Ирис.Солнце Вольтерры

      Маркус не любил подарки.       В этом не было ни гордости, ни неблагодарности, ни презрения к чужой любезности. Просто за долгие века почти всё, что ему приносили, было не подарком, а жестом.       Дань.       Попытка угодить.       Просьба, завёрнутая в золото.       Страх, притворившийся уважением.       Искусство, выбранное не потому, что его хотели порадовать, а потому, что кто-то отчаянно пытался угадать, чем можно шевельнуть древнего вампира, который почти перестал шевелиться сам.       Маркус принимал такие вещи.       Иногда.       Если это было политически уместно.       Но редко смотрел на них дольше, чем требовала вежливость.       Ирис пришла к нему на девятый день после показа человеческого фильма.       Одна.       Ну, не совсем одна, конечно.       Феликс и Деметрий стояли у входа в малую галерею, где Маркус иногда проводил время. Не потому, что он просил. Потому что после приказа Кайуса они не отходили от Ирис дальше, чем позволял смысл слова «тень». Ещё двое стражей остались в коридоре. Сама Ирис держала в руках картину, почти полностью закрытую тканью, и выглядела так, будто несёт не подарок, а собственное сердце, завёрнутое в тёмный бархат.       Её глаза были чёрными.       Маркус заметил это раньше, чем увидел картину.       Не тёмно-янтарными. Не голодными по краям.       Абсолютно чёрными.       На фоне веснушек и ярко-рыжих волос это выглядело почти неправильно, будто весь свет в ней ушёл куда-то под кожу, оставив на поверхности только следы прежнего солнца.       — Синьор Маркус? — тихо сказала она.       Его имя всё ещё давалось ей трудно. «Р» ломалась, мягко расплываясь, но она старалась. И почему-то именно это усилие всегда звучало в её устах не смешно, а осторожно.       Маркус поднял взгляд.       — Ирис.       Она быстро опустила глаза.       Феликс у дверей едва заметно нахмурился. Деметрий молчал, но его лицо стало чуть холоднее. За последние полторы недели они оба слишком хорошо научились замечать, как Ирис сжимается от собственного голода и всё равно улыбается.       — Я… — Она переступила с ноги на ногу, хотя вампирскому телу не нужно было искать опору. — Я хотела подалить вам кое-что. Если можно.       Маркус молча указал на пространство перед собой.       Ирис подошла.       Остановилась на аккуратном расстоянии. Слишком аккуратном, как делала всегда с ним в начале, будто боялась нарушить тишину вокруг древнего вампира, у которого почти не осталось ничего, кроме этой тишины.       Потом сняла ткань.       И в комнате появилась ночь.       Не мгновенная. Не грубая. Не та, которой она накрывала зал для фильма. Эта ночь жила внутри рамы.       На полотне раскинулся Неаполитанский залив.       Лунный свет лежал на воде широкой серебряной дорогой. Волны мерно покачивались, не выходя за пределы рамы, но настолько настоящие глазами, что казалось – если наклониться ближе, можно услышать их влажный, глубокий вдох. Вдали медленно плыли корабли, тёмные силуэты на светлой дорожке. Над ними тянулись облака – не плотной массой, а живыми, тонкими слоями, сквозь которые проглядывала луна.       На заднем плане темнел вулкан.       Из него поднимался дым.       Медленно, почти лениво, будто сама гора дышала во сне.       По берегу гуляли крошечные человечки. Они были настолько маленькими, что их лица невозможно было различить, но Ирис всё равно вложила в них жизнь: кто-то остановился у воды, кто-то повернул голову к спутнику, кто-то нёс фонарь, чей свет дрожал на ветру.       И всё это сопровождал тихий, ненавязчивый шум прибоя.       Не громкий. Не навязанный. Скорее намёк на звук, который можно слушать, если хочется, и не замечать, если тишина нужна больше.       Маркус долго смотрел на картину.       Ирис молчала.       Феликс у двери тоже молчал, хотя обычно в такой момент обязательно сказал бы что-нибудь вроде «а где дракон?». Но не сказал. Даже он понял: сейчас нельзя.       Деметрий смотрел не на море.       На Маркуса.       Потому что лицо Маркуса изменилось.       Не сильно.       Для человека – почти никак.       Но для вампиров, проживших рядом с ним века, этот едва заметный сдвиг взгляда был почти бурей.       Маркус смотрел не сквозь картину.       Он смотрел в неё.       — Это Айвазовский? — спросил он тихо.       Ирис мгновенно подняла глаза.       В них вспыхнуло что-то радостное – чёрное от голода, но всё равно живое.       — Да! — потом она смутилась от слишком быстрого ответа и тише добавила: — Да. «Неаполитанский залив в лунную ночь». Он мой любимый художник. Я знаю, это, навелное, немного… очевидно. Моле, свет, волны. Но я люблю его. Он умел писать воду так, будто она помнит больше людей.       Маркус перевёл взгляд на маленькую фигурку у берега.       Нет.       