто решившись, спросила:       — Вы тоже считаете это глупым?       Феликс нахмурился.       — Что именно?       Ирис не сразу ответила.       Её глаза всё ещё были почти чёрными, хотя в них уже возвращался тонкий янтарный ободок. Голод никуда не делся. Он только отступил из первого крика в постоянное жжение, с которым она, очевидно, умела жить.       — Что мне тлудно питаться даже животными. Что их смелть… — она неопределённо махнула рукой куда-то в сторону зала, хотя зал был далеко, за коридорами и дверями, — почему-то значит для меня больше, чем значила бы моя.       Феликс выдохнул. Очень медленно.       Потому что первым ответом было: да, это глупо.       Не из жестокости даже. Из вампирской честности.       Для него смерть животных ничего не значила. Людей – почти ничего, если не считать пользы, угрозы, приказа, развлечения, голода. Смерть – материал мира. Вопрос был не в том, случится ли она, а кто решает, когда и как.       А жизнь Ирис уже значила.       Гораздо больше, чем любая звериная кровь, которую она жалела.       И именно поэтому сказать «да, глупо» было нельзя так просто.       Деметрий ответил первым.       — Для нас – нет.       Ирис опустила глаза.       Феликс резко посмотрел на него: можно было мягче.       Деметрий продолжил:       — Их смерть не значит для нас больше твоей. Никогда не будет. Если выбор будет между тобой и любым животным, человеком или большинством вампиров за пределами этого клана, мы выберем тебя.       Ирис затихла.       Деметрий говорил спокойно. Без жестокости. Но и без лжи.       — Но это не значит, что мы считаем глупым то, что для тебя это иначе.       Феликс провёл ладонью по лицу.       — Странным – да.       Ирис подняла на него взгляд.       Он вздохнул.       — Пиккола, мы Вольтури. Ты пришла в замок, где люди исчезают в главном зале, а потом пол моют так же буднично, как люди моют чашки. Конечно, нам странно, что ты переживаешь из-за оленя.       Она снова опустила голову.       — Но, — Феликс поднял палец, будто она собиралась возразить, хотя она не собиралась, — Глупо было бы молчать, голодать и делать вид, что всё хорошо, пока у тебя глаза не станут чёрными, как бездна. Вот это глупо. А что тебе трудно – это просто… ты.       Она моргнула.       — Просто я?       — Да. Очень неудобная, очень маленькая, очень ропотная ты.       Ирис почти незаметно улыбнулась.       — Безлопотная.       — Нет. Ропотная. Ты всё время тихо ропщешь на мир.       Деметрий сухо добавил:       — И на стены, когда они слишком близко.       — Они сами иногда близко, — прошептала Ирис.       Феликс кивнул с серьёзным видом:       — Вероломные стены Вольтерры. Мы разберёмся.       Она тихо хихикнула.       И в этот раз звук не развалился на полпути.       Деметрий позволил этой маленькой паузе случиться. Потом спросил:       — Ты раньше кому-нибудь это рассказывала?       Ирис замерла.       — Нет.       — Орестису?       Она чуть качнула головой.       — Ему было неинтересно.       Феликс перестал улыбаться. Деметрий тоже стал тише.       Ирис посмотрела на свои руки.       — Он обратил меня от скуки.       Слова легли спокойно.       Слишком спокойно.       — Просто так? — спросил Феликс.       Она кивнула.       — Я не знала ничего. О вампилах, о кланах, о жажде, о том, что будет больно. Я возвращалась в общежитие после учёбы. У меня была сумка с кистями, альбом и булочка с кунжутом, потому что в столовой оставалось только это, а я опаздывала. Я думала, что если добегу быстло, то успею закончить эскиз до полуночи.       Она говорила тихо. Феликс и Деметрий не перебивали.       — А потом он был там. Орестис. Сказал, что я красиво смотрю на витрины. Я не поняла. Он улыбался. Очень… обычно. Как человек. А потом… — она провела пальцами по запястью, будто там всё ещё мог быть след, — потом я умерла.       Феликс сидел неподвижно.       Деметрий смотрел в пол рядом с её коленями.       — Он не объяснил?       — После. Когда я очнулась. Но я всё равно ничего не понимала. Всё было слишком… много. Запахи. Звуки. Голод. Камень вместо кожи. И он говорил, что мне повезло. Что он редко делится вечностью. Что я должна быть благодална.       Феликс очень медленно сжал кулак.       Не для удара.       Просто чтобы занять руку.       — Потом обнаружился мой дал, — продолжила Ирис. — Не сразу. Сначала я думала, что схожу с ума. В комнате появлялись вещи, которых не было. Сначала маленькие. Цветы. Окна. Люди, которых я помнила. Коты из приюта. Он увидел и… — она замолчала, подбирая слово, — он стал оделжим.       — Одержим, — машинально поправил Деметрий.       — Да. Очень.       Она снова прижала колени к груди.       — Он хотел, чтобы я делала для него театлы. Галереи. Лица. Мёртвых людей. Его старых любовниц. Его врагов. Иногда самого себя, только лучше. Он мог часами смотреть, как я создаю комнату, которой не существует. И всё время говорил, что я его лучшее плоизведение.       Феликс тихо сказал:       — Ты не произведение.       Она посмотрела на него.       Так быстро, что он почти пожалел, что сказал вслух. Не потому что не хотел. Потому что в её взгляде было слишком много голодной надежды для такой простой фразы.       — Я знаю, — сказала она. Потом честно добавила: — Сейчас знаю. Не всегда.       Деметрий спросил:       — Он знал о шпионаже через иллюзии?       — Нет. — Ирис покачала головой. — Я это склывала. Очень. Сначала случайно поняла. Оставила маленькую ящелицу в саду и потом увидела всё, что она видела. Я испугалась. Потом поняла, что если он узнает, не выпустит меня вообще. Он и так не очень выпускал.       — Запирал? — спросил Феликс.       — Не всегда дверью, — сказала она.       Это было хуже.       Феликс понял по её голосу.       Деметрий тоже.       — Он говорил, что снаружи меня забелут. Что Вольтули убьют меня за золотые глаза. Что другие кланы разорвут на части за дал. Что люди – еда, животные – еда, всё – расходник, кроме тех, кто сильнее. А я… я тогда ещё думала, что если не буду делать того, что он хочет, он меня уничтожит. Потом поняла, что нет. Он слишком любит мой дал. И тогда стало легче бежать.       Феликс тихо усмехнулся без веселья.       — Потому что убить не мог.       — Потому что не хотел ломать игрушку, — сказала Ирис.       Она произнесла это почти без выражения.       И это окончательно убило остатки Феликсова терпения к имени Орестиса.       — Он мёртв, — сказал он.       Ирис вздрогнула.       — Нет. Пока.       — Я не про сейчас.       Она смотрела на него.       Феликс наклонился чуть ближе.       — Если он придёт, Пиккола, он мёртв. Просто пока не знает.       Ирис долго молчала. Потом тихо:       — Господин Кайус тоже так думает?       Имя прозвучало неловко. Не страхом даже – осторожностью, как будто она коснулась языком больного зуба.       Деметрий ответил:       — Господин Кайус не позволит никому забрать то, что теперь носит имя Вольтури.       Ирис посмотрела в сторону.       — Имя, — повторила она почти неслышно.       И стало ясно: слово всё ещё болит.       Не потому что тяжёлое.       Потому что желанное.       Феликс решил вернуть разговор туда, где она сама держала нить.       — Ты сказала, что до обращения училась?       Её лицо чуть изменилось.       Не радость, но что-то более живое.       — Да. Я вылосла в приюте. В Глеции. Там было… по-разному. Не плохо всё влемя. Были холошие люди. Были не очень. Я любила лисовать. Всегда. На стенах, на бумаге, на ладонях, на полях учебников, за что меня часто лугали.       — Неожиданно, — пробормотал Деметрий.       Она робко улыбнулась.       — Потом я подлабатывала волонтёлом в приюте животных. Чистила клетки, носила еду, пела собакам, когда они боялись глозы. Кошки меня любили. Иногда. Кошки сами выбирают.       — Мудрые существа, — сказал Феликс.       — Да. А потом я получила стипендию на обучение леставлации. Это было… — она остановилась, будто слово было слишком большим. — Это было как если бы кто-то сказал: ты можешь делать не только маленькие нелепые картинки. Ты можешь спасать чужую класоту.       Деметрий слушал внимательно.       Феликс тоже, хотя если бы кто-нибудь сказал ему неделю назад, что он будет сидеть на полу ванной и слушать историю о реставрации с почти нежностью, он бы рассмеялся.       — Я ещё лисовала мультики на флилансе, — продолжила Ирис. — Маленькие. Для детей. Для рекламы иногда. Один раз для очень стланного музыкального клипа, там были танцующие баклажаны.       Феликс моргнул.       — Танцующие что?       — Баклажаны.       — Это животные?       Она впервые улыбнулась почти нормально.       — Нет. Овощи.       — Зачем овощи танцевали?       — Это был воплос и для меня тоже.       