Ирис.Солнце Вольтерры

      Ирис очень быстро поняла: если в Вольтерре людям – точнее, вампирам – дать иллюзорный купол, живую музыку и возможность смотреть человеческие истории так, будто они происходят прямо перед лицом, то это перестаёт быть «человеческой забавой» примерно на третьем показе.       На четвёртом это уже называли «демонстрацией дара».       На пятом – «полезной тренировкой восприятия».       На шестом Феликс честно сказал:       — Это кино, Пиккола. Мы просто древние и делаем вид, что у нас есть достоинство.       Ирис смеялась так звонко, что один из младших стражей у двери, прежде почти не разговаривавший при ней, впервые улыбнулся открыто.       Сейчас они собрались не в восточном зале и не в библиотеке, а в одной из пустых тренировочных комнат поменьше – той, где было достаточно места, чтобы не разбить мебель, но не настолько официально, чтобы Аро немедленно пришёл «посмотреть одним глазком» и остался на три часа.       Феликс расположился на каменной скамье у стены, вытянув ноги так, будто занял половину комнаты по праву рождения.       Деметрий сидел рядом, но аккуратнее, с привычной собранностью, которая совершенно не мешала ему уже двадцать минут спорить с Ирис о том, можно ли называть дракона «тактически невыгодным», если он красивый.       Ещё трое стражей – Ливия, Сантано и молодой по меркам Вольтури вампир Маттео – держались сначала на расстоянии, но Ирис очень быстро, совершенно бессовестно и без малейшего понимания собственной харизмы, втянула их ближе.       Она сидела прямо на полу.       Челси бы, вероятно, сказала, что после всех её усилий с гардеробом сидеть на полу в красивом тёмном платье – преступление против ткани. Но Челси сейчас не было, а Феликс давно перестал пытаться объяснить Ирис, что стулья существуют не просто как декоративные звери цивилизации.       — Так, — сказала Ирис, очень серьёзно поправляя волосы, которые всё равно тут же выбились у висков. — Сейчас будет не плосто кино. Сейчас будет кино в леальном влемени.       Маттео поднял брови:       — То есть ты придумываешь его прямо сейчас?       — Да! — Ирис просияла. — Но не совсем одна. Вы можете давать идеи. Я буду сшивать их в сюжет.       Феликс сразу оживился:       — Дракон.       — Нет.       — Ты ещё не слышала историю.       — Ты всегда начинаешь с длакона.       — Потому что у меня хороший фундамент.       Деметрий спокойно сказал:       — Начать надо с конфликта.       — Дракон – конфликт.       — Дракон – декорация, если у него нет мотива.       Феликс посмотрел на него как на предателя:       — Дракон хочет есть.       — Скучно.       — Дракон хочет есть тебя.       — Уже эмоциональнее, но всё ещё примитивно.       Ирис захихикала, закрывая рот ладонью.       — Холошо. Длакон будет, но позже. Сначала выбелем главного гелоя.       Сантано, до этого молчавший, кивнул на Феликса:       — Пусть будет он.       Феликс довольно расправил плечи.       — Наконец-то достойное художественное решение.       Ирис подняла палец:       — Но не ты. А вдохновлённый тобой облаз.       — То есть лучше меня?       — Сложно, но я посталаюсь.       Ливия тихо рассмеялась.       Феликс театрально прижал руку к груди:       — Она становится дерзкой. Вы все свидетели.       — Это твоё влияние, — сказал Деметрий.       — Моё влияние делает людей прекраснее.       — И громче.       Ирис уже подняла руки.       Комната изменилась.       Не исчезла полностью, как во время фильмов. Она осталась основой – каменный пол, стены, скамьи, стражи. Но поверх неё начали проступать другие контуры: красноватое небо, тёмные башни, мост над пропастью, далёкие огни города, похожего одновременно на Вольтерру, древний Константинополь и что-то совершенно невозможное.       Музыка появилась сначала тихо – несколько низких струн, потом медный гул, потом барабанный ритм.       Феликс сел ровнее.       — О, вот это мне нравится.       Перед ними возник герой.       Огромный.       Широкоплечий.       С плащом, который явно был на три размера драматичнее, чем требовала погода. Лицо у него было не лицом Феликса, но сходство угадывалось мгновенно: та же самоуверенная усмешка, та же манера стоять так, будто мир лучше бы сам отошёл в сторону.       На плече героя сидел маленький дракон в очках.       Деметрий закрыл глаза.       — Конечно.       Ирис довольно сказала:       — Это его советник.       — Мой советник – дракон? — уточнил Феликс.       — Интеллектуальный.       — Я уже слышу оскорбление.       Дракон на плече иллюзорного героя раскрыл книгу и басом произнёс:       — Это потому, что у вас развит инстинкт самосохранения. Слабый, но развит.       Маттео рассмеялся первым. Феликс указал на дракона:       — Он похож на Деметрия.       — На меня? — Деметрий поднял бровь.       — Такой же занудный.       Ирис оживлённо добавила:       — Тогда у него будет способность находить любую потерянную вещь и портить настроение точными замечаниями.       Деметрий посмотрел на неё.       — Ты уверена, что хочешь продолжить?       — Нет, но уже поздно.       Комната снова наполнилась смехом.       Ирис сияла.       Не так, как с Аро, когда он хвалил её картины. Не так, как с Маркусом, когда он принимал её подарки. Здесь было легче. Без трона, без политики, без румынских карт, без слова «источник», без необходимости быть полезной.       Здесь она была странной.       И это всем нравилось.       Иллюзорный герой-Феликс шагнул на мост, поднял меч и объявил низким голосом:       — Я пришёл спасти королевство, потому что оно слишком маленькое, чтобы справиться без моей красоты.       Ливия хохотнула.       Феликс медленно повернул голову к Ирис.       — Пиккола.       Она уже прятала улыбку за ладонью.       — Это художественная интепл… интел… ну, так видит художник.       — Художник сейчас пострадает.       — Не бей художника, он маленький и полезный.       Деметрий сухо сказал:       — И охраняемый.       — Вот! — Ирис ткнула пальцем в воздух. — Это будет важная тема фильма. Маленький и полезный художник, котолого все почему-то таскают по замку.       Феликс нахмурился:       — Это звучит знакомо.       — Совпадение.       Пока они спорили, сюжет, управляемый быстрыми пальцами Ирис и её воображением, разворачивался дальше.       Герой-Феликс встретил на мосту таинственного следопыта, явно вдохновлённого Деметрием: тот носил длинный плащ, появлялся из тумана и говорил исключительно загадками.       — Чтобы найти врага, — произнёс следопыт, — иногда нужно понять, почему он считает себя потерянным.       Феликс повернулся к настоящему Деметрию.       — Ты действительно так говоришь?       Деметрий спокойно ответил:       — Только если хочу, чтобы ты замолчал.       Ирис сделала вид, что записывает:       — Отличная леплика. Оставляем.       — Реплика, — поправил Деметрий.       — Леплика.       — Почти.       — Не мешай искусству.       Потом Ливия предложила добавить ведьму, которая всё знает, но говорит только метафорами. Ирис тут же создала высокую фигуру в серебряной маске и тёмном платье. Ведьма подозрительно напоминала Челси – не лицом, а манерой держать голову так, будто весь мир уже запутался в её нитях.       — Она скажет, — предложил Сантано, — что герой проиграет, если не найдёт сердце дракона.       — Почему сразу сердце? — возмутилась Ирис. — Длакон живой.       Феликс посмотрел на неё.       — Пиккола, это иллюзорный дракон.       — Но он может быть пличт… пличаст… причастен к сюжету!       — То есть ему нельзя вырезать сердце из-за сюжетной значимости?       — Да.       Деметрий тихо сказал:       — Уникальная этическая система.       Ирис с важным видом кивнула:       — Очень пеледовая.       — Передовая, — поправил Деметрий.       — Я так и сказала.       Ведьма-Челси подняла руку и произнесла:       — Найдите не сердце дракона, а то, что он охраняет.       Феликс сразу:       — Сокровище.       Ирис:       — Яйцо.       Деметрий:       — Тайну.       Ливия:       — Память.       Маттео:       — Вход в подземный город.       Ирис, счастливая от такого количества идей, всплеснула руками, и все варианты случились сразу.       На куполе над ними возникла гора, внутри горы – город, под городом – озеро, над озером – огромное драконье гнездо, в котором лежало не яйцо, а сияющий шар, полный чужих воспоминаний.       Феликс присвистнул.       — Ладно. Вот это уже кино.       — Я же сказала, — гордо ответила Ирис, — в леальном влемени.       Деметрий, глядя на то, как иллюзия подстраивает сюжет под каждую брошенную фразу, тихо произнёс:       — Ты понимаешь, что это можно использовать для моделирования боя?       Ирис мгновенно поморщилась.       — Деметли.       — Что?       — Мы пять минут без войны.       Феликс поднял палец:       — Поддерживаю. Сегодня дракон, а не румыны.       Деметрий посмотрел на обоих и неожиданно уступил:       — Хорошо. Сегодня дракон.       — Спасибо, дедушка, — сказала Ирис и тут же закрыла рот.       