Не у берега.       Одна девичья фигура стояла в море по колено в воде. Спиной к зрителю. Тонкая. Неподвижная. С распущенными волосами – не рыжими явно, в лунном свете цвет терялся, но Маркус всё равно понял. Она смотрела на луну.       Не на корабли.       Не на берег.       Не на людей.       На луну.       Ирис заметила его взгляд и сразу начала говорить быстрее:       — Она не будет вам мешать. То есть, я могу убрать. Просто мне показалось, что картина была очень… одинокая. Не плохая одинокая. Класиво одинокая. Но я подумала, если там будет кто-то, кто тоже смотлит, то она не будет пустой. Но я уберу, если вы захотите.       Маркус смотрел на девичью фигурку.       — Нет.       Ирис замолчала.       — Оставь.       Она сжала пальцы на ткани, которой была накрыта картина.       — Холошо.       Потом, собравшись, сказала то, зачем, возможно, пришла на самом деле:       — Я обещаю, что не буду смотлеть через эту иллюзию без вашего лазлешения. Плавда. Она может быть окошком, но я не буду. Просто… если вы захотите поговолить, достаточно постучать по ламе и позвать меня. Я отзовусь. Или если не захотите никогда, тоже холошо. Я не обижусь.       Феликс едва заметно склонил голову.       Деметрий посмотрел на Маркуса.       Только её слово.       Опять.       В Вольтерре слово почти ничего не значило без закона, дара, силы или страха. Ирис всё ещё предлагала его так, будто это было достаточно.       Маркус смотрел на неё.       На чёрные глаза.       На худые пальцы.       На слишком напряжённые плечи.       На маленькую фигурку в море.       — Я знаю, — сказал он.       Ирис моргнула.       — Знаете?       — Ты не будешь смотреть без дозволения.       Она почти улыбнулась.       Очень осторожно.       — Да. Не буду.       Маркус принял картину из её рук.       Сам.       Не приказал стражу. Не жестом велел поставить. Взял сам – и это тоже было замечено всеми, кто находился в комнате.       — Под иллюзией оригинал, — сказала Ирис. — Его я пли… пливатизил… пливати… — она нахмурилась, губы сложились упрямо, но слово не сдавалось. — Приватизил… нет.       Феликс у двери тихо кашлянул. Деметрий опустил глаза, пряча улыбку.       Ирис отчаянно махнула рукой:       — Изыла при побеге от своего создателя.       Маркус посмотрел на неё.       — Изъяла?       — Да. Это.       — Ты украла у Орестиса Айвазовского.       Ирис сразу выпрямилась.       — Он украл меня пелвым.       В комнате стало тихо.       Феликс перестал улыбаться.       Деметрий – тоже.       Маркус смотрел на неё несколько долгих секунд.       Потом сказал:       — Справедливо.       Ирис явно не ожидала такого ответа.       Её лицо просветлело на миг – не полностью, не радостно, но так, будто кто-то неожиданно признал её право не быть только вежливой, милой и благодарной.       Маркус поставил картину на стол рядом с собой, но не отвернул от взгляда. Волны продолжали качаться. Крошечные люди продолжали идти по берегу. Девочка в воде смотрела на луну.       — Спасибо, Ирис.       Она опустила глаза.       — Пожалуйста.       Маркус ещё несколько секунд смотрел на картину.       Потом произнёс – не столько ей, сколько тем, кто стоял у дверей:       — Что-то я не припомню, чтобы у нас было принято морить членов клана голодом.       Феликс застыл.       Деметрий тоже.       Ирис резко подняла голову.       — Я…       — Молчи, — сказал Маркус.       Не жестоко.       Но так, что она действительно замолчала.       В голосе Маркуса не было привычной усталости. Не было равнодушия, которым он обычно прикрывал мир, как тяжёлой тканью. Он говорил тихо, но от этой тишины у Феликса по спине прошёл редкий холод.       Маркус Вольтури редко вмешивался.       И потому, когда вмешивался, даже камень, казалось, слушал.       — Сколько дней? — спросил он.       Деметрий ответил сразу:       — Две недели с последней охоты, господин.       Ирис тихо:       — Я не…       Маркус даже не посмотрел на неё.       — Я сказал молчать.       Она закрыла рот.       Феликс, к своему стыду, почувствовал облегчение.       Потому что если бы Ирис сейчас начала оправдываться, он не знал, удержится ли от того, чтобы поднять её, вынести из комнаты и самому добыть ей стаю хищников, лишь бы она перестала объяснять, почему её голод никому не должен мешать.       Маркус перевёл взгляд на Феликса.       — Ты был назначен её охраной.       — Да, господин.       — Охрана включает сохранность, не только расстояние до врага.       Феликс опустил голову.       — Да, господин.       — Деметрий.       — Господин.       — Ты видел её глаза.       — Да.       — И молчал.       Деметрий принял удар без оправданий.       — Да.       Ирис не выдержала:       — Это не их вина. Я сама не плосила.       Маркус посмотрел на неё.       