Ирис.Солнце Вольтерры

      Подарок пришёл утром.       Не через главные ворота, не с почтовым человеком, не с официальным гонцом и не с тем театральным вызовом, которого все, в глубине души, ожидали от безумного создателя Ирис. Маленький плоский футляр из тёмного дерева просто оказался на внешнем пункте передачи среди других вещей, прошедших через несколько рук, несколько городов, несколько подставных имён и слишком аккуратно выстроенную цепочку посредников.       Именно эта аккуратность насторожила Деметрия первой. Не футляр. Не письмо. Маршрут.       Он стоял в одном из боковых залов, держа футляр в руках, а Ирис, замершая рядом, смотрела на тонкую сургучную печать так, будто уже знала, от кого это.       Феликс стоял за её спиной.       Слишком близко, чтобы это можно было назвать просто сопровождением, и слишком мрачно, чтобы Ирис могла притвориться, будто не замечает.       — Это мне? — тихо спросила она.       Деметрий посмотрел на сургуч. На греческую букву, вплавленную в тёмно-красную поверхность. На маленький знак ириса.       — Да.       Ирис медленно протянула руку. Феликс перехватил её раньше, чем она коснулась футляра.       Не больно. Но крепко.       — Нет.       Она подняла на него глаза.       — Феликс…       — Нет, Пиккола.       — Это же только футлял.       — Последний раз «только» у нас закончилось невидимым вампиром у твоего горла.       Она вздрогнула.       Феликс мгновенно пожалел о резкости, но не отпустил. Деметрий сказал тише:       — Лучше открыть при господах.       Ирис замерла.       — Думаешь, там опасно?       — Думаю, если это от Орестиса, любая вещь может быть опасной не только физически.       Феликс мрачно кивнул:       — При господах.       Она посмотрела на футляр ещё раз.       И в её лице было столько противоречивого, что Деметрий на миг понял: это не просто страх. И не просто ненависть.       Орестис был кошмаром.       Но до Вольтерры он был ещё и единственным вампиром, который видел её дар с самого начала. Тем, кто покупал ей краски, даже если потом требовал рисовать для себя. Тем, кто мог запереть, но мог и принести редкую книгу по живописи. Тем, кто не понимал её свободу, но очень хорошо знал её любимые слабости.       Поэтому сейчас Ирис смотрела на футляр не как на бомбу. А как на дверь в старую комнату, из которой она сбежала, но где всё ещё остались её кисти.       — Холошо, — сказала она наконец. — Пли господах.       Феликс отпустил её руку. Очень медленно.       — Умница.       Она насупилась.       — Я не щенок.       — Упрямый маленький лисёнок.       — Это не лучше.       — Зато точнее.       Деметрий взял футляр.       — Идём.       Ирис пошла между ними.       Тихая.       Слишком тихая.       И Феликс впервые за несколько дней понял, что невидимый вампир был не последним способом добраться до неё.       Иногда хватало письма.

***

      Аро заинтересовался сразу. Это было почти неизбежно.       Любое послание, которое смогло пройти достаточно близко к Ирис, чтобы оказаться в руках Вольтури, уже само по себе становилось событием. Послание от её создателя – тем более.       Кайус был в тронном зале, когда их привели.       Стоял у дальнего окна, скрестив руки за спиной, и даже не повернулся полностью, пока Деметрий не произнёс:       — Господа. Посылка для Ирис. Предположительно от Орестиса.       Вот тогда Кайус обернулся.       Медленно.       Ирис, стоявшая между Феликсом и Деметрием, сразу опустила глаза. Аро подошёл ближе, мягкая улыбка на его лице не достигала глаз. Маркус, сидевший в своём кресле, поднял взгляд.       Челси оказалась рядом с Ирис почти бесшумно – не брала за руку, не касалась, но присутствовала так явно, что Ирис, кажется, чуть легче выдохнула.       — Дорогая, — сказал Аро, — ты не открывала?       Ирис покачала головой.       — Нет. Деметли сказал, что лучше пли вас. Феликс тоже сказал. Млачно.       Феликс не стал возражать. Аро чуть улыбнулся:       — Разумно с их стороны.       