Ирис.Солнце Вольтерры

      Кайус не спал.       Не потому, что вампиры спали – эта человеческая роскошь давно была оставлена вместе с теплом кожи, пульсом и необходимостью закрывать глаза перед рассветом. Но у бессмертия были свои формы бессонницы.       Например, можно было стоять в верхнем коридоре Вольтерры, смотреть на пустую арку напротив и снова, снова, снова прокручивать в голове все способы, которыми маленькую рыжую вампиршу с даром, способным изменить расстановку сил в мире, могли унести, сломать, обмануть, подловить, ранить или заставить исчезнуть.       Нападение в лесу.       Не прямое – прямое было бы слишком просто. Феликс справится. Деметрий почует. Трое дополнительных стражей перекроют отходы.       Нет.       Сначала отвлечение. Один след – ложный. Второй – старый. Третий – человеческий, чтобы она, со своей идиотской жалостью, бросилась проверять. Потом щит, скрывающий запах. Или вампир с даром подавления чувств, если такие есть в мире; мир, к сожалению, всегда производил мерзкие сюрпризы. Или живец: раненое животное. Она остановится. Конечно, остановится. Даже голодная, даже чёрноглазая, она сначала сломала шею зверю, чтобы тот не мучился.       Кайус сжал пальцы.       Камень под рукой тихо скрипнул.       Другой сценарий.       Орестис.       Не идиотская попытка войти в Вольтерру – если он не совсем безумен. Нет, он будет ждать снаружи. Собирать слухи. Искать тех, кто видел рыжеволосую девушку рядом с Вольтури. Подкупать людей, стражей, прислугу. Прятаться за третьими руками. Послать не себя, а кого-то, кто сможет вызвать жалость. Женщину. Ребёнка. Животное. Ирис откроет дверь быстрее, чем спросит разрешения, если будет думать, что кто-то страдает.       Ещё один сценарий.       Румыны.       Те бы не пытались уговорить. Те бы сожгли всё вокруг, лишь бы лишить Вольтури преимущества. Если не могут получить дар, уничтожат носителя. Старый, грубый, но действенный подход. Огонь в коридоре. Обрушенная арка. Десяток вампиров не для победы – для хаоса. В хаосе всегда есть полсекунды, когда маленькое существо можно схватить за горло и утащить в темноту.       Ещё.       Внутри замка.       Самое неприятное.       Кайус не доверял покою. Покой был тем, на чём умирали империи. Внутри замка было безопасно только потому, что все верили: внутри замка безопасно. Но Ирис уже изменила слишком многое. Слишком быстро. Слишком много глаз смотрело на неё не как на ресурс, а как на забавное, солнечное, странное существо, которое приносит в комнаты истории, картины, котов и смех.       Привязанности были полезны.       Пока ими управляли.       Привязанности становились слабостью, если начинали управлять теми, кто должен охранять.       Феликс подхватил её за талию.       Кайус закрыл глаза. Ненадолго.       Не для отдыха.       Чтобы убрать картинку.       Она не ушла.       Рыжие волосы. Смех. Маленькое тело, поднятое на высоту Феликса, будто ничего не весит. Довольная улыбка, не испуганная, не робкая, не осторожная. Доверчивая.       Именно это было хуже всего.       Она доверяла.       Слишком быстро. Слишком неправильно. Слишком тем, кто стоял ближе.       Кайус открыл глаза.       Глупость. Всё это глупость.       Глупость – оставлять её с чёрными глазами, пока Маркус не вынужден вмешаться.       Глупость – позволять ей молчать о голоде.       Глупость – позволять стражам превращать охрану в дружескую прогулку.       Глупость – позволять Феликсу носить её, будто она маленький домашний зверёк, которого можно подхватить для удобства.       Она не зверёк. Не игрушка. Не девочка с котами.       Она – ценность.       Кайус ухватился за это слово так крепко, будто оно было единственным правильным камнем среди зыбкой земли.       Ценность.       А ценности защищали не мягкостью.       Контролем.       

