Ирис.Солнце Вольтерры

      Утро началось с того, что Феликс вошёл в обсидиановые покои, посмотрел на Ирис, на медуз под потолком, на герцога, лежащего поперёк её письменного стола, на трёххвостую лису в кресле – и сказал:       — Пиккола, кажется, ты основала культ.       Ирис, сидевшая на полу с блокнотом и несколькими листами, подняла голову.       Глаза у неё были чёрные.       Уже не просто тёмные. Не голодные по краям. Полностью, глубоко, пугающе чёрные, как две маленькие бездны на бледном веснушчатом лице. От этого её рыжие волосы казались ещё ярче, почти неуместно живыми.       Феликс заметил. Деметрий, вошедший следом, тоже.       Они оба ничего не сказали.       Пока.       — Культ? — переспросила Ирис.       — Да.       — Я не основывала культ.       — Ты показала Челси историю о мальчике-волшебнике. Челси рассказала Хайди. Хайди рассказала Корин. Корин – Джейн. Джейн сказала Алеку, что люди придумали школу, где детей регулярно пытаются убить, и теперь, насколько я понял, половина клана хочет посмотреть на «человеческую забаву».       Ирис застыла.       — Половина?       Деметрий чуть склонил голову.       — Не половина. Но достаточно много.       — Насколько много?       Феликс показал рукой куда-то за дверь.       — Зал выбрали.       Ирис очень медленно отложила карандаш.       — Зал?       — Малый восточный. Там удобно сидеть, потолок высокий, и если твой синий кот начнёт комментировать, его будет проще проигнорировать.       Герцог поднял голову.       — Невозможно.       Феликс ткнул в его сторону пальцем.       — Вот это и пугает.       Ирис смотрела на них так, будто только что услышала, что её собираются не просить показать фильм, а выставить перед всей Вольтеррой в стеклянном шкафу.       — Но я… — она запнулась. — Это же не настоящее кино. Это я. То есть я помню, как оно должно быть. И показываю. И иногда я могу немного не так. И если будет много людей… вампиров… они будут смотреть на меня?       — На купол, — сказал Деметрий.       — Сначала, — добавил Феликс.       Она прижала блокнот к груди.       — А если им не понлавится?       Феликс посмотрел на Деметрия.       Деметрий – на Феликса.       Потом Феликс очень серьёзно сказал:       — Тогда я скажу, что они ничего не понимают в человеческих забавах.       — Ты сам ничего не понимал до вчела.       — Именно. Поэтому я теперь эксперт.       Ирис тихо хихикнула, но страх не исчез.       Он был тонкий, стеснительный, совсем другой, чем страх перед Кайусом или главным залом. Это был страх быть увиденной. Не как дар, не как актив, не как полезный инструмент – как странная девочка, которая любит человеческие истории, синих котов и магические школы.       Деметрий заметил.       — Ты можешь отказаться.       Она быстро подняла глаза.       — Могу?       Феликс пожал плечом.       — Теоретически.       — А практически?       — Практически Челси уже пообещала Корин, Корин сказала Джейн, Джейн сказала, что ей любопытно, а если Джейн любопытно, то Алек пойдёт рядом, чтобы делать вид, что ему всё равно. Хайди придёт, потому что ей нравится смотреть на людей, даже вымышленных. Аро, вероятно, узнает в течение получаса, если уже не знает.       Ирис побледнеть не могла.       Но будто стала бледнее.       — Аро тоже?       — Аро особенно, — сказал Деметрий. — Ты ведь собираешься показать пространственную иллюзию с человеческой историей, музыкой, масштабом, эмоциями и собственной интерпретацией. Для него это не кино. Это демонстрация новой формы искусства.       Ирис едва слышно пискнула:       — Ой.       Феликс присел перед ней на корточки.       — Пиккола.       Она посмотрела на него.       — Если не хочешь – скажи.       Несколько секунд она молчала.       Потом очень тихо:       — Я хочу. Просто боюсь.       Феликс усмехнулся.       — Прекрасно. В Вольтерре это почти стандартное состояние.       Герцог басом добавил:       — Слабаки.       Ирис обернулась.       — Герцог!       — Я мотивирую.       Деметрий закрыл глаза.       — Нам всем нужен отдых.       Феликс поднялся и протянул Ирис руку.       — Идём. Будем вводить древних вампиров в двадцать первый век.       Она осторожно вложила свои пальцы в его ладонь.       На мгновение Феликс снова увидел это нелепое соотношение: её рука почти теряется в его. Маленькая, холодная, мраморная – и всё равно такая, что хотелось держать аккуратнее.       Ирис встала.       — Мы покажем «Интелстеллал».       — Потому что я умный и грустный? — спросил Деметрий.       — Да.       — Я всё ещё не знаю, считать ли это комплиментом.       — Считай.       — Хорошо.       Феликс открыл дверь.       — А где мой осьминог?       — Потом пилаты.       — Пираты.       — Да.       — Карибского.       — Феликс.       — Моря.       Ирис уже смеялась, выходя в коридор.       И на несколько шагов действительно была здесь.       Не в окошках. Не в голоде. Не в страхе.       Здесь.       Малый восточный зал оказался заполнен больше, чем Ирис ожидала.       Слишком больше.       Она остановилась у входа так резко, что Феликс, идущий рядом, успел поднять руку к её плечу, но не коснулся. После главного зала он стал осторожнее с тем, когда именно трогать её, а когда просто быть рядом. Деметрий встал с другой стороны, закрывая её от слишком прямых взглядов.       В зале были Челси и Афтон –первые, ожидаемо. Челси сидела в одном из кресел так, будто пришла на официальное мероприятие, хотя в глазах у неё светилось откровенное удовольствие. Афтон рядом почти сливался с тенью, но его присутствие Ирис уже научилась замечать – как тихое место в комнате, где ничего не требует ответа.       Хайди устроилась ближе к центру, прекрасная, расслабленная, с улыбкой, которая могла бы убедить человека добровольно войти в любую дверь. Корин сидела рядом с ней и уже смотрела с любопытством. Джейн была у дальней стены, маленькая, холодная, с выражением «мне всё равно, но я всё равно пришла». Алек рядом с ней выглядел ещё более равнодушным, а значит, по мнению Феликса, интересовался не меньше всех остальных.       Было ещё несколько стражей.       Не весь клан.       Но достаточно, чтобы Ирис захотелось спрятаться за Феликса полностью.       Аро, конечно, тоже был там.       Он сидел не на возвышении – это был не совет и не суд, – но место всё равно выбрал так, что весь зал невольно складывался вокруг него. На лице у него было выражение предвкушения, почти детского в своей чистоте и совершенно древнего в своей жадности.       Маркус пришёл тихо.       Он сидел чуть поодаль, будто по привычке оставлял между собой и любым событием несколько лишних шагов.       Кайуса не было.       Ирис заметила это почти сразу.       И не поняла, стало ли легче.       Феликс заметил, что она заметила.       Деметрий тоже.       Челси – разумеется.       — Дорогая, — позвал Аро мягко, — мы не хотели тебя напугать.       Это было неправдой ровно наполовину.       Не специально – возможно. Но Аро прекрасно понимал, какое впечатление произведёт на Ирис зал, полный древних вампиров, желающих посмотреть на её человеческую историю.       Ирис сделала маленький поклон.       — Я не испугалась.       Феликс тихо кашлянул. Деметрий посмотрел в сторону.       Аро улыбнулся шире.       — Какая очаровательная ложь.       Ирис сжалась.       — Плостите.       — Не за что. Мы здесь не для суда.       Джейн холодно произнесла:       — Хотя мне всё ещё непонятно, почему человеческое развлечение вызвало столько шума.       Челси повернула к ней голову.       — Потому что вчера Феликс трижды спросил, когда появятся пираты.       Феликс возмутился:       — Это был исследовательский интерес.       Хайди рассмеялась.       — Разумеется.       Ирис чуть расслабилась.       — Сегодня не пилаты.       — Пираты, — синхронно сказали Феликс, Деметрий и Челси.       Ирис моргнула. Потом тихо улыбнулась.       — Да. Сегодня не они.       Аро сложил пальцы перед собой.       — Что же мы увидим сегодня?       Ирис вышла чуть вперёд.       Сразу стало видно, как ей трудно оказаться в центре. Не из-за дара – с ним она была уверена. Из-за взглядов. Вампирских, внимательных, нечеловечески точных. Здесь нельзя было спрятаться за человеческую рассеянность, за шум кино, за тёмный зал, где никто не смотрит на того, кто включил экран.       