В комнате наступила пауза.       Деметрий медленно поднял бровь.       Феликс уже начинал хохотать.       Ирис съёжилась.       — Я не хотела. Оно само. Плости.       Деметрий смотрел на неё ещё секунду, потом сухо сказал:       — Если я дедушка, то Феликс – ископаемое.       — Эй!       Комната взорвалась смехом.       Ирис смеялась сильнее всех, согнувшись почти пополам, и от этого иллюзорный герой-Феликс на мосту внезапно споткнулся о собственный плащ, упал, а дракон-советник на его плече устало сказал:       — Я подам жалобу в гильдию спутников.       — Ирис! — возмутился Феликс.       — Я не спецано! — она смеялась так, что слова ломались ещё сильнее. — Плосто очень смешно!       — Мой художественный образ упал лицом в мост!       — Он сохланил достоинство!       — Он лежит!       — Достоинственно!       Даже несколько обычно молчаливых стражей у стены теперь смеялись. Не громко, не совсем свободно – Вольтури всё равно оставались Вольтури, – но смеялись.       Ирис сидела посреди этого смеха, рыжая, маленькая, совершенно счастливая.       И именно тогда Кайус вошёл.       Он не собирался входить.       Это было первое, что Кайус сказал себе, остановившись у арки, ведущей к малой тренировочной комнате.       Он шёл мимо.       Проверял внутренние маршруты.       Думал о румынах, о расстановке сил, о том, как именно заставить Владимира и Стефана понять, что их попытка приблизиться к Вольтерре будет последней ошибкой в их долгой, досадно затянувшейся жизни.       А потом услышал смех.       Не просто смех.       Её смех.       Звонкий, сбивчивый, почти детский, с этими мягкими сломанными «р», которые проскакивали даже в смехе, если она пыталась что-то сказать между вдохами.       Кайус остановился.       Рационально было пройти мимо.       Если Ирис смеётся, значит, она в порядке. Если с ней Феликс и Деметрий, приказ выполнен. Если присутствуют ещё стражи, значит, это не частное нарушение охранного режима, а контролируемая демонстрация дара. Внутреннее пространство. Никакой угрозы.       Рационально было уйти.       Он вошёл. И увидел её на полу.       Конечно.       Где же ещё.       Ирис сидела среди иллюзорного полупрозрачного сияния, с выбившимися рыжими прядями, в мягком платье, с тёмно-медовыми глазами, в которых плясал живой свет созданного ею мира. Вокруг неё – Феликс, Деметрий, Ливия, Сантано, Маттео и ещё несколько стражей.       Феликс смеялся. Деметрий улыбался.       Один из младших стражей, стоящий слишком близко – слишком близко, по мнению Кайуса, хотя никакого правила он не нарушал, – смотрел на Ирис с откровенным восхищением.       А Ирис не боялась.       Вот что ударило первым.       Не смеющаяся толпа. Не иллюзии. Не то, что её дар снова использовали для развлечения, пока румыны собирали силы.       Она не боялась.       Рядом с Феликсом – не боялась.       Рядом с Деметрием – не боялась.       Рядом с младшими стражами, которые ещё месяц назад для неё были бы частью страшного, красноглазого клана, – не боялась.       Она держалась в центре их внимания, и оно её не ломало.       Потому что это внимание было не его.       Кайус ощутил раздражение так быстро, что почти обрадовался ему. Раздражение было привычным. Его можно было назвать порядком.       Иллюзорный герой, похожий на Феликса до степени оскорбления, лежал лицом в мост.       Маленький дракон в очках сидел у него на спине и читал книгу.       Серебряная ведьма, подозрительно напоминающая Челси, стояла в тумане и смотрела на всё это с благородным разочарованием.       Кайус медленно оглядел сцену.       Ирис первой заметила его.       Смех оборвался.       Не исчез полностью – но сжался.       Она мгновенно выпрямилась, будто её поймали на краже. Иллюзорный герой на мосту тоже рывком сел, хотя это было совершенно не нужно, и дракон-советник, потеряв опору, скатился ему на колени.       Феликс поднялся. Деметрий тоже.       Остальные стражи выпрямились почти синхронно.       — Господин, — сказал Деметрий.       Кайус не ответил сразу.       Он смотрел на Ирис.       На то, как быстро она стала меньше.       На то, как руки тут же нашли край рукава.       На то, как её глаза, ещё секунду назад яркие от смеха, теперь осторожно следили за его лицом.       Это тоже его злило.       С остальными она светится.       С ним гаснет.       — Что это? — спросил он.       Феликс открыл рот, но Ирис заговорила первой.       — Кино в леальном влемени, — сказала она очень тихо. Потом быстро добавила: — Но не для важного. То есть для тлениловки дара. Немного. И для… ну… чтобы не думать о лумынах каждую минуту. Плостите.       — Я спросил, что это. Не требовал оправдания.       Она опустила глаза.       — Да. Плостите.       Кайус почувствовал, как Феликс едва заметно напрягся.       Вот и ещё одна вещь, которая ему не понравилась.       Феликс стал слишком хорошо реагировать на каждое её «простите».       Слишком быстро. Слишком лично.       — Продолжайте, — сказал Кайус.       Все замерли.       Ирис подняла глаза.       — Что?       — Ты слышала.       — Вы хотите… посмотреть?       — Я хочу понять, чем занята половина назначенной охраны в преддверии нападения.       Феликс осторожно сказал:       — Господин, присутствующие стражи не сняты с постов. Это свободная смена. Охранный режим не нарушен.       Кайус посмотрел на него.       — Я не спрашивал отчёт.       Феликс склонил голову.       — Да, господин.       Ирис сразу сказала:       — Это я п-лосила их. Не Феликс. Я хотела показать, как можно создавать сюжет слазу из идей. Если это нельзя, я больше не буду.       Кайус перевёл взгляд на неё.       — Разве я запретил?       — Нет.       — Тогда перестань предлагать запреты вместо ответа.       Она смутилась.       — Холошо.       Младший страж Маттео, видимо, окончательно потерял инстинкт самосохранения из-за предыдущего веселья, тихо сказал:       — Господин, это действительно впечатляюще.       Кайус повернул голову.       Маттео мгновенно пожалел обо всём.       Но Кайус неожиданно не вспылил.       — Тогда пусть впечатляет.       Ирис моргнула.       — Сейчас?       — Сейчас.       Она посмотрела на Феликса.       Феликс, очень осторожно, едва заметно кивнул: давай.       Деметрий сел обратно первым, показывая остальным, что атмосфера не судная. Пока.       Ирис подняла руки.       Иллюзия, не исчезавшая полностью, снова ожила.       Но теперь смех в ней стал осторожнее.       Кайус стоял у входа, и даже если он ничего не делал, само его присутствие изменило жанр истории. Мост стал темнее. Небо – ниже. Музыка – глубже. Не потому, что уже созданное зависело от её эмоций; этот сюжет она вела живьём, в реальном времени, и теперь рука художника невольно тянулась к другой краске.       Феликс это заметил.       Деметрий тоже.       И Кайус, конечно.       Иллюзорный герой-Феликс поднялся с моста, отряхнул плащ и сказал:       — Я упал только потому, что земля скучала по моей красоте.       Феликс облегчённо выдохнул:       — Вот. Наконец-то правда.       Ирис чуть улыбнулась.       Дракон-советник закрыл книгу.       — Впереди враг, который не бьёт мечом. Он крадёт у путников то, что они считают своим.       Деметрий заинтересовался сильнее.       Кайус тоже.       На другом конце моста возникла фигура в белом плаще.       Без лица. Но с короной.       Существо протянуло руку – и иллюзорный герой вдруг потерял меч. Потом плащ. Потом тень. Потом даже голос: губы двигались, но звука не было.       Феликс перестал улыбаться.       — Мрачно для отдыха, Пиккола.       Ирис тихо сказала:       — Это ты сказал – длакон хочет есть. Я добавила врага, котолый ест не тело, а важное.       Деметрий спросил:       — Что он забрал первым?       — Увелленность.       — А потом?       Ирис посмотрела на героя.       — Голос.       Кайус стоял неподвижно.       Безликая фигура повернулась к маленькому дракону. Тот попытался спрятаться за книгой, но король в белом плаще коснулся страницы, и буквы исчезли.       Дракон стал маленьким, бессловесным, почти игрушечным.       Феликс уже не смеялся.       Ирис заметила и быстро смутилась.       — Это слишком? Я могу сделать смешнее.       — Нет, — сказал Кайус.       Она резко повернулась к нему.       — Нет?       — Продолжай.       В её глазах мелькнуло замешательство.       Потом она кивнула.       — Холошо.       Герой-Феликс стоял без меча, без голоса, без тени. Вокруг мост начал рушиться. Снизу поднимался туман. Дракон-советник пытался открыть пустую книгу.       И тогда из тумана появилась маленькая девочка с фонарём.       Феликс медленно повернул голову к Ирис.       Она старательно не смотрела на него.       Девочка в иллюзии была не Ирис. Не полностью. Но рыжий отблеск волос, тонкие руки, слишком большой фонарь в ладонях – всё было понятно.       Она подошла к герою и подняла фонарь.       Свет не вернул меч.       Не вернул голос.       