***

      Феликс и Деметрий явились почти сразу.       Кайус не повышал голос, когда посылал за ними. В этом не было необходимости. Его «немедленно» передавали по замку лучше любого крика.       Они вошли в узкий советный коридор у обсидиановых покоев Ирис – не в зал, не в кабинет, не туда, где присутствие Аро смягчало бы углы разговора. Здесь было теснее. Уединённее. Холоднее.       Феликс остановился первым. Деметрий – на полшага позади.       Оба безукоризненно склонили головы.       — Господин.       Кайус некоторое время смотрел на них молча.       Феликс выглядел как всегда: огромный, уверенный, почти грубый в своей физической силе. На его руках уже не было следов недавней охоты, ни трещин от тренировочной колонны, ничего. Камень восстанавливался. Ошибки – нет.       Деметрий был спокойнее. Внимательнее. Его взгляд ни разу не скользнул в сторону двери покоев Ирис, но Кайус знал: охотник отслеживает её даже сейчас. Слышит, где она. Знает, в комнате или в ванной, у окна или у картин.       Хорошо.       Недостаточно.       — С сегодняшнего дня маршрут охраны меняется, — сказал Кайус.       Феликс не двинулся. Деметрий только чуть поднял глаза.       — Да, господин.       — Двое сопровождающих всегда находятся внутри коридора её покоев. Не у внешней арки. Не за поворотом. Не в соседнем зале. Внутри коридора.       Феликс понял первым.       Не потому, что правило было сложным. Потому что понял причину, которую Кайус не озвучивал.       Ближе.       Ближе к двери.       Ближе к ней.       — Когда Ирис находится в покоях, один из вас остаётся у двери. Второй проверяет внутренний проход и боковые лестницы каждые десять минут. Если один отходит, второй остаётся в прямой зоне слышимости. Не дальше.       Деметрий кивнул.       — Да, господин.       — При любом выходе из покоев – вы оба по сторонам. Не позади. Не впереди. По сторонам.       Феликс не смог не сказать:       — Чтобы она не познакомилась со стенами?       Кайус посмотрел на него.       Феликс мгновенно стал каменным.       — Простите, господин.       — Чтобы никто не оказался между вами и ней, — сказал Кайус.       Деметрий запомнил формулировку.       Между вами и ней.       Не между ней и угрозой.       Между вами и ней.       Интересно.       Опасно.       Лучше не комментировать.       — Дополнительная охрана при выходе за пределы внутренних галерей – не менее трёх стражей. За пределы замка – не менее пяти. Деметрий, ты проверяешь маршрут до выхода и после возвращения. Феликс, ты отвечаешь за физическую дистанцию.       Феликс кивнул.       — Да, господин.       — Физическая дистанция, — повторил Кайус медленнее, — не означает таскать её для удобства.       В коридоре стало очень тихо.       Феликс не изменился в лице.       Внутренне, правда, впервые за много веков почувствовал желание оказаться где угодно ещё. Например, под той самой скалой, о которой думал пару недель назад.       — Я перенёс её через разлом, — сказал он ровно.       — Я знаю, что ты сделал.       Деметрий молчал. Совершенно неподвижно.       Даже полужеста не позволил себе.       Кайус шагнул ближе.       — При реальной угрозе ты хватаешь её и выносишь. Без колебаний. Без согласования. Без заботы о её возражениях. Если для сохранности нужно сломать ей руку – сломаешь, а потом приведёшь ко мне. Это понятно?       Феликс ответил сразу:       — Да, господин.       — Но носить её, поднимать, переносить, развлекать или демонстрировать свою силу ради удобства запрещено.       Слова были сухими. Официальными.       И именно поэтому звучали почти неприлично.       Феликс впервые за всё время поднял взгляд прямо.       Не дерзко. Не вызывающе. Просто чтобы показать: понял.       Не только приказ.       То, что под ним.       — Да, господин.       Кайус задержал на нём взгляд ещё на секунду. Потом повернулся к Деметрию.       — Что касается охоты.       Деметрий выпрямился чуть сильнее.       — Она не должна доводить себя до состояния чёрных глаз. Никогда. Если она не просит – напоминаете. Если молчит – докладываете. Если отказывается – приводите ко мне.       Феликс едва заметно напрягся. Кайус заметил.       — Есть возражения?       — Нет, господин, — сказал Феликс.       Слишком быстро.       Кайус сузил глаза.       