Деметрий закрыл глаза.       — Продолжай, пожалуйста, я хочу понять, как из танцующих баклажанов мы пришли к Вольтури.       — Я сочиняла для них песни и мелодии, — сказала она чуть смущённо. — Простые. Весёлые. Иногда глупые. Мне нлавилось, когда рисунок начинал двигаться под музыку. Навелное, поэтому потом дал стал таким. Я всегда хотела, чтобы картинки жили.       Феликс тихо произнёс:       — И теперь живут.       Ирис посмотрела на него.       — Да. Теперь живут.       В этом «да» было столько грусти, что даже Деметрий отвёл взгляд.       Она помолчала.       Потом сказала:       — Я ни разу никого не убила.       Феликс поднял голову.       — Даже в первое время?       — Даже будучи новолождённой. Я хотела. Очень. Это было как… как вся кожа стала голодом. Но я смогла сдержаться. Орестис злился. Потом смеялся. Потом сказал, что посмотрит, сколько я продержусь. Я продержалась.       Деметрий произнёс:       — Восемь лет.       Она кивнула.       — Да.       Феликс не сказал, что это впечатляет.       Но подумал.       Не потому что одобрял животную кровь. Он не одобрял. Не понимал. Не собирался притворяться, что смерть какого-то оленя равна смерти Ирис, или что её мораль удобна хоть кому-то в этом замке.       Но новорождённая, не убившая человека ни разу…       Это была сила.       Не та, которую признавал Кайус. Не та, которой учил тренировочный зал. Не та, которой Феликс мерил себя.       Но сила.       И вдруг стало особенно мерзко вспоминать кровь на пальцах Кайуса и чёрные глаза Ирис.       Ирис опустила голову.       — Если бы не мой дал, — сказала она тихо, — если бы не возможность сбежать из леальности в длугой мил… я бы нашла вампила, котолый согласился бы меня убить и сжечь.       Феликс перестал двигаться.       Совсем.       Деметрий тоже.       Слова были сказаны не драматично. Не как угроза. Не как просьба пожалеть. Просто как факт: вот здесь проходила граница, за которой её когда-то держал только дар. Не желание вечности. Не любовь к жизни. Не создатель. Не клан.       Иллюзии.       Окошки в другие миры.       Возможность быть не там, где её держат.       Феликс почувствовал, как внутри него что-то тяжёлое и горячее поднимается к горлу.       Он, конечно, не стал бы плакать. Не умел. Не хотел. Не знал, что бы делал, если бы умел.       Но вдруг очень ясно представил, как эта маленькая девочка-вампир с рыжими волосами и картавым голосом ищет кого-то, кто согласится её сжечь.       И мир на секунду стал неприлично узким.       — Больше не ищи, — сказал он глухо.       Ирис подняла глаза.       — Что?       — Больше. Не ищи.       В голосе Феликса было что-то такое, от чего даже Деметрий посмотрел на него иначе.       Ирис открыла рот, но не нашла ответа.       Деметрий мягче сказал:       — Теперь тебе не нужно выживать одной.       Она вздрогнула.       Не от страха.       От слишком сильной надежды, которой боялась поверить.       И именно поэтому следующая фраза прозвучала почти шёпотом:       — Я думала, что если попаду под плотекцию сильнейшего клана, то стану свободной.       Феликс молчал. Деметрий тоже.       Ирис смотрела куда-то между ними, не совсем в ванной, но и не полностью в своих окнах.       — Дула, да?       — Дура, — тихо поправил Деметрий.       Она грустно улыбнулась.       — Да. Это.       Феликс резко сказал:       — Не дура.       Ирис посмотрела на него.       — Теперь я понимаю, что просто попала в длугую ловушку.       Слова легли холодно.       Не обвинением, хуже.       Выводом.       — Но Орестис хотя бы не пытался меня сломать, — продолжила она совсем тихо. — Ему абсолютно всё лавно было, чем я питаюсь и что считаю плавильным, пока я была послушной и плиносила пользу.       Феликс сжал зубы. Деметрий смотрел на неё очень спокойно, но в глазах его не было ничего ленивого.       — Я же и сейчас слушаюсь, — сказала Ирис.       Пальцы снова нашли рукав, смяли ткань.       — Зачем господин Кай это делает?       Вот теперь ответа не было.       Настоящего – не было.       Феликс мог бы сказать: потому что Кайус жесток. Но это было слишком просто и не совсем правда.       Деметрий мог бы сказать: потому что он хочет, чтобы ты стала сильнее. Но после главного зала это звучало бы как оправдание.       