Но показал, что тень всё ещё была там – просто спряталась за его ногами, маленькая и испуганная.       Феликс очень тихо сказал:       — Пиккола.       Ирис прошептала:       — Это метафола.       — Я понял.       — Не смейся.       — Не смеюсь.       Кайус смотрел.       Слишком внимательно.       Герой опустился на одно колено перед девочкой с фонарём – не как перед правительницей, а чтобы оказаться на её уровне. Девочка протянула ему свет. Безликий король попытался схватить её за плечо, но дракон, снова обретший буквы в книге, вдруг вырос – не огромным чудовищем, а достаточно большим, чтобы закрыть её крылом.       Деметрий тихо сказал:       — Значит, память возвращает голос?       Ирис кивнула.       — И те, кто помнит тебя не как функцию.       Кайус почувствовал, как эта фраза ударила по комнате мягче, чем прямой упрёк, и гораздо больнее.       Не как функцию.       Феликс смотрел на иллюзорного героя. Деметрий – на дракона. Младшие стражи – на девочку с фонарём. А Кайус смотрел на Ирис.       Она всё ещё не понимала.       Вот что было невыносимо.       Она создавала образы быстрее, чем успевала осознать, что именно выдаёт. В её живом кино маленькая девочка с фонарём спасала огромного героя не силой, а тем, что видела за украденным голосом кого-то настоящего.       И рядом сидел настоящий Феликс.       Слишком близко.       Слишком тронутый.       Слишком её.       Кайус сделал шаг вперёд.       Ирис сбилась.       Не иллюзия – она продолжила жить по заданной сцене несколько мгновений. Но сама Ирис резко подняла на него глаза.       — Достаточно, — сказал он.       Феликс сразу повернулся.       — Господин?       — Достаточно, — повторил Кайус. — Демонстрация ясна.       Ирис опустила руки.       Сцена растворилась.       Сначала безликий король. Потом мост. Потом дракон. Последней исчезла девочка с фонарём.       Комната вернулась.       И вместе с ней – неловкая тишина.       Феликс выглядел так, будто у него отняли финал.       Деметрий – так, будто понял куда больше, чем хотел.       Ирис – так, будто решила, что сделала что-то не так.       — Плостите, — сказала она. — Я увлеклась.       Кайус посмотрел на неё.       — Ты часто этим занимаешься?       — Чем?       — Создаёшь истории из тех, кто рядом.       Она замялась.       — Иногда. Не чтобы… не чтобы обидеть. Просто так легче показывать. Я не копилую настоящего человека. Только то, что понимаю. Это не вы. Не Феликс. Не Деметли. Это образы.       — Образы, — повторил Кайус.       В голосе его было что-то такое, что Феликс выпрямился.       Ирис кивнула.       — Да.       — Тогда создай мой.       В комнате стало так тихо, будто все стражи одновременно превратились в часть стены.       Феликс чуть заметно подался вперёд.       Деметрий медленно посмотрел на Кайуса.       Ирис застыла.       — Ваш?       — Да.       — Сейчас?       — Ты плохо слышишь?       Она опустила глаза.       — Нет. Просто… я не знаю.       — Не знаешь, каким меня видишь?       — Знаю, — слишком быстро сказала она и тут же пожалела.       Кайус шагнул ближе.       — Тогда покажи.       Феликс тихо:       — Господин…       — Молчать.       Феликс замолчал.       Ирис поднялась с пола.       Медленно.       Ей, конечно, не нужно было вставать, чтобы создать иллюзию. Но сидеть, когда Кайус стоял над ней и требовал образ, было, видимо, слишком трудно. Она выпрямилась, сцепила пальцы перед собой, потом расцепила. Снова сцепила.       — Это может быть… не так, как вам понлавится.       — Я не спрашивал, что мне понравится.       — Да.       Она подняла руку.       Деметрий смотрел на неё очень внимательно.       Феликс почти не двигался.       Воздух перед ними начал темнеть.       Не как в тренировочном зале. Не тьма-ловушка. Не красный туман.       Сначала появился камень.       Высокая стена.       Чёрная, гладкая, неприступная. Потом на вершине стены – корона из тонких острых шипов. Потом за стеной – огонь. Не пожар, не разрушение. Скорее ровное пламя, спрятанное так глубоко, что снаружи видно было только отблеск между трещинами.       Перед стеной стояла маленькая фигура.       Не Ирис. Просто маленькая тень с фонарём.       Она не могла войти. На стене не было двери.       Феликс перестал дышать. Деметрий закрыл глаза на долю секунды.       Кайус смотрел на иллюзию. Лицо его было совершенно неподвижным.       Ирис говорила очень тихо, почти шёпотом:       — Я не знаю, что за стеной. Я только иногда вижу свет в тл… трещинах. Но стены много. Очень много. И шипы. И если подойти близко, кажется, что тебя накажут ещё до того, как ты постучишь.       