Один раз.       Ирис моментально сжалась обратно в тишину.       Маркус не повысил голос.       — Именно. Ты не просила. Значит, должны были заметить те, кому приказано следить.       Феликс сжал челюсть.       Не от обиды.       От того, что Маркус был прав.       Кайус велел глаз с неё не спускать. Они не спускали. Видели, как она смеётся, как работает, как дарит им маленькие личные иллюзии, как смотрит кино, как забывает себя в картинах, как избегает темы охоты. Видели чёрные глаза. Видели. И ждали, потому что не хотели давить туда, где уже однажды сломали слишком много.       Но охрана – это не только не давить.       Иногда это значит не позволить ей молча сжечь себя изнутри.       — Сейчас же вывести её на охоту, — сказал Маркус. — В безлюдную местность. С основным сопровождением и дополнительной охраной. До возвращения – не отвлекать на картины, показы и любые иные развлечения.       Ирис тихо сказала:       — Картина для вас не была развлечением.       Маркус посмотрел на неё.       Взгляд смягчился на долю секунды.       — Я знаю.       Она опустила глаза.       — Спасибо.       — Благодари после охоты.       Феликс уже двигался к двери.       — Будет сделано.       Деметрий следом.       Ирис осталась стоять на месте, всё ещё глядя на картину.       Маркус сказал тише:       — Она будет здесь, когда ты вернёшься.       Девочка в море смотрела на луну.       Ирис кивнула.       — Холошо.       Заповедник выбрали далеко от города.       Достаточно далеко, чтобы не было случайных туристов, смотрителей, машин, запахов человеческой кожи и крови. Вампиры, питающиеся животными, не охотились там, где рядом могли оказаться люди. Это было не правило красоты и не изящная причуда – это было выживание. Человеческая кровь рядом с голодным вампиром, особенно с таким голодным, как Ирис сейчас, была риском, которого Феликс не собирался допускать даже в теории.       С ними шли пятеро.       Феликс и Деметрий – неотрывно.       Ещё трое стражей – дополнительная охрана вне замка. Не потому, что Ирис ожидала нападения. Потому что теперь все, кто услышал голос Маркуса, вдруг вспомнили: Ирис не просто маленькая рыжая иллюзионистка, которую хотелось опекать. Она была ценностью Вольтури. А ценности Вольтури за пределами стен не двигались без зубов вокруг.       Ирис почти не говорила всю дорогу.       Переход через подземные пути, потом закрытая машина до границы, потом лес. Она шла легко, быстро, но внутри неё чувствовалось напряжение. Чёрные глаза впитывали каждое движение, каждый запах. Голод делал её тише и резче одновременно.       Феликс шёл рядом.       Деметрий чуть впереди, отслеживая запахи.       Один из дополнительных стражей держался сзади, двое – по бокам, на расстоянии, достаточном, чтобы не мешать, но перекрыть любое направление.       И ещё один вампир шёл за ними.       Далеко.       В стороне.       Так, что Ирис его не заметила.       Деметрий почувствовал хозяина почти сразу.       Не запахом даже – хотя запах был. Не звуком шагов – Кайус умел двигаться тише большинства. Скорее тем специфическим изменением пространства, которое возникает, когда за твоей спиной оказывается тот, перед кем века учили не оборачиваться без необходимости.       Деметрий не повернул головы.       Не изменил шаг.       Не выдал ни полужестом.       Феликс, возможно, тоже что-то почувствовал позже. Или догадался. Но промолчал.       Кайус следовал в стороне.       Не потому, что волновался.       Разумеется, нет.       Он мог объяснить своё присутствие десятком рациональных причин. Маркус неожиданно вмешался, значит, ситуация вышла за рамки обычного наблюдения. Ирис довела себя до опасного голода, значит, контроль за охотой необходим. Вне замка риск выше. Её дар слишком ценен. Дополнительная проверка действий охраны разумна.       Все причины были верны.       Ни одна не объясняла, почему он лично шёл через лес, вместо того чтобы потребовать отчёт.       Ни одна не объясняла, почему почти две недели у него не выходил из головы её взгляд в главном зале.       Чёрные глаза.       Кровь на губах.       Мольба.       Отказ.       Он ждал, что она придёт.       Это было логично.       Голод должен был привести её к нему. Рано или поздно она должна была понять, что животная кровь – тупик, слабость, упрямый детский жест против природы. Она могла бы прийти, попытаться договориться, попросить оставить ей условия, предложить компромисс. Тогда он мог бы навязать свои правила. Постепенно. Жёстко. Разумно. Сначала кровь, потом контроль, потом сила.       Она не пришла.       Не просила.       Не спорила.       Просто молча довела себя до чёрных глаз.       Кайус чувствовал злость так остро, что почти наслаждался ею.       Злость была понятнее всего.       