Деметрий, понимая, что молчание Феликса сейчас может стать опаснее любых слов, произнёс сам:       — Её страх перед темой человеческой крови может заставить её скрывать голод. Если каждый отказ будет вести к вам, она может начать скрывать лучше.       Феликс внутренне выругался.       Деметрий, конечно, был прав. И, конечно, сказал это Кайусу в лицо.       Кайус очень медленно повернул к нему голову.       — Она не будет скрывать лучше, если вы будете выполнять приказ.       Деметрий склонил голову.       — Да, господин.       — И если ты считаешь, что я не понимаю причин её молчания, ты ошибаешься.       Этого они не ожидали.       Феликс – точно. Деметрий – почти.       Кайус продолжил холодно:       — Она боится, что любая просьба о кормлении станет разговором о людях. Значит, ей будет ясно сказано: её глупая охота будет организована до того, как голод сделает её бесполезной. Условия контракта пока действуют.       Пока.       Слово прозвучало как лезвие. Но даже это было больше, чем Феликс ожидал.       Кайус не обещал принять её диету.       Не смирился. Не стал мягче.       Но он отделил охоту от главного зала. Это уже было что-то.       Деметрий тоже услышал.       — Понял, господин.       — Ещё. Все её личные иллюзии за пределами покоев должны быть внесены в список. Не через неделю. Не когда ей вспомнится. Сразу. Любая новая божья коровка, орнамент, кот, дракон, звезда или иная бессмысленная мелочь.       Феликс не выдержал:       — Дракон интеллектуальный.       Кайус медленно посмотрел на него. Феликс решил, что всё-таки предпочёл бы скалу.       — Простите, господин.       Деметрий закрыл глаза на долю секунды.       Совсем коротко.       Но Кайус всё равно увидел.       — Тебе смешно, Деметрий?       — Нет, господин.       — Хорошо. Тогда запоминай: её дар автономен. То, что она создала, будет существовать без её участия. Это значит, что любая оставленная мелочь – возможная точка наблюдения, возможная уязвимость и возможный след для того, кто однажды поймёт принцип.       — Да, господин.       — Ирис не должна иметь возможности исчезнуть вниманием настолько, чтобы не услышать приказ, опасность или собственное имя. Если она уходит в свои окна – возвращаете.       Феликс сказал тихо:       — Мы уже делаем это.       — Делайте лучше.       Ни Феликс, ни Деметрий не ответили.       Кайус развернулся к двери покоев.       И именно в этот момент она открылась.       Ирис вышла с небольшим свёрнутым листом в руках.       Вероятно, собиралась к Маркусу.       Или в галерею.       Или к Челси.       Она замерла на пороге, увидев Кайуса, Феликса и Деметрия в коридоре.       Глаза после охоты снова были светло-медовыми. Глубокими. Живыми.       Увидев Кайуса, она сразу стала осторожнее.       Не исчезла – Феликс с облегчением отметил это. Не ушла в окошки. Просто выпрямилась, прижала лист к груди и сказала:       — Господин Кайус.       С титулом.       Кайус это заметил. И почему-то титул раздражал сильнее, чем недавнее робкое «Кайус».       — Ирис.       Она ждала.       Как всегда с ним – ждала удара раньше, чем слова. И это было невыносимо.       Кайус сказал резко:       — Больше не голодать.       Она моргнула.       — Что?       — Я сказал: Больше. Не. Голодать.       Феликс чуть повернул голову в сторону. Деметрий остался неподвижен.       Ирис смотрела на Кайуса так, будто не была уверена, что поняла приказ.       — Я не…       — Не начинай.       Она закрыла рот.       Кайус подошёл ближе.       Не так близко, как в главном зале. Не настолько, чтобы запах крови и его пальцы снова стали всей реальностью. Но достаточно близко, чтобы ей пришлось поднять голову.       — Твои глаза не должны становиться чёрными из-за твоего молчания. Если ты голодна – говоришь.       Ирис сжала лист.       — А если…       Она запнулась. Кайус прищурился.       — Если что?       — Если я скажу, а вы опять… — голос стал тише, картавость сильнее, слова начали рассыпаться, — опять скажете, что я должна питаться нолмально?       Феликс перестал дышать.Деметрий тоже.       В коридоре стало так тихо, что можно было услышать, как где-то далеко за камнем закрылась чужая дверь.       Кайус смотрел на неё.       Ирис явно уже пожалела, что сказала. Взгляд опустился, плечи чуть сжались, пальцы мяли край бумаги. Но она не взяла слова назад.       Кайус должен был сказать: должна.       Потому что это правда.       