Она взмахнула пальцами.       У стены появился силуэт хищника.       Не дракон. Не волк.       Что-то белое, острое, почти львиное и почти змеиное одновременно. Оно ходило вдоль стены, охраняя её снаружи, хотя сама стена явно не нуждалась в охране.       — А это? — спросил Кайус.       Ирис сжала пальцы.       — Это то, что не пускает никого близко. Даже тех, кто не хочет ломать.       Феликс подумал: сейчас будет плохо.       Ирис явно тоже.       Она быстро добавила:       — Это не плохо. То есть стлашно, но не плохо. Стена защищает. Навелное. Просто… я не знаю, кого.       Кайус медленно повернул голову к ней.       — Кого?       Она подняла на него глаза.       И, как всегда, когда боялась, картавость стала гуще, слова мягче, слоги начали цепляться друг за друга:       — Навелное, вас. Или того, кто там был ланьше. Я не знаю. Плостите. Это только об-лаз. Не п-плавда.       Кайус молчал.       Долго.       Потом сказал:       — Убери.       Ирис мгновенно развеяла иллюзию. Комната снова стала голой и каменной.       — Плостите, — сказала она ещё тише.       Кайус резко:       — За что?       Она вздрогнула.       — Я… не знаю.       Вот это уже разозлило его по-настоящему.       Не образ.       Не стена.       Не то, что она увидела слишком много.       А это вечное «простите» без вины, как рефлекс существа, привыкшего извиняться за то, что существует не так, как удобно другим.       — Тогда не извиняйся.       Ирис подняла глаза.       — Да.       Феликс очень осторожно сказал:       — Господин, она не хотела…       — Я знаю, что она не хотела, — отрезал Кайус.       И именно поэтому злость была такой бесполезной.       Если бы хотела – всё было бы проще.       Он подошёл ближе к Ирис.       Слишком близко, по мнению Феликса.       Достаточно близко, чтобы она снова выпрямилась от страха и попыталась не отступить.       — Твой дар не игрушка.       — Я знаю.       — Нет. Не знаешь. Ты раздаёшь образы, истории, куски своего восприятия всем, кто попросит или рассмешит тебя.       Её лицо дрогнуло.       — Я не всем.       — Уже многим.       — Они мои длузья.       Слово вырвалось у неё раньше, чем она успела испугаться.       Друзья.       Феликс стал совершенно неподвижен.       Деметрий тоже.       Младшие стражи, присутствующие в комнате, явно почувствовали, что лучше сейчас даже не существовать громко.       Кайус смотрел на неё.       — Друзья.       Ирис сжала рукав.       — Да.       — Ты знаешь их месяц.       — Немного больше.       — Месяц, — повторил он. — И уже отдаёшь им свои подарки, свои истории, свои окна, свои образы.       — Я не отдаю, если мне потом будет плохо.       — Ты часто понимаешь это слишком поздно.       Она замолчала.       Потому что это было правдой.       Кайус видел, что попал, и вместо удовлетворения почувствовал ещё большее раздражение.       — С сегодняшнего дня, — сказал он, — любые демонстрации дара в присутствии более чем двух вампиров – только с разрешения.       Ирис моргнула.       Феликс резко поднял голову.       — Господин…       — Это не обсуждается.       Деметрий тихо спросил:       — Даже небо? Кино? Рабочие модели?       — Всё.       Ирис стояла очень тихо.       Потом сказала:       — Это из-за румын?       Кайус посмотрел на неё.       Рациональный ответ был: да.       Опасность утечки. Наблюдение. Ценность дара. Необходимость контролировать распространение возможностей. Чем меньше клан в целом привыкает к её демонстрациям, тем меньше случайных разговоров, меньше слухов, меньше риска.       Да.       И не только.       Потому что он видел, как они смеются с ней. Как она светится среди них.       Как Феликс смотрит на неё после маленькой девочки с фонарём.       Как младший страж Маттео открыто восхищается.       Как Деметрий становится мягче.       Как Челси заплетает ей волосы.       Как Маркус принимает её звёзды.       Как Аро называет её дорогой с таким коллекционерским восторгом, что даже это начинает раздражать.       Как Ирис, вместо того чтобы быть под контролем троицы, становится центром собственного маленького созвездия.       И это созвездие растёт.       — Да, — сказал Кайус.       Ирис кивнула.       Слишком быстро. Слишком послушно.       — Холошо.       И снова ему не понравилось.       — Ты не будешь спорить?       Она посмотрела на него непонимающе.       — Вы же сказали, что это из-за опасности.       — И?       — Значит, надо слушаться.       Феликс закрыл глаза. Деметрий сжал губы.       Кайус почувствовал, как ревность – нет, не ревность, злость, контроль, собственнический инстинкт власти, что угодно, только не это слово – поднимается в нём второй волной.       Она спорила, когда защищала Феликса.       Спорила, когда говорила о справедливости.       Спорила, когда речь шла о голоде, животных, стенах, ямах и маленьких драконах.       А сейчас, когда он фактически забирал у неё способ быть с другими легко, она послушалась.       Потому что поверила угрозе.       Не ему.       Угрозе.       Это было должно быть удобно.       Кайус почти возненавидел удобство.       — Все свободны, — сказал он.       Младшие стражи исчезли почти мгновенно.       Ливия и Сантано поклонились и вышли. Маттео задержался на долю секунды, бросив короткий взгляд на Ирис, но Деметрий посмотрел на него так, что тот сразу вспомнил о прекрасной ценности жизни и тоже ушёл.       Феликс не двигался. Деметрий тоже.       — Я сказал — все, — повторил Кайус.       Феликс посмотрел на Ирис.       Она тихо сказала:       — Всё холошо.       Феликс явно не поверил. Но приказ был приказом.       — Мы будем за дверью, Пиккола.       — Да.       Деметрий задержался на секунду.       — Если что – зови.       Кайус услышал.       Конечно, услышал.       Ирис кивнула.       — Позову.       Они вышли. Дверь закрылась. Комната стала слишком тихой.       Ирис осталась стоять в центре, маленькая, напряжённая, с руками, сцепленными перед собой.       Кайус смотрел на неё.       Она не смотрела на него.       — Ты боишься меня, — сказал он.       Не вопрос.       Ирис тихо ответила:       — Да.       Сразу.       Без попытки смягчить.       Он сжал пальцы.       — И всё равно споришь.       Она чуть подняла глаза.       — Иногда стлашнее не сполить.       Это было слишком.       Слишком честно.       — Подойди, — сказал Кайус.       Ирис замерла.       Потом сделала шаг. Второй. Третий.       Остановилась на расстоянии, которое считала безопасным.       Кайус посмотрел на это расстояние.       — Ближе.       Она подошла ещё на шаг.       — Ближе, Ирис.       Имя прозвучало не как приказ.       Именно это заставило её поднять глаза.       Она подошла ещё.       Теперь между ними оставалось меньше вытянутой руки.       Кайус видел каждую веснушку. Каждую рыжую прядь у виска. Тонкую тень от подкрашенных Челси ресниц. След смеха, ещё не до конца ушедший с губ. Напряжение в плечах. Страх.       И под страхом – доверие.       Не к нему полностью.       Но достаточное, чтобы она подошла.       Это было хуже любой непокорности.       — Я не запрещаю тебе иметь друзей, — сказал он.       Ирис удивилась так явно, что он едва не рассердился снова.       — Нет?       — Нет.       — Тогда… п-почему?       — Потому что твоя привычка открываться всем, кто проявил к тебе мягкость, опасна.       Она опустила глаза.       — Они не все.       — Достаточно.       — Феликс и Деметли меня не пле… не п-ледадут.       — Ты не можешь знать.       Она резко подняла взгляд.       Впервые почти с обидой.       — Могу.       Кайус замер.       — Почему?       — Потому что они остаются. Даже когда я не смешная. Даже когда я на полу. Даже когда я голодная. Даже когда я стланная. Они не забилали у меня ничего, чего я не хотела дать.       Кайус не двигался.       Ирис вдруг поняла, что сказала слишком много.       — Плостите.       — Не извиняйся.       — Да.       Он смотрел на неё и чувствовал эту проклятую ледяную иглу снова.       Не потому, что она защищала Феликса и Деметрия.       А потому, что её критерий доверия был настолько жалким, что хотелось уничтожить весь мир, в котором он стал достаточным.       Они остаются. Они не забирают.       Вот и всё.       Маленькая идиотская формула привязанности.       Кайус поднял руку.       Ирис замерла.       Он мог коснуться подбородка, как тогда. Мог заставить её посмотреть. Мог приказать. Мог снова быть стеной с шипами.       Вместо этого он убрал выбившуюся прядь с её щеки.       Коротко.       Почти грубо из-за непривычной осторожности.       Ирис перестала дышать, хотя ей это впринципе требовалось.       — Это не значит, что они имеют право на всё, что ты готова дать, — сказал он тихо.       Она смотрела на него снизу вверх.       — А кто имеет?       Вопрос был почти шёпотом.       Не кокетство. Не вызов.       Настоящее недоумение.       