***

      Первого зверя выбрал Деметрий.       Горный хищник, сильный, взрослый, достаточно крупный, чтобы дать больше, чем жалкие мелкие животные, которыми, как подозревал Феликс, Ирис иногда ограничивалась из своей идиотской жалости.       Ирис остановилась, почувствовав след.       — Он один? — спросила она.       Деметрий посмотрел на неё.       — Да.       — Старый?       — Нет.       Она замолчала.       Феликс сказал:       — Ирис.       — Я знаю.       — Ты спрашиваешь, чтобы найти причину не охотиться?       Она опустила глаза.       — Я спрашиваю, чтобы не убить мать с детёнышами.       Феликс хотел ответить резко.       Не смог.       Деметрий сказал:       — Самец. Один. Здоровый. Хищник.       Она кивнула.       — Холошо.       Кайус из тени наблюдал, как она пошла по следу.       Не так, как их охотники.       Не как хищник, принимающий собственную природу.       Ирис двигалась тихо, быстро, почти бесшумно, но в её движении не было радости охоты. Не было предвкушения, не было наслаждения преследованием. Голод был – огромный, чёрный, жгучий. И всё же она шла так, будто выполняла неприятную обязанность.       Когда зверь появился между деревьями, Ирис застыла.       На секунду.       Феликс напрягся.       Деметрий тоже.       Кайус издалека почти презрительно сузил глаза.       Ну же.       Она сорвалась вперёд.       Быстро.       Действительно быстро.       Для зверя её вообще не существовало до последнего мига. Она оказалась рядом, схватила голову двумя руками – маленькими, тонкими, почти нелепыми на фоне дикого тела – и резко свернула шею.       Только потом укусила.       Кайус смотрел.       И что-то в его ярости на мгновение потеряло форму.       Она могла бы пить сразу.       Зверь всё равно умер бы почти мгновенно. Вампирская атака не оставляла долгой борьбы, если вампир не хотел. Но Ирис сначала ломала шею.       Всегда, как позже выяснилось.       Не давала мучиться.       Даже добыче. Даже животному.       Даже сейчас, когда её глаза были чёрными, горло должно было гореть, а тело требовать крови так сильно, что мысли становились тонкими и ломкими.       Она всё равно сначала убивала.       Потом пила.       Феликс отвернулся первым.       Не от отвращения. Просто чтобы дать ей крошечную иллюзию уединения, хотя в окружении пяти стражей уединение было смешным словом. Деметрий смотрел по сторонам, охраняя периметр.       Кайус не отвёл взгляд.       Он должен был чувствовать удовлетворение.       Она наконец питалась.       Пусть неправильно. Пусть всё ещё на животных. Пусть недостаточно.       Но питалась.       Вместо удовлетворения он думал: даже это она делает мягко.       Невыносимо.       После первого зверя янтарь в её глазах начал возвращаться.       Не сразу. Чёрнота не ушла полностью, но по краям появилась тёплая тёмная линия.       После второго – больше.       Она выбрала снова хищника.       Феликс ворчал, что в следующий раз сам подберёт ей что-нибудь крупнее и менее драматичное. Ирис сказала, что не будет есть травоядных без необходимости. Феликс ответил, что хищники тоже кого-то едят. Ирис сказала, что поэтому у неё вообще всё сложно. Деметрий коротко усмехнулся.       Кайус шёл следом и слушал.       Всё это было глупо.       И всё же после второго зверя плечи Ирис стали менее напряжёнными. Шаг – увереннее. Глаза – уже не бездна.       Она даже начала смотреть по сторонам.       По-настоящему, а не как голодный вампир, считающий запахи.       Когда они дошли до каменного разлома – не слишком широкого, но с резким провалом между корнями и склоном, – Ирис, кажется, не заметила его сразу. Или заметила, но задумалась о чём-то своём, о ветке, о птице, о маленьком мхе на камне. Феликс, привыкший за последние недели к её отношениям с архитектурой и землёй, среагировал раньше, чем она успела поставить ногу не туда.       Он подхватил её за талию.       Легко.       Как что-то почти невесомое.       