Она должна питаться нормально. Должна принимать свою природу. Должна стать сильнее. Должна перестать ставить звериную жизнь, человеческий ужас и собственную мораль выше сохранности тела, которое теперь принадлежит Вольтури.       Должна.       Но если он скажет это сейчас, она снова перестанет просить.       Снова будет молчать. Снова доведёт себя до чёрных глаз и пустого взгляда.       Кайус ненавидел необходимость выбирать форму, когда содержание очевидно.       — Твои условия питания, — произнёс он наконец, — пока не меняются.       Ирис подняла глаза.       Совсем быстро, почти неверяще.       — Но…       — Но это не даёт тебе права морить себя голодом, — отрезал он. — Хочешь свою бессмысленную охоту на зверей – получишь её вовремя. До того, как станешь бесполезной, рассеянной и ещё более жалкой, чем обычно.       Феликс внутренне застонал.       Почти хорошо, господин. Почти.       Ирис, однако, почему-то не сжалась так сильно, как после «жалкой» в тренировочном зале.       Возможно, потому что за грубостью она услышала главное.       Получишь её вовремя.       То есть не главный зал. Не кровь на губах. Не пальцы под носом.       Лес. Животные.       Её глупый, невозможный, всё ещё разрешённый выбор.       — Хорошо, — сказала она тихо.       Кайус продолжил:       — С этого дня ты сообщаешь о голоде Феликсу или Деметрию. Если не можешь им – Челси. Если не можешь ей – Маркусу. Если не можешь никому, они всё равно докладывают мне по цвету твоих глаз. Не обсуждается.       Ирис кивнула. Потом осторожно спросила:       — А вам?       — Что – мне?       — Я могу сообщить вам?       Феликс закрыл глаза. Деметрий остался каменным только усилием воли.       Кайус замер. На мгновение его лицо стало совершенно неподвижным.       — Если осмелишься, — сказал он.       Ирис, кажется, приняла это за разрешение.       — Холрошо.       Кайус не был уверен, что хотел именно этого.       Слишком поздно.       Она посмотрела на Феликса и Деметрия, потом снова на Кайуса.       — Вы говорили с ними из-за меня?       — Очевидно.       — Я сделала что-то не так?       — Да.       Она вздрогнула.       — Довела себя до голода, заставила Маркуса вмешаться в вопрос, который должен был быть решён твоей охраной, и создала угрозу собственной функциональности.       Ирис опустила глаза.       — Плостите.       — Извинения бесполезны. Выполняй приказ.       — Да.       Кайус уже почти развернулся, но она вдруг тихо сказала:       — Я не хотела, чтобы меня носили.       Он остановился.       Феликс мысленно произнёс что-то очень древнее и непечатное. Деметрий окончательно стал статуей.       Кайус медленно повернулся.       — Что?       Ирис явно поняла, что выдала то, что услышала часть разговора, и теперь выбирала: притвориться, что нет, или быть честной.       Разумеется, выбрала самое опасное.       — Я слышала. Про Феликса. Он не носил меня для удобства. Там была яма. Я могла сама, да, но он помог. Это не его вина.       Феликс посмотрел в потолок.       Не потому, что молился.       Он давно не верил в богов, но в этот момент почти понял людей, которые начинали.       Кайус сделал шаг к ней.       — Ты защищаешь своего стража?       Ирис сжала лист сильнее.       — Я говолю, как было.       — Как было, я знаю.       — Тогда зачем злиться на него?       — Я не злюсь на него.       Феликс и Деметрий молчали так выразительно, что это само по себе было подвигом.       Ирис тоже, кажется, не поверила. Но вслух не сказала.       — Это нелас… нелцион… нелационально, — наконец выговорила она. — Я маленькая. Меня иногда удобнее пеленести.       Кайус посмотрел на неё.       Долго.       Феликс, несмотря на весь ужас положения, почувствовал, как уголок губ почти дёрнулся. Деметрий, кажется, тоже.       Ирис стояла перед Кайусом Вольтури, с серьёзным лицом, маленькая настолько, что даже в гневе он был вынужден смотреть вниз, и объясняла ему рациональность переноски себя через препятствия.       Кайус не оценил.       Или оценил.       Сложно было понять.       — Ты – ценная, — сказал он.       Ирис моргнула.       — Но маленькая.       — Ценная, — повторил он холоднее. — Не обсуждается.       Она задумалась. Очень некстати.       — Это не отменяет маленькую.       Феликс издал странный звук.       Очень тихий.       Почти кашель.       Кайус повернул голову.       — Феликс.       — Простите, господин.       Ирис быстро сказала:       — Не надо его казнить за звук.       Деметрий закрыл глаза.       