Кайус посмотрел на Деметрия.       — Маршрут?       — Через четыре посредника. Человеческих. Ни один, вероятно, не знает отправителя. Последняя точка – Флоренция. До этого след уходит к морскому перевозчику в Пирее. Слишком аккуратно, чтобы быть случайностью.       — Он знает, что она здесь, — сказал Кайус.       Не вопрос. Ирис сжала пальцы.       — Не обязательно. Может, просто… пловеляет.       — Он знает достаточно, чтобы послать подарок туда, где его примут наши люди, — сказал Кайус холодно. — Это уже слишком. Аро протянул руку к футляру.       — Откроем.       Ирис инстинктивно сделала шаг ближе. Феликс тут же наклонился к ней:       — Не вплотную.       — Я только хочу увидеть.       — Увидишь отсюда.       Она насупилась, но осталась.       Печать треснула под пальцами Аро. Внутри оказался набросок.       Ирис ахнула. Не громко. Но так, что все в зале услышали.       На тонкой пожелтевшей бумаге был быстрый, живой рисунок моря. Несколько линий – и уже волна. Несколько тёмных штрихов – и уже небо. Крошечная лодка, почти небрежная, но в ней было столько движения, что казалось: ещё секунда, и она качнётся.       Ирис шагнула вперёд, забыв обо всём. Феликс поймал её за локоть.       — Пиккола.       — Это Айвазовский, — прошептала она.       Голос стал совсем маленьким.       — Наблосок. Настоящий. Я видела его у Олестиса, но он никогда не давал мне даже потл… потрогать. Говорил, что я сначала должна заслужить. Он… — она сглотнула, — он знал, что я хочу его больше всех.       Кайус смотрел не на рисунок.       На её лицо.       На то, как быстро загорелись глаза. Как страх отступил на шаг перед чистым, почти болезненным восторгом. Как Орестис, даже отсутствуя, всё равно знал, куда ударить мягче всего.       Аро аккуратно вынул лист.       Под ним лежало письмо.       И засушенный цветок.       Ирис.       Хрупкий, почти серо-фиолетовый, расправленный между двумя тонкими прозрачными пластинками. Когда-то он был ярким. Теперь осталась форма, тень цвета и слишком очевидный символ.       Челси едва заметно напряглась. Феликс тихо выругался. Деметрий не сказал ничего, но его лицо стало холоднее.       Кайус протянул руку.       — Дай.       Аро посмотрел на него.       — Брат?       — Письмо.       Аро, помедлив, передал. Кайус развернул лист.       Греческий.       Витьеватый, красивый почерк. Слишком красивый. Слишком тщательно выведенный. Каждая строка будто хотела быть не посланием, а частью картины.       Ирис стояла рядом, но уже почти не смотрела на письмо.       Она смотрела на набросок.       Мягко. С почти детской улыбкой.       Как будто всё плохое, пришедшее вместе с ним, временно исчезло за линиями волны.       Кайус начал читать вслух.       На греческом.       Ирис вздрогнула от первого звука языка, но не подняла глаз от рисунка.       Голос Кайуса был ровным. Слишком ровным.       «Мой маленький ирис,       ты всегда любила побеги больше, чем возвращения. Я позволил тебе прогулку, потому что любая птица должна однажды проверить, насколько далеко унесут её крылья. Ты проверила. Теперь пора домой.»       Феликс сжал кулаки. Челси медленно опустила взгляд на засушенный цветок. Аро уже не улыбался.       Кайус продолжил:       «Я слышал слухи о новых чудесах в Италии. Дневной свет, живые стены, и старые короли, которые вдруг решили, что солнце принадлежит им. Я знаю твой почерк, моя девочка. Даже когда ты прячешься за чужими именами.»       Ирис наконец подняла глаза. Не на письмо. На Аро.       — Он не знает точно, — прошептала она. — Он плосто думает.       Деметрий тихо сказал:       — Уже достаточно.       Кайус читал дальше:       «Ты, наверное, испугалась. Ты всегда пугаешься, когда оказываешься слишком далеко от комнаты, где тебе приготовили краски. Но я не сержусь. Я никогда не умел долго сердиться на тебя. Ты слишком редкое создание, чтобы ломать его за каприз.»       Феликс резко шагнул вперёд. Деметрий остановил его взглядом.       