Феликс остался в двух шагах за её спиной.       Деметрий – рядом.       Ирис, кажется, почувствовала их и выдохнула.       — Это история о людях, — сказала она. — О Земле, которая больше не может их кормить. О семье. О космосе. О влемени. О том, как иногда любовь — это не мягкость, а сила, которая не даёт заблудиться.       Джейн едва заметно поморщилась на слове «любовь».       Аро, напротив, заинтересовался сильнее.       Маркус поднял глаза.       — Называется «Интелстеллал», — добавила Ирис.       Деметрий тихо:       — «Интерстеллар».       — Да, я так и сказала.       Феликс даже не пытался скрыть улыбку. Ирис подняла руки.       — Я не буду держать это всё время. Я создам купол, он будет работать сам. Если нужно остановить – скажите мне. Я могу поставить на паузу.       Алек впервые подал голос:       — На паузу?       — Остановить движущуюся историю.       Он подумал.       — Удобно.       — Очень, — согласилась Ирис.       И создала ночь.       Потолок исчез не резко, а постепенно. Каменные своды растворились в глубоком тёмном пространстве, будто зал выдохнул вверх и стал бесконечным. Стены отступили. Пол остался – настоящий, твёрдый, но вокруг него возник мягкий купол, отрезающий зал от Вольтерры. Не ловушка, не обман для боя, а театр.       Над головами рассыпались звёзды.       Деметрий заметил, как несколько стражей невольно подняли взгляд.       Даже те, кто уже видел её небо в тронном зале, теперь смотрели иначе. Тогда это была демонстрация перед правителями. Сейчас – приглашение внутрь.       Музыка началась тихо. Не из угла.       Из воздуха.       Глубокая, медленно нарастающая, будто кто-то завёл сердце огромного невидимого механизма. Не человеческая песня, не танец, не привычный оркестр. Звук пространства, ожидания, тревоги.       Хайди перестала улыбаться первой.       Аро закрыл глаза на несколько секунд, слушая.       Маркус смотрел вверх.       Ирис опустилась на подушки рядом с Феликсом и Деметрием, но всё равно держалась чуть позади, как будто организатор показа не имел права стать зрителем вместе со всеми.       Челси молча похлопала по месту рядом с собой.       Ирис поколебалась.       Потом пересела ближе.       Феликс устроился с другой стороны, а Деметрий занял кресло позади, откуда видел и купол, и Ирис, и зал.       История началась.       Первое потрясение оказалось не космосом.       Пылью.       Человеческий дом. Поля. Болезнь растений. Усталость мира, который медленно умирает не от войны, не от клыков, не от чьей-то злой воли, а от истощения. Люди на экране – объёмные, почти настоящие в Ирисовой иллюзии – жили так близко, что Хайди, привыкшая видеть людей либо добычей, либо приманкой, вдруг перестала улыбаться.       — Они задыхаются заранее, — сказала Корин тихо.       Деметрий смотрел внимательно.       — Цивилизация, которая перестала смотреть вверх.       Аро повернул голову.       — Любопытно.       Феликс нахмурился.       — Они все выглядят так, будто давно проиграли, но продолжают спорить с результатом.       — Люди часто так делают, — сказала Хайди.       — Обычно недолго.       Ирис не вмешивалась.       Она смотрела на лицо девочки – дочери героя – с особенной мягкостью. Феликс заметил. Челси тоже.       Когда появились странные явления в доме – пыль, узоры, непонятные сигналы, – Джейн впервые подалась чуть вперёд.       — Магия?       — Нет, — сказала Ирис.       — Тогда что?       — Посмотри.       Джейн бросила на неё взгляд, будто ей не понравилось, что ей предложили ждать.       Но стала смотреть.       Алек, напротив, почти сразу заинтересовался не сюжетом, а способом подачи.       — Они кажутся ближе, чем обычная иллюзия.       Ирис тихо ответила:       — Я делаю не плоскую сцену. А п-лостланство. Но безопасное. Вы можете смотреть с любого места, и оно чуть подстлаивается под обзор. Как будто вы рядом, но не внутри.       Аро прошептал:       — Невероятно.       