Они оба могли бы сказать: потому что ты ценна. Потому что твой дар нужен. Потому что Вольтури не терпят слабости. Потому что золотые глаза в этом замке – вызов. Потому что если враги придут за тобой, животная кровь не даст тебе шанса. Потому что Кайус прав по сути и чудовищен по форме.       Но ни одно из этих объяснений не отвечало на то, что Ирис спрашивала на самом деле.       Она спрашивала: почему он причиняет боль, если я и так послушная?       Феликс выдохнул первым.       — Я не знаю, что у него в голове.       Деметрий тихо:       — Никто, кроме Аро, не знает. И то не всегда.       Феликс посмотрел на неё прямо.       — Но знаю вот что. Орестису было всё равно, что ты считаешь правильным, потому что ему было всё равно на тебя. Ему нужен был дар. Театр. Игрушка. Ты сама сказала.       Ирис застыла.       — Кайус не Орестис, — продолжил Феликс, грубовато, будто вытаскивал каждое слово из камня. — И это не значит, что он мягкий. Он не мягкий. Он древний, злой, упрямый, считает, что мир обязан становиться сильнее через боль, и если бы кто-нибудь попросил его быть деликатнее, он, скорее всего, казнил бы просьбу отдельно от просителя.       Ирис моргнула.       Деметрий устало посмотрел на Феликса.       — Ты ужасен в утешении.       — Я стараюсь быть точным.       — Вот именно.       Феликс не отвёл взгляда от Ирис.       — Но если бы ему было всё равно, он бы просто приказал. Не ждал бы. Не злился бы так. Не отпустил бы тебя.       Она прошептала:       — Он отпустил, потому что я… потому что я плохо выглядела.       — Он отпустил, потому что ты попросила глазами, — сказал Деметрий.       Ирис медленно повернулась к нему.       — Что?       — Ты не смогла сказать. Но попросила.       Она замерла. Деметрий говорил ровно:       — И он отпустил.       В ванной стало очень тихо.       Ирис смотрела на него так, будто эта мысль была одновременно страшнее и мягче всего, что ей уже сказали.       — Тогда почему… — начала она и не закончила.       Феликс провёл ладонью по волосам.       — Потому что он Кайус.       — Это не ответ.       — Это очень хороший ответ в Вольтерре.       Она почти улыбнулась, но улыбка тут же погасла.       — Мне стлашно.       Феликс хотел сказать «не бойся».       Не сказал.       Потому что это было бы ложью. Ей есть чего бояться. Вольтерры. Орестиса. Собственной ценности. Приказов. Главного зала. Кайуса, который может быть одновременно стеной и ножом.       Вместо этого он сказал:       — Мы рядом.       Ирис посмотрела на него.       Потом на Деметрия.       — Потому что приказ?       Феликс фыркнул.       — Сначала – да.       Деметрий добавил:       — Теперь не только.       Она замолчала.       И на этот раз молчание не было пустотой.       Оно было осторожным, болезненным, но живым.       Где-то за пределами ванной, в её комнате, медленно плавали иллюзорные медузы. Наверное, синий кот-герцог сидел на подоконнике и имел мнение о происходящем. Где-то в будущем Аро ждал новых живых картин, Маркус – возможно – свою первую настоящую. Где-то в замке Кайус, вероятно, всё ещё злился и называл свою злость рациональностью.       А здесь, на холодном полу, Ирис сидела между двумя стражами Вольтури и впервые за несколько часов была не там, не в окнах, не в чужом мире.       Здесь.       — Я не хочу быть ловушкой, — прошептала она.       Феликс нахмурился.       — Ты не ловушка.       Она покачала головой.       — Нет. Я не хочу быть в ловушке.       Деметрий мягко сказал:       — Тогда научись говорить нам, когда стены становятся слишком близко.       Ирис подняла глаза.       — Даже если стена – господин Кай?       Феликс помолчал.       Потом очень осторожно, но твёрдо ответил:       — Особенно тогда.       В коридоре за дверью кто-то едва слышно остановился.       На долю секунды.       Так тихо, что почти никто не заметил бы.       Деметрий заметил. Не повернул головы.       Феликс тоже услышал – и тоже не повернулся.       Ирис не услышала. Или была слишком занята тем, чтобы поверить в сказанное.       Шаги за дверью исчезли.       Далеко.       В сторону внутренних коридоров.       А Кайус Вольтури, остановившийся всего на миг у её покоев по причине, которую сам назвал проверкой охраны, шёл прочь с лицом холоднее камня.       Орестис не пытался меня сломать.       Фраза не уходила. Не растворялась. Не уступала место злости.       И именно поэтому Кайус злился сильнее.