Кайус даже не посмотрел на них.       «Я сделаю для своего ириса всё, что ты только попросишь. Хочешь мастерскую – я выкуплю лучшую. Хочешь целый дом у моря – он будет твоим. Хочешь больше Айвазовского – я найду всё, что ещё не нашёл. Мы снова будем рисовать вместе. Как раньше. Ты будешь создавать свои окна, а я буду смотреть, как мир становится красивее в твоих руках.»       Ирис снова посмотрела на набросок. Улыбка у неё была мягкая. Но уже не счастливая.       Скорее больная.       Как будто хорошее воспоминание попытались обернуть вокруг горла.       Кайус дошёл до последней части.       «Ты знаешь, они не поймут тебя. Никто не понимает. Для одних ты оружие, для других игрушка, для третьих забавный луч света в старом камне. А я видел тебя первой.       Возвращайся.       Не заставляй меня приходить за тобой.       Твой Орестис.»       Тишина после письма была почти физической.       Даже маленькие звуки зала – шаги стражей у дверей, движение ткани, далёкое эхо – будто исчезли.       Ирис всё ещё смотрела на набросок. Потом медленно нахмурилась.       Не страшно. Не драматично.       Просто задумчиво.       — Я тепель немного сомневаюсь, что его челез десять лет отпустит.       Феликс невесело фыркнул.       — Пиккола, если вампир на чём-то фиксируется, его и через полтысячелетия не отпустит.       Он сказал это почти автоматически. А потом едва уловимо, краем глаза, посмотрел на Аро. Не специально.       Но Деметрий заметил. Челси заметила. И, вероятно, Аро тоже.       Господин за свою сокровищницу держался намертво. Не грубо, не жадно, не так прямолинейно, как Орестис, – куда изящнее. Аро мог называть это законом, защитой, красотой дара, судьбой клана, будущим Вольтури. Но всё равно: если что-то попадало в его коллекцию и оказывалось достаточно редким, достаточно блестящим, достаточно невозможным, он уже не отпускал.       Ирис стала не просто частью коллекции.       Она стала бриллиантом, который сам строил витрины вокруг себя, сам оживлял стены и сам не понимал, что его уже поставили в центр.       Аро не отпустит её через десять лет. Не через сто. Не через тысячу.       Феликс это понял уже давно.       И судя по тому, как Кайус держал письмо в руке, почти сминая край, господин Кайус тоже не отпустит. Но совсем по другой причине.       Кайус медленно опустил письмо на стол.       — Он угрожает.       Ирис поморщилась.       — Немного.       — Не немного.       — Он так пишет.       — Он говорит, что придёт за тобой.       — Да, но Олестис часто говорит класиво. Иногда смысл меньше, чем флома.       — Форма не отменяет смысла, — сказал Деметрий.       Она опустила глаза.       — Да.       Челси подошла ближе.       — Дорогая, он написал тебе не письмо. Он написал повод думать о нём.       Ирис молчала. Потом тихо:       — Получилось.       Кайус резко посмотрел на неё.       Она сжалась, но продолжила, будто заставляя себя быть честной:       — Не так, как он хочет. Но получилось. Я вспомнила мастелскую. И запах масла. И как он иногда плиносил мне альбомы. И этот наблосок. Я очень хотела его. Много лет.       Феликс сказал глухо:       — Он знает.       — Да.       — Поэтому прислал.       — Да.       Ирис осторожно коснулась края наброска.       — Это всё равно Айвазовский.       Аро, молчавший слишком долго, наконец произнёс:       — Конечно, дорогая.       В его голосе не было осуждения. Ирис подняла глаза.       — Вы не думаете, что мне нельзя его любить?       Аро мягко улыбнулся, но улыбка была тонкой.       — Искусство не виновато в руках, которые его держали.       Её лицо чуть просветлело.       — Да. Именно.       Кайус холодно сказал:       — Но руки, которые его прислали, виноваты во всём остальном.       Ирис снова опустила взгляд.       — Я знаю.       Маркус, до сих пор не вмешивавшийся, вдруг заговорил.       Тихо.       Но так, что все сразу повернулись к нему.       — Почему ты сбежала?       