Ирис смутилась так сильно, что опустила глаза, хотя купол продолжал работать без её внимания.       Деметрий заметил это и едва слышно сказал:       — Ты не обязана исчезать, когда тебя хвалят.       Она посмотрела на него.       — Я не исчезаю.       Когда сюжет вывел героев к тайной организации, к огромным залам, машинам, расчётам, к последней попытке вырваться с умирающей планеты, древние вампиры в зале замолчали совсем.       Технический мир людей был им знаком по необходимости.       Но не так.       Не как мечта.       Не как отчаянная вера в то, что можно пробить небо математикой, металлом и упрямством.       Аро смотрел с очевидным удовольствием.       — Вот это я уважаю в людях, — сказал он наконец. — Они смертны, слабы, кратки… и всё равно строят лестницы к невозможному.       Хайди усмехнулась:       — Обычно ещё и падают с них.       — Тем прекраснее попытка, — мягко ответил Аро.       Феликс смотрел на корабль.       — Они собираются бросить большую металлическую банку в космос?       — Да, — сказала Ирис.       — Люди безумны.       — Да.       — Мне нравится.       Деметрий наклонился вперёд.       Его уже зацепила не техника, а маршрут.       Переход, выбор, риск, навигация, невозможность вернуться тем же путём.       — Они уходят, не зная, есть ли куда прийти.       — Почти как некоторые вампиры в Вольтерру, — тихо сказала Челси.       Ирис услышала.       Пальцы её чуть сжали край иллюзорного пледа, который появился на коленях сам – не потому, что ей было холодно, а потому что ей, очевидно, хотелось иметь что-то между руками и миром.       Маркус смотрел на отца и дочь.       Очень внимательно.       На сцену прощания перед отлётом зал отреагировал иначе, чем Ирис ожидала.       Феликс выругался себе под нос.       — Он плохо прощается.       Челси сказала:       — Он не умеет иначе.       Деметрий:       — Он думает как человек миссии. Уходит, потому что должен. Не говорит всей правды, потому что думает, что это облегчит уход.       — Не облегчает, — тихо сказала Ирис.       Феликс посмотрел на неё.       Она смотрела на девочку, которая не хочет отпускать отца.       — Нет, — согласился он. — Не облегчает.       Маркус не сказал ничего.       Но в его лице появилась та самая трещина присутствия, которую Ирис уже видела, когда дарила ему звезду.       Космос заставил молчать даже Джейн.       Не из страха.       Из масштаба.       Купол Ирис раскрылся вокруг них так, что восточный зал перестал быть залом. Звёзды стали глубже, планеты – огромными, корабль – маленьким и хрупким на фоне безразличной чёрной бесконечности. Музыка росла рядом, не давила, но заставляла каменную грудь помнить: будь у них человеческие сердца, они бы сейчас стучали.       Хайди медленно произнесла:       — Люди действительно это видели?       — Да, — сказала Ирис. — Не так, конечно. Фильм – плидумка. Но космос настоящий.       Аро улыбнулся:       — Потрясающе. Они создали искусственное бессмертие для взгляда. Большинство из них никогда туда не попадёт, но каждый может увидеть.       Деметрий сухо добавил:       — И поверить, что понял.       — Не будь занудой, — сказал Феликс.       — Это тоже часть культуры?       Ирис улыбнулась:       — Да. Спорить во влемя фильма – очень важная тладиция.       Феликс оживился:       — Тогда я отлично справляюсь.       На первой планете, где время текло иначе, зал снова перестал быть расслабленным.       Когда стало ясно, что один час там равен годам для тех, кто остался далеко, даже вампиры почувствовали холод идеи.       Время для них было почти побеждённым.       Не полностью. Никогда полностью. Но достаточно, чтобы перестать считать дни так, как люди. Достаточно, чтобы год значил меньше, десятилетие – почти ничего, век – главу.       А тут время снова стало хищником.       Неумолимым.       Чужим.       — Семь лет за час, — сказал Алек тихо.       Джейн смотрела на экран без выражения.       — Несправедливо.       От неё это прозвучало страннее, чем если бы сказала Челси.       