Кайус медленно повернулся обратно.       — За звук.       — Ну… вы так сказали.       — Я произнёс его имя.       — Иногда у вас это звучит как плиговор.       Феликс больше не дышал вообще. Деметрий, кажется, мысленно покинул коридор.       Кайус смотрел на Ирис. Она, осознав, что сказала, прижала лист к груди обеими руками.       — Плостите.       И тишина вдруг изменилась.       Потому что Кайус мог разозлиться.       Должен был.       Но вместо этого смотрел на неё с тем самым странным, злым, почти болезненным вниманием, которое появлялось у него всякий раз, когда она говорила что-то слишком правдивое и слишком неуместное.       — Ты считаешь меня несправедливым? — спросил он.       Ирис побледнеть не могла, но очень постаралась.       — Я не…       — Отвечай.       Она опустила глаза.       — Иногда.       Феликс подумал: ну всё. Деметрий подумал примерно то же самое, но изящнее.       Кайус шагнул ближе.       Ирис не отступила, хотя вся явно хотела.       — Справедливость, — сказал он тихо, — это человеческое слово для тех, кто не может удержать власть.       Ирис подняла глаза.       — Тогда зачем закон?       Кайус замер.       Аро, если бы был здесь, пришёл бы в восторг.       Феликс – почти в ужас.       Деметрий – в очень осторожный профессиональный интерес.       Ирис – в немедленное сожаление.       — Я не так… — начала она.       Кайус перебил:       — Нет. Продолжай.       Она сглотнула.       — Вы – Вольтули. Вы же не просто сильные. Вы закон. Если закон не о сплаведливости, хотя бы иногда, тогда он только… сила. А сила без сплаведливости – это Орестис, просто больше.       Феликс медленно опустил взгляд. Деметрий не двигался.       Кайус стал настолько неподвижен, что коридор будто похолодел.       Ирис поняла, что сказала.       Поняла полностью.       Глаза расширились.       — Плостите, — выдохнула она. — Я не хотела. Я не имела в виду, что вы…       — Имела.       Она замолчала.       — Не лги.       — Да, — прошептала она. — Имела.       Кайус смотрел на неё.       Маленькая. Рыжая. Слишком худая. Слишком мягкая. С листом бумаги, который она прижимала как щит. С глазами, всё ещё недостаточно светлыми после охоты. С голосом, который ломал слова и иногда, совершенно непонятно как, попадал точнее любого клинка.       Орестис, просто больше.       Кайус должен был наказать.       Не обязательно жестоко. Но поставить на место. Напомнить, перед кем она стоит. Объяснить, что сравнения такого рода недопустимы даже в мыслях.       Вместо этого он вспомнил её слова на полу ванной, услышанные в коридоре.       Орестис хотя бы не пытался меня сломать.       И понял, что если сейчас ударит, даже словом, то подтвердит именно то, против чего хотел возразить.       Это было отвратительно.       Её слабость вынуждала его учитывать форму.       Её страх – выбирать слова.       Её упрямство – отступать там, где раньше он бы просто приказал.       Кайус ненавидел это.       — Закон, — сказал он наконец, медленно, — существует, чтобы удерживать мир от хаоса. Справедливость может быть его частью. Может не быть. Но если хаос придёт за тобой, Ирис, он не будет спрашивать, маленькая ты или нет.       Она слушала, не моргая.       — Он не будет спрашивать, добрая ли ты. Нравится ли тебе убивать. Достаточно ли ты устала, чтобы не спорить. Он просто возьмёт.       Его голос стал холоднее.       — А я не позволю.       Феликс поднял глаза.       Деметрий тоже.       Ирис смотрела на Кайуса, и выражение на её лице было почти испуганнее, чем от угрозы.       Потому что это не звучало как «Вольтури не позволят».       Это звучало иначе.       Кайус, кажется, тоже услышал.       Поздно.       Он резко выпрямился.       — Правила остаются. Всегда двое внутри коридора. Феликс не носит тебя без необходимости. Деметрий докладывает о голоде. Ты сообщаешь, прежде чем твои глаза почернеют. Всё.       Ирис кивнула.       — Да.       — Повтори.       Она моргнула.       — Что?       — Повтори.       Ирис выпрямилась, очень серьёзная, как отличница, которой дали контрольную.       — Всегда двое внутли колидола. Феликс не носит меня без необходимости. Деметли докладывает о голоде. Я сообщаю, плежде чем глаза почелнеют.       — И?       Она растерялась.       — И… закон иногда может быть сплаведливым?       Феликс закашлялся. Деметрий резко отвернулся. Кайус закрыл глаза на одну секунду.       