И просто перенёс через разлом, подняв на высоту своего роста.       Ирис ойкнула.       Потом вдруг рассмеялась.       Не нервно. Не робко.       Довольно.       Звонко.       Рыжие волосы вспыхнули на фоне зелени, ноги на секунду беспомощно повисли в воздухе, а Феликс держал её так, будто поднимает котёнка, который решил исследовать колодец.       — Феликс! — засмеялась она. — Я могла сама!       — Да, конечно. Прямо вниз.       — Там было неглубоко.       Деметрий посмотрел в провал.       — Двенадцать метров.       — Для вампира неглубоко.       — Для тебя – повод познакомиться с очередной стеной, только горизонтальной, — сказал Феликс, ставя её на землю по другую сторону.       Она обернулась к нему снизу вверх, всё ещё улыбаясь.       — Спасибо.       — Не благодари. Мне велели сохранить тебя целой.       — Ты сделал это очень дламатично.       — У меня талант.       Деметрий тихо сказал:       — И много практики с существами, не смотрящими под ноги.       — Я смотрю!       — Иногда.       Ирис снова рассмеялась.       Кайус стоял в тени деревьев на расстоянии, достаточном, чтобы его не заметили.       И смотрел на руку Феликса, только что лежавшую на её талии.       На то, как легко он её поднял.       На то, как она смеялась.       Свободно.       Довольно.       С ним.       Что-то внутри Кайуса стало очень тихим.       Не ярость. Ярость была бы проще.       Это была ледяная, острая, совершенно неприемлемая фиксация на нескольких деталях.       Феликс коснулся её. Она не испугалась.       Феликс поднял её. Она засмеялась.       Не от страха. Не от неловкости. От удовольствия.       Кайус должен был быть доволен.       Охрана внимательна. Феликс предотвратил потенциальную ошибку. Ирис расслабляется после кормления, что говорит о восстановлении. Деметрий контролирует маршрут. Дополнительные стражи держат периметр.       Всё рационально.       Всё правильно.       Камень под пальцами Кайуса раскрошился.       Он посмотрел на собственную руку.       Потом на Ирис.       Она уже шла дальше, что-то рассказывая Феликсу про то, как однажды иллюзорная козочка обиделась на настоящую козу, потому что та попыталась её съесть. Деметрий слушал с видом существа, которое давно перестало удивляться, но продолжало коллекционировать абсурд ради будущих отчётов.       Кайус отступил глубже в тень.       Не потому, что ему нужно было скрыться.       Деметрий и так знал.       Просто видеть это ближе было… нецелесообразно.       Они вернулись в Вольтерру через несколько часов.       Ирис больше не была чёрноглазой.       Глаза стали светло-медовыми, глубокими, усталыми, но живыми. Не полностью сытыми, если сравнивать с вампирами на человеческой крови, конечно. Никогда полностью. Но уже не пугающими своей бездной.       Феликс выглядел довольным, хотя пытался изображать строгого сопровождающего.       Деметрий нёс в памяти весь маршрут, всех зверей, все реакции, все опасные места и, конечно, тот факт, что господин Кайус следовал за ними почти до самого возвращения.       Ирис у входа в замок остановилась.       — Можно я теперь закончу орнамент на калтине для господина Маркуса? Там дым из вулкана чуть слишком ленивый.       Феликс посмотрел на неё.       — Ты только что охотилась.       — Да.       — И уже хочешь править дым?       — Он ленивый.       — Может, дым имеет право отдыхать.       — Нет, он часть композиции.       Деметрий спокойно сказал:       — Сначала доклад Маркусу, что распоряжение выполнено.       Ирис замерла.       — Ой. Да. Конечно. Нужно сказать спасибо.       Феликс посмотрел на Деметрия.       Деметрий – на него.       Оба подумали одно и то же: если Маркус не вмешался бы, она и дальше молчала бы.       И оба почувствовали очень неприятную смесь вины и облегчения.       Маркус ждал в той же малой галерее. Картина уже висела на стене.       Не на временной подставке. Не на столе.       На стене. В его личном пространстве.       