Феликс скривился, когда огромная волна поднялась над ними – иллюзорная, но настолько настоящая глазами, что несколько младших стражей невольно напряглись.       — Вот это уже нормальная угроза.       — Это вода, — сказала Хайди.       — Очень большая вода.       Деметрий не смеялся.       Он смотрел на то, как ошибка, задержка, неверная оценка стоимости минуты превращается в годы.       — Самое страшное не волна, — сказал он. — А цена решения.       Ирис посмотрела на него.       — Поэтому я думала, что тебе понлавится.       — Ты считаешь меня грустным стратегом?       — Немного.       — Справедливо.       Когда герои вернулись на корабль и увидели, сколько лет прошло, в зале стало почти больно тихо.       На экране один из персонажей прожил годы ожидания.       Один.       В пустоте.       Феликс, впервые за весь показ, не пошутил.       Аро смотрел с мягким интересом, но даже он не улыбался.       Маркус закрыл глаза на несколько секунд.       Ирис заметила.       Она не сказала ничего.       Только маленькая иллюзорная звезда появилась рядом с подлокотником его кресла.       Не на виду у всех.       Совсем низко.       Маркус открыл глаза и посмотрел на неё.       Звезда тихо мерцала.       Он не убрал.       Сообщения детей героя стали для Вольтури откровением другого рода.       Не технология – эмоция, сохранённая и переданная через время.       Человеческая боль, записанная, отправленная, просмотренная слишком поздно.       Челси смотрела особенно внимательно.       — Связь растёт даже без присутствия, — сказала она. — И гниёт тоже.       Хайди тихо:       — У людей на это уходит так мало времени.       — Для них это не мало, — сказала Ирис.       Голос у неё был очень тихий.       Феликс услышал в нём что-то острое и посмотрел на неё.       Она смотрела на выросшую дочь, которая говорит с отцом уже не как ребёнок, а как человек, которого оставили слишком надолго.       — Для них год – это много, — продолжила Ирис. — Для меня тоже.       Феликс не стал напоминать, что теперь она бессмертна.       Все в комнате слишком хорошо понимали: бессмертие не делает первые двадцать семь лет маленькими.       Когда герой плакал перед экраном сообщений, Феликс отвернулся.       — Ненавижу это.       Деметрий спросил:       — Что именно?       — Когда сильный ломается не от удара.       Челси посмотрела на него.       — Это самый частый способ.       Феликс не ответил.       На второй планете, ледяной, пустой, обманчивой, с человеком, который ждал спасения и оказался не тем, кем должен был, Деметрий стал совершенно неподвижен.       Он понял предательство раньше, чем оно раскрылось полностью.       — Он лжёт, — сказал он.       Ирис посмотрела на него.       — Да.       — Он не лидер. Он выживший, который назвал трусость планом.       Аро тихо рассмеялся.       — Жестоко, но точно.       Джейн смотрела на этого человека с холодным презрением.       — Он хотел жить.       — Все хотят, — сказал Алек.       — Не все ради этого становятся такими жалкими.       Феликс нахмурился.       — Вот этого я бы ударил.       — Ты многих бы ударил, — заметила Хайди.       — А этого особенно.       Когда предательская сцена развернулась в объёмной иллюзии, зал стал почти хищным. Для Вольтури ложь сама по себе не была грехом. Ложь была инструментом. Но слабая ложь, трусливая ложь, ложь, которая рушит миссию ради одного испуганного тела, вызывала у них отвращение почти эстетическое.       Аро смотрел спокойно.       — Люди так трогательно убеждают себя, что их страх – философия.       Ирис тихо сказала:       — Он был один.       Феликс резко повернулся к ней.       — Не оправдывай его.       Она вздрогнула.       — Я не. Просто… один долго – это страшно.       Феликс хотел ответить.       Не смог.       Потому что слишком хорошо помнил её на полу ванной. Её окна. Её «я больше живу там». Её восемь лет бегства.       Деметрий сказал за него:       — Страшно. Но выбор всё равно остаётся.       Ирис кивнула.       — Да.       На стыковке корабля Феликс, кажется, окончательно признал кино достойным.       — Вот это хорошая сцена.       Деметрий почти улыбнулся.       — Потому что всё взрывается?       — Потому что он делает невозможное на скорости, где ошибка значит смерть.       — То есть потому что всё почти взрывается.       — Не придирайся.       Музыка поднялась так мощно, что несколько стражей невольно выпрямились. Иллюзия Ирис не просто показывала движение – она заставляла ощущать вращение, риск, близость пустоты, хрупкость стыковочного механизма, упорство человека, который отказывается умереть там, где логика уже решила за него.       Аро медленно произнёс:       — Какая великолепная человеческая дерзость.       Маркус тихо:       — И отчаяние.       Ирис услышала обоих.       И улыбнулась чуть грустно.       К финалу зал уже не был просто публикой.       Даже те, кто пришёл из любопытства к «человеческой забаве», сидели тише, чем в начале. Не все понимали сюжет одинаково. Не всем нравились люди. Не все были готовы признать, что история смертных может задеть что-то в бессмертных.       Но смотрели все.       Когда герой ушёл в чёрную дыру, Феликс проворчал:       — Люди ужасно любят прыгать туда, откуда нельзя вернуться.       Ирис тихо:       — Иногда так надо.       Деметрий посмотрел на неё, но промолчал.       Аро наблюдал за визуальным разворотом пространства с почти болезненным восторгом. Падающий свет, искривление, бесконечные поверхности, невозможная архитектура измерений – Ирис создала это не как человек с экраном, а как существо, которое само умело шить реальность поверх реальности.       — Ты понимаешь, что делаешь сейчас? — спросил Аро почти шёпотом.       Ирис не сразу ответила.       — Показываю фильм?       — Нет, дорогая. Ты переводишь человеческую мечту в язык дара.       Она смутилась.       Но иллюзия, конечно, не дрогнула.       Купол жил сам.       Пространство тессеракта раскрылось вокруг них.       Ряды комнат. Время, ставшее архитектурой. Мгновения, поставленные рядом, как книги на полке. Отец, пытающийся говорить с дочерью через невозможность.       Челси перестала двигаться.       Связь.       Не как метафора.       Как сила, проходящая через время, пространство, ошибку, смерть, гнев.       Её дар видел привязанности. Скрепления. Нити. То, что люди называли любовью, верностью, зависимостью, долгом, болью. В фильме это было переведено на человеческий язык – слишком сентиментально, слишком громко, слишком наивно, возможно.       Но Челси вдруг поняла, почему Ирис хотела показать именно это.       Любовь не как мягкость.       Как координата.       Маркус смотрел на сцену, где взрослая дочь наконец получает ответ из прошлого.       И не моргал.       Ирис не смотрела на Маркуса, но маленькая звезда у его кресла стала ярче.       Феликс вдруг очень тихо сказал:       — Он всё-таки вернулся.       Деметрий ответил:       — Не так, как обещал.       — Но вернулся.       — Да.       Ирис сидела, сжав пальцы на иллюзорном пледе.       Глаза чёрные. Голодные. Больные.       Но в эту минуту она была полностью здесь.       Не потому что ей было легко.       Потому что история держала.       Когда финал пришёл – не победой, а странным спасением, станцией, будущим, дочерью, ставшей старше отца, – Вольтури молчали.       Долго.       И это было лучшей реакцией.       Купол постепенно угас.       Звёзды растворились.       Музыка ушла последней, как и накануне, оставив после себя пустоту, которую никто сразу не решился заполнить.       Каменный зал вернулся.       Вольтерра вернулась.       Но что-то в ней снова стало чуть-чуть другим.       Феликс первым нарушил тишину:       — Люди всё-таки совершенно безумны.       Ирис робко посмотрела на него.       — Это плохо?       — Нет. Кажется, именно поэтому иногда интересно смотреть.       Деметрий откинулся в кресле.       — История нелогична в нескольких местах.       Ирис сжалась.       — Но, — добавил он, — достаточно красива, чтобы это простить.       Она просияла.       — Правда?       — И достаточно грустна, чтобы ты была права насчёт меня.       Феликс фыркнул:       — Умный и грустный.       — Молчал бы, будущий специалист по пиратам.       