Всего на одну.       Потом открыл.       — И ты не споришь с моими распоряжениями.       — А. Да. Это тоже.       — Это было первым.       — Плостите.       Феликс больше не мог смотреть на Деметрия, потому что Деметрий, при всём своём легендарном самообладании, выглядел как вампир, который сейчас или умрёт, или засмеётся, и оба варианта будут одинаково опасны.       Кайус развернулся.       — Выполнять.       — Да, господин, — одновременно сказали Феликс и Деметрий.       Ирис тихо:       — Да, Кайус.       Он остановился.       Не повернулся.       Но остановился.       Она, кажется, сама испугалась, что сказала имя без титула.       — Господин Кайус, — быстро исправилась.       Кайус всё равно не повернулся.       — Поздно, — бросил он.       И ушёл.       Коридор молчал ещё несколько секунд после его ухода.       Потом Феликс медленно повернулся к Ирис.       — Пиккола.       Она сжалась.       — Я сказала что-то ужасное?       Деметрий посмотрел на неё с выражением существа, которое только что наблюдало, как кто-то голыми руками трогает молнию и остаётся цел.       — Многое.       Феликс добавил:       — Но каким-то образом ты всё ещё существуешь.       Ирис виновато прижала лист к груди.       — Он очень злится?       Феликс и Деметрий переглянулись.       Да.       Нет.       Не так.       Хуже.       Лучше.       Сложнее.       — Он всегда злится, — сказал Феликс наконец.       — Это не ответ.       — В Вольтерре это великолепный ответ.       Ирис нахмурилась.       — Вы все так говорите, когда не хотите объяснять.       Деметрий мягко отобрал у неё лист из рук, чтобы она не смяла его окончательно.       — Потому что иногда объяснять рано.       — Для кого?       Он посмотрел туда, куда ушёл Кайус.       — Для всех.       Феликс хлопнул ладонью по стене рядом с её дверью – не сильно, просто обозначая новую реальность.       — Что ж. Поздравляю. Теперь у тебя в коридоре будет ещё больше нас.       Ирис вздохнула.       — Это нелационально.       Феликс поднял палец.       — Нерационально.       — Да. Это.       — И нет. Очень рационально. Ты умудрилась стать самым охраняемым маленьким бедствием в замке.       Она тихо:       — Я не бедствие.       Деметрий вернул ей лист.       — Уже спорно.       Феликс наклонился ниже:       — Но ценное.       Ирис подняла на него глаза.       — Маленькое.       Феликс улыбнулся.       — Не обсуждается.       Она фыркнула.       Совсем тихо.       Совсем по-детски.       А потом, уже почти робко, спросила:       — А если я завтра… ну… почувствую голод. Не сильный. Просто… почувствую. Можно будет сказать вам?       Феликс посмотрел на Деметрия.       Деметрий – на неё.       И в этот момент оба поняли: Кайус, сам того не желая, сделал то, чего они не смогли.       Он дал ей правило.       Страшное, резкое, завинченное до боли.       Но понятное.       А Ирис, выросшая в приютах, у Орестиса, в бегстве, в вечном «можно/нельзя/лучше не просить», иногда нуждалась не в мягком «как хочешь», а в ясном: скажи до того, как станет плохо.       Феликс кивнул.       — Нужно.       — Даже если это будет неудобно?       Деметрий сказал:       — Особенно если будет неудобно.       Ирис задумалась. Потом осторожно улыбнулась.       — Холошо.       Феликс вздохнул:       — Отлично. Теперь иди к Маркусу, пока твой лист не превратился в художественную катастрофу.       Она посмотрела на смятый край.       — Ой.       — Видишь? Опасность была ближе, чем мы думали.       Ирис хихикнула и пошла по коридору. Феликс и Деметрий двинулись по сторонам.       Внутри коридора. Ближе, чем раньше.       Ирис, сделав несколько шагов, вдруг посмотрела на Феликса.       — А если будет яма?       Феликс усмехнулся.       — Тогда я тебя перенесу.       — Но Кай сказал…       — Кай сказал без необходимости. Яма – необходимость.       Деметрий сухо добавил:       — Особенно если ты опять будешь смотреть на мох и утверждать, что двенадцать метров – неглубоко.       Ирис насупилась.       — Мох был класивый.       — Красивый, — поправил Деметрий.       — Да. И опасный.       Феликс рассмеялся.       А где-то в глубине замка Кайус, уходящий всё дальше от её коридора, всё равно услышал этот смех.       Не остановился.       Не повернулся.       Только сжал пальцы.       Злость, сказал он себе.       Это всё ещё злость.       И приказ охране был исключительно рациональным.