Ирис замерла.       Маркус смотрел на неё внимательно – не так, как Аро, который хотел знать всё, и не так, как Кайус, который хотел защитить через контроль. Маркус смотрел будто издалека, но точно туда, где она меньше всего ожидала вопроса.       — Если он не пытался уничтожить тебя, — продолжил Маркус, — если позволял тебе рисовать, если не препятствовал твоей диете, если, как ты говорила, ему было всё равно, пока ты была послушна… почему ты решила бежать, скрываться, а потом прийти к нам, лишь бы он не нашёл?       Ирис не ответила сразу. В зале стало тихо.       Феликс смотрел на неё с напряжением, уже готовый вмешаться, если вопрос окажется слишком большим. Деметрий – нет. Он понимал: Маркус не давит. Он открывает дверь. Челси стояла рядом, мягко, но не касаясь. Кайус смотрел так, будто ответ имел значение больше, чем письмо, Орестис и вся Румыния.       Ирис медленно провела пальцами по краю наброска.       — Потому что он не думал, что я настоящая, — сказала она наконец. Голос был очень тихим. И картавость стала мягче и глубже, почти в каждом слове, — Он думал, что я… ну… сосуд. Кисточка. Комната с окнами. Клылья, котолые должны летать только там, где он хочет смотлеть. Он не был всегда злым. Иногда он был даже… тёплым. По-своему. Плиносил мне краски. Покупал книги. Говорил, что я чудо. Но когда я плакала… — она запнулась и почти сразу поправилась, — когда я пыталась плакать, он смотрел так, будто это некласивая ошибка в композиции.       Феликс закрыл глаза. Ирис продолжила:       — Если я не хотела делать иллюзию, он запилал меня. Сидел наплотив и говорил, что я должна быть благодарна. Что мой дал не для того, чтобы пылиться внутли моей глупой головы. Что такая класота должна принадлежать тому, кто умеет её ценить. И он умеет. А я… я только создаю. Значит, мне нужен кто-то, кто будет знать, что с этим делать.       Аро стал совершенно неподвижен. Челси посмотрела на него. Феликс – тоже, но очень коротко.       Кайус это заметил.       Ирис, к счастью, нет.       Она всё ещё смотрела на набросок.       — Сначала я думала, что это почти любовь. Ну… не человеческая. Не нолмальная. Но вампилская, может быть. Он же не убил меня, когда я отказалась от человеческой клови. Не заставил. Только смеялся. Говорил, что я пелестану, когда наиглаюсь в милоселдие. Он позволял мне быть стланной. Пока моя стланность была его.       — А потом? — спросил Маркус.       — А потом я поняла, что если останусь, однажды сама начну думать так же.       Она подняла глаза. Впервые не на набросок. На Маркуса.       — Что я – не я. Что есть только дал. Что если он счастлив, значит, я должна быть счастлива. Что если он хочет смотреть, значит, я должна показывать. Что если он не злится, значит, мне повезло. И мне стало так стлашно, что я… — она сглотнула, — я создала окно в его кабинете, пока он смотрел одну из моих иллюзий. Оставила там ложную себя. Потом ещё одну. Потом поезд. Потом сад. Потом целую улицу. Он пошёл за мной не потому, что был глупый. Просто он был увелен, что знает, какая я. А я была не там.       Деметрий тихо сказал:       — Иллюзорный поезд.       Она кивнула.       — Да. Он очень злился потом. Навелное.       Феликс почти улыбнулся, но не смог.       — И ты ушла?       — Сначала убежала. Потом п-ляталась. Потом устала. Очень. Олестис не самый сильный вампил в мире, но он терпеливый. И знает меня. Знает, где я захочу остаться. Какие картины буду искать. Какие места люблю. Каких людей пожалею. Иногда мне казалось, что он не догоняет только потому, что ему нлавится игра.       Она посмотрела на письмо. На засушенный цветок.       — И тогда я подумала: нужен кто-то, кого он испугается больше, чем хочет вернуть меня. Вольтули.       Кайус сказал:       — И ты пришла на десять лет.       Ирис медленно кивнула.       — Я думала, за десять лет он устанет.       Феликс снова невесело фыркнул. Ирис чуть улыбнулась, совсем грустно.       — Теперь понимаю, что это было глупо.       — Наивно, — сказал Деметрий.       — Это лучше?       — Чуть.       — Холошо. Наивно.       Маркус смотрел на неё долго.       — Ты не хочешь возвращаться.       Она покачала головой.       Быстро.       Почти испуганно.       — Нет. Я боюсь вас. Иногда. Часто. Но здесь… — она замялась, подбирая слова, и они снова начали путаться, слоги цеплялись, «р» ломалась, — здесь меня хотя бы сплашивают. Не всегда. Не все. Но иногда. Можно ли коснуться. Можно ли смотреть. Можно ли сделать калтину. Можно ли… быть. И если мне стлашно, господин Кайус останавливается.       Она, кажется, сама не поняла, что сказала.       Феликс понял. Деметрий понял. Челси мягко закрыла глаза.       Аро посмотрел на Кайуса. Кайус смотрел только на Ирис.       Не двигался.       Ирис смущённо добавила:       — То есть не всегда всё холошо. Но это… лазное. С Олестисом я могла быть удобной или любимой, когда удобная. Здесь я иногда неудобная, и Феликс всё лавно сплашивает, сколько пальцев.       Феликс отвернулся. Слишком резко.       Кайус очень медленно перевёл взгляд на Феликса. Потом обратно на Ирис.       — Ты не вернёшься к нему, — сказал он. В этом не было вопроса.       Ирис подняла голову.       — Я знаю.       — Нет, — произнёс Кайус. — Ты не поняла. Ты. Не. Вернёшься. К нему.       Она смотрела на него. Несколько секунд. Потом очень тихо:       — Это приказ?       Кайус замолчал. Слишком многие смотрели. Аро. Маркус. Феликс. Деметрий. Челси. Ирис.       Особенно Ирис.       Если он скажет «да», она послушается. Возможно. Наверное. И часть её снова станет комнатой с закрытой дверью.       Если скажет «нет» – тогда это будет что-то другое. Нечто, для чего у него всё ещё не было безопасного слова.       Кайус сказал:       — Это обещание.       Ирис перестала двигаться. Совсем.       Аро улыбнулся едва заметно. Маркус опустил взгляд.       Челси коснулась локтя Ирис – очень легко. Феликс, кажется, впервые за весь разговор смог выдохнуть.       Ирис прошептала:       — Холошо.       Кайус взял письмо со стола.       — Это остаётся у нас.       Она кивнула.       — Да.       — Цветок тоже.       На миг в её лице мелькнуло что-то непонятное – не желание оставить, не обида, скорее странная усталость от символов, которыми её всё время пытались поймать.       — Да.       Аро мягко сказал:       — Набросок можешь оставить себе, дорогая. После проверки.       Кайус резко посмотрел на него. Аро спокойно встретил взгляд.       — Искусство не виновато, брат. Ты сам слышал.       Ирис не дышала.       Кайус посмотрел на набросок.       На море.       На тонкую линию волны, которую она так любила, что даже письмо Орестиса на миг не смогло испортить ей свет в глазах.       — После проверки, — сказал он наконец.       Ирис просияла.       Не полностью. Осторожно.       Но достаточно.       — Спасибо.       Кайус отвернулся.       Потому что смотреть на это было небезопасно.       Маркус тихо спросил:       — А что ты сделаешь с наброском?       Ирис коснулась края листа – не беря, только рядом.       — Навелное, не буду оживлять. Не слазу. Иногда вещь должна побыть такой, какой её сделал художник. А потом… может быть, добавлю только звук моля. Очень тихо. Чтобы не тлогать линию.       Феликс пробормотал:       — Моря, Пиккола.       Она почти улыбнулась.       — Да. Его.       Аро посмотрел на письмо.       Кайус – на засушенный ирис.       Челси – на саму Ирис.       И всем, кто находился в зале, стало абсолютно ясно: Орестис совершил ошибку.       Он прислал вещь, которая должна была напомнить ей, что она его.       А вместо этого заставил Вольтури впервые услышать от Ирис, почему она выбрала их.       Не как идеальную свободу.       Не как мягкий дом.       Не как сказку.       Как место, где её «стоп» хотя бы иногда могло быть услышано.       И для Вольтури этого оказалось более чем достаточно, чтобы считать Орестиса уже мёртвым.       Просто пока не сожжённым.