Ирис остановилась на пороге.       Волны в раме мерно качались. Корабли шли по лунной дороге. Дым из вулкана действительно был чуть ленивым. Девочка в воде смотрела на луну.       Маркус сидел рядом.       И почему-то комната вокруг него казалась менее пустой.       Ирис сделала маленький поклон.       — Спасибо.       Маркус посмотрел на её глаза.       Не на поклон. Не на картину.       На глаза.       — Уже лучше.       Она смутилась.       — Да.       — В следующий раз не жди, пока тебя заметят.       Феликс внутренне поморщился. Деметрий замер. Ирис опустила голову.       — Я не хотела мешать.       Маркус сказал:       — Члены клана мешают друг другу своим существованием постоянно. Это не причина молчать.       Феликс очень медленно повернул голову к Деметрию.       Деметрий изо всех сил сделал вид, что эта фраза не является одним из самых неожиданных и почти тёплых определений клана, которое они слышали от Маркуса за последние столетия.       Ирис тоже, кажется, поняла не сразу. Потом тихо улыбнулась.       — Холошо. Я постараюсь мешать вовлемя.       Маркус посмотрел на неё.       И угол его губ едва заметно изменился.       Не улыбка.       Почти.       — Постарайся.       Феликс подумал, что если Ирис когда-нибудь узнает, какое событие сейчас произошло, она, вероятно, нарисует это в трёх вариантах и повесит в коридоре.       К счастью, она не знала.       Пока.       

***

      Кайус вернулся другим путём.       Так, чтобы никто из встречных стражей не подумал задавать вопросы.       Не то чтобы кто-то посмел.       Он остановился в одном из верхних коридоров, где из узкого окна виднелась полоса закатного неба. Солнце почти ушло. Вольтерра снова становилась тем, чем ей положено быть: камнем, тенью, властью, скрытой под человеческой городом.       Кайус смотрел на собственную руку.       Ту, что раскрошила камень в заповеднике.       Феликс подхватил её за талию.       Ирис смеялась.       В этом не было ничего.       Ничего, кроме того, что охранник выполнил задачу.       Ничего, кроме того, что девочка после охоты наконец расслабилась.       Ничего, кроме нормального, полезного, даже желательного результата: она поела, восстановилась, возвращается к работе.       И всё же Кайус думал не о том, сколько хищников она выпила.       Не о том, насколько улучшился оттенок её глаз.       Не о том, что Маркус – Маркус – вмешался в вопрос её голода.       Он думал о её смехе.       О том, что она засмеялась, оказавшись в руках Феликса.       И о том, что в главном зале, с кровью на губах, она смотрела на него так, будто он был не защитой, а очередной дверью, которую она боялась открыть.       Кайус сжал пальцы. На этот раз без камня.       Это глупость.       Он сам сказал.       Её слабость – глупость.       Её питание – глупость.       Её молчание – глупость.       Её способность смеяться после того, как почти довела себя до голодного безумия – тоже глупость.       А всё, что он чувствует, глядя на эту глупость, – злость.       Только злость.       Из-за чужой слабости.       Из-за неэффективности.       Из-за того, что ресурс клана, способный подарить Вольтури солнце, ведёт себя как девочка, которая благодарит за право мешать вовремя.       Кайус резко отвернулся от окна.       Нужно будет поговорить с Феликсом и Деметрием.       О границах сопровождения.       О дисциплине.       О том, что Ирис не игрушка, которую можно поднимать и смешить посреди охоты.       Он сделал несколько шагов и остановился.       Не игрушка.       Мысль была правильной.       Но прозвучала внутри так, будто принадлежала не правителю, защищающему ценность клана.       А кому-то куда менее разумному.       Кайус медленно закрыл глаза.       Потом открыл.       И пошёл дальше.       К Маркусу он сегодня не зайдёт.       К Ирис – тем более.       Рационально было держать дистанцию.       Хотя бы до тех пор, пока он снова не сможет смотреть на неё и видеть только слабость.