Хайди, до этого молчавшая, улыбнулась медленно:       — Никогда бы не подумала, что человеческое кино может быть настолько… вкусным без крови.       Корин кивнула:       — Оно затягивает.       Джейн, конечно, не стала хвалить напрямую.       — Школа волшебников звучит веселее, — сказала она холодно. — Но этот предатель на ледяной планете был жалок.       Ирис улыбнулась.       — Значит, тебе понлавилось?       Джейн посмотрела на неё.       Долго.       — Я не сказала этого.       — Но ты не ушла.       Алек рядом едва заметно улыбнулся. Джейн повернула голову к брату.       — Не начинай.       Аро поднялся.       Все сразу вспомнили, что это всё ещё зал Вольтури.       Он подошёл к Ирис, и Феликс почти незаметно сдвинулся ближе. Не преграждая путь – конечно, нет. Просто тенью.       Аро заметил.       Ирис тоже, но не поняла.       — Дорогая, — сказал Аро, — это было восхитительно.       Она опустила глаза.       — Спасибо.       — Не только история. Форма. Масштаб. Музыка. Пространство. Ты создала не показ, а переживание.       Ирис сжала пальцы.       — Я просто очень люблю это кино.       — Именно. Это чувствовалось.       Для любого другого вампира это могло бы прозвучать уязвляюще: слишком личное видно в даре. Но Ирис, кажется, услышала другое.       Её любят не заставили спрятать.       Её странную человеческую историю не высмеяли.       Её «забаву» смотрели древние вампиры и молчали в финале.       — Можем… — она запнулась. — Если захотите, можем ещё. Потом. Есть много красивого. И смешного. И стлашного. И совсем глупого. Иногда глупое очень лечит.       Челси тихо сказала:       — Тогда нам всем понадобится много глупого.       Феликс поднял руку:       — Я официально требую осьминога.       — Завтра, — пообещала Ирис.       — Завтра? — переспросил Деметрий.       — Ну… если можно.       Аро улыбнулся.       — Думаю, после сегодняшнего у тебя появится постоянная аудитория.       Ирис испуганно посмотрела на зал, но кивнула.       Маркус поднялся последним.       Он не подошёл сразу. Только остановился рядом с Ирис на расстоянии нескольких шагов.       — Время, — сказал он тихо, — не всегда возвращает то, что забирает.       Ирис посмотрела на него.       Маркус перевёл взгляд на место, где только что мерцала её звезда.       — Но иногда оно даёт ответ.       Ирис не знала, что сказать.       Поэтому просто создала рядом с его рукой маленькую иллюзорную пылинку света. Не звезду даже. Почти искру.       — Для покоев, — прошептала она. — Если захотите.       Маркус посмотрел на неё.       — Захочу.       Феликс, Деметрий и Челси переглянулись.       Потому что это было почти больше, чем улыбка.       А в верхней арке зала, куда никто из младших стражей не осмеливался смотреть прямо, Кайус стоял в тени.       Он пришёл не в начале.       Не для «человеческой забавы», разумеется.       Только проверить, что собрание не мешает порядку. Только убедиться, что Ирис не тратит дар без надзора. Только оценить, не превращается ли восточный зал в очередной хаотичный театр её окошек и глупостей.       Он видел не всё.       Достаточно.       Видел, как Феликс сидит рядом с ней на полу.       Как Деметрий отвечает ей мягче обычного.       Как Челси смеётся.       Как Джейн не уходит.       Как Маркус говорит ей почти живым голосом.       Как весь зал, полный древних хищников, молчит из-за человеческой истории, которую она принесла им в руках.       И видел её глаза.       Чёрные.       Бездонные.       Голодные настолько, что даже отсюда это было очевидно.       Ирис стояла посреди зала, смущённая, счастливая, окружённая вниманием, которого боялась и жаждала одновременно, и ни разу не попросила выйти на охоту.       Кайус сжал пальцы на камне арки.       Слабая, упрямая, невыносимая.       Он развернулся прежде, чем кто-то из зала мог заметить его полностью.       Он подождёт.       Подождёт, пока она сама не придёт к нему с просьбой. И тогда он наконец решит вопрос с её кормлением.       И на этот раз, сказал себе Кайус, не позволит этим чёрным глазам снова просить его о пощаде.