Кайус почувствовал, как внутри всё остановилось.       Он мог сказать: никто.       Мог сказать: клан.       Мог сказать: ты сама.       Правильные ответы существовали.       Разумные.       Приемлемые.       Но ни один не был тем, что рвалось из глубины.       Он наклонился ближе.       Совсем немного.       Достаточно, чтобы она почувствовала, как пространство между ними стало уже не просто расстоянием, а чем-то натянутым, опасным, почти звенящим.       — Тот, кто сможет удержать, — сказал он.       Ирис не поняла.       Или поняла неправильно.       Или слишком правильно.       Её глаза расширились.       — Это звучит стлашно.       — Так и должно.       — А если я не хочу, чтобы меня делжали?       Кайус смотрел на неё.       Долго.       Потом ответил:       — Тогда научись не отдавать себя по частям каждому, кто улыбается.       Она вздрогнула.       Вот это ударило.       Не жестокостью – правдой, которую она, возможно, сама боялась.       — Я не каждому, — сказала она тихо.       — Докажи.       — Как?       — Оставь часть себя при себе.       Она молчала.       — Ирис.       Она подняла глаза.       — Я не умею, — прошептала она. — Если мне теп… тепло, я хочу делиться. Калтинами. Истолиями. Маленькими штуками. Если не делиться, всё становится как у Олестиса. Комната, где только я и мой дал. Я не хочу.       Кайус понял, что злость не выдерживает.       Не исчезает – нет.       Но под ней открывается что-то гораздо более опасное.       Она делилась, потому что иначе снова была заперта.       Он запрещал, потому что иначе хотел запереть сам.       От этой мысли стало почти невыносимо.       — Ты будешь делиться, — сказал он наконец. — Но не бездумно.       — Я не бездумно.       Он посмотрел на неё.       — Ты создала мне стену с хищником и сказала, что это образ.       Ирис смущённо опустила глаза.       — Это было очень думно.       Кайус неожиданно понял, что почти хочет улыбнуться.       Не улыбнулся.       — Впредь, если захочешь показать что-то подобное при других, сначала спрашиваешь.       — У вас?       — Да.       Она осторожно кивнула.       — Холошо.       — Не потому, что я запрещаю тебе существовать.       Она снова подняла взгляд.       — А потому что вы хотите контлоль?       — Да.       Ирис тихо хихикнула.       Совсем неуместно.       Кайус прищурился.       — Что?       — Плостите. Просто честно.       — Ты предпочитаешь ложь?       — Нет. Плосто обычно все говолят красивее.       — Мне не нужно красивее.       — Знаю.       Это «знаю» прозвучало мягко.       Слишком мягко.       Кайус снова почувствовал, как пространство между ними становится непозволительно тонким.       Он отступил первым.       — Иди к своим стражам.       Ирис моргнула.       — Они не мои.       Кайус посмотрел на неё.       — Нет?       Она задумалась.       И тут же покраснела бы, если бы могла.       — Ну… может, немножко мои. Но не как вещи. Как… как длузья. Как две большие ужасные тени, котолые считают мои пальцы.       — Великолепное определение.       — Плостите.       — Ирис.       — Не извиняться, — быстро сказала она. — Помню.       Он кивнул к двери.       — Иди.       Она сделала шаг, потом вдруг остановилась.       — Господин Кайус?       Он замер.       — Что?       Она посмотрела на него через плечо.       — Вы тоже можете… ну… если захотите… однажды дать мне идею для кино.       Кайус смотрел на неё. Она тут же заторопилась:       — Только если захотите. И с лазлешением. И не пли всех. Или вообще не надо. Я плосто сказала.       Он ответил не сразу.       — Однажды.       Её лицо просветлело так быстро, что это почти рассердило его снова.       — Холошо.       Ирис вышла.       За дверью тут же раздался голос Феликса:       — Жива?       Ирис тихо:       — Да.       Кайус стоял в опустевшей комнате и слушал, как её шаги уходят между двумя стражами.       Её смех уже был тише.       Но он всё равно был.       С ними.       Кайус закрыл глаза.       Собственничество – слово для людей.       Ревность – тоже.       У древних вампиров были другие категории: защита, право, контроль, ценность, принадлежность, опасность, власть.       Он мог выбрать любую.       Любая звучала лучше.       Но когда он вспомнил, как Феликс смотрел на маленькую девочку с фонарём, а Ирис называла его другом, пальцы сами сжались.       Камень под рукой треснул.       — Контроль, — сказал Кайус в пустоту.       Слово прозвучало неубедительно.       Даже для него.