***

      Аро отпустил остальных почти ленивым движением пальцев.       Не резким приказом. Не демонстративным жестом власти. Всего лишь лёгким поворотом кисти – и зал начал пустеть.       Феликс понял первым.       Он осторожно забрал футляр с наброском – уже проверенным, но всё ещё требующим окончательного осмотра на случай скрытых слоёв, метки, следа дара или любой иной гадости, которую одержимый создатель мог вложить в подарок. Деметрий взял письмо и засушенный ирис, но сразу передал их одному из старших стражей.       Ирис посмотрела на набросок так, будто очень хотела попросить оставить его хотя бы ещё на минуту.       Не попросила.       Феликс заметил.       — Получишь обратно, Пиккола, — сказал он негромко. — После проверки.       Она подняла на него глаза.       — Плавда?       — Да.       — Я могу… потом сделать для него специальную ламу? Не иллюзию. Настоящую. Чтобы не тлогать бумагу.       — Раму, — автоматически поправил Деметрий.       — Ламу – это животное, — добавил Феликс.       Ирис моргнула.       — Я знаю.       — Просто уточняю. А то с тебя станется принести в замок ламу.       Она тихо, почти виновато хихикнула.       Этот маленький звук почему-то резанул Кайуса сильнее, чем вся дрожь её голоса во время рассказа об Орестисе.       Ирис была бледной, напряжённой, с глазами чуть темнее обычного. Не от голода – охота была недавно. От памяти. От письма. От того, что её старый кошмар сумел протянуть руку через расстояние и положить ей на ладони то, что она любила.       Но Феликс сказал глупость – и она засмеялась.       С ним.       Кайус сжал пальцы на подлокотнике трона. Камень под рукой не треснул.       На этот раз.       Челси мягко подошла к Ирис с другой стороны.       — Пойдём, дорогая. Тебе нужно отвлечься.       Ирис тут же мотнула головой.       — Я не хочу забывать. Наблосок очень класивый.       — Отвлечься не значит забыть.       — А что значит?       Челси улыбнулась.       — Значит, мы найдём тебе дерево для будущей рамы, и ты будешь спорить с Феликсом, почему морю не нужна лама.       Феликс фыркнул:       — А я ещё не решил. Возможно, нужна.       Ирис посмотрела на него с таким серьёзным ужасом, будто он действительно мог испортить Айвазовского ламой.       — Феликс.       — Что?       — Если ты поселишь ламу в Айвазовского, я сделаю твоему длакону шляпу.       Феликс задумался.       — Боевой шлем?       — Розовую шляпу.       — Жестоко.       — Я учусь у лучших.       Деметрий тихо сказал:       — Ужасный день для художественной дисциплины.       Ирис улыбнулась уже чуть теплее. И ушла между ними.       Феликс слева. Деметрий справа. Челси рядом, почти касаясь её локтя.       Стражи закрыли за ними двери. В тронном зале остались только трое братьев.       И письмо.       И засушенный ирис.       И слишком отчётливое отсутствие маленькой рыжей девочки, которая за два месяца успела сделать так, что после её ухода зал казался тише.       Аро первым нарушил молчание.       — Какая редкая удача, — сказал он почти мечтательно.       Кайус медленно повернул к нему голову.       — Ты называешь это удачей?       — Разумеется, брат.       Аро подошёл к столу, на котором ещё недавно лежал набросок. Провёл пальцами по пустому месту, будто там оставался след будущего владения.       — Два месяца назад она сама вошла в наш зал. Сама. Маленькая, испуганная, с золотыми глазами и даром, равного которому я не видел за всё своё существование. Не выследили. Не выманили. Не заставили. Она пришла и попросила имя.       Маркус тихо сказал:       — На десять лет.       Аро улыбнулся.       — Да. На десять лет.       В его голосе не было тревоги.       Пока.       Скорее восторг коллекционера, который любуется особенно сложным замком на драгоценной шкатулке. Замок мешает открыть полностью, но от этого обладание становится только интереснее.       Кайус не любил этот тон.       Сегодня – особенно.       — Её создатель уже ищет, — сказал он. — Румыны уже ищут. Слухи уже идут. Удача становится угрозой, если её не защитить.       — Всё ценное становится угрозой, когда оказывается в наших руках, — мягко ответил Аро. — Именно поэтому оно и должно оставаться в наших руках.       Маркус посмотрел на него.       — Десять лет.       Аро наконец перестал улыбаться так легко.       — Десять лет – человеческая мера времени. Для неё, возможно, ещё значимая. Она молода. Восемь лет после обращения – почти ничто. Девочка всё ещё мыслит отрезками, которые можно пересчитать пальцами.       Кайус холодно сказал:       — Она не девочка.       Аро повернулся к нему. В глазах мелькнуло что-то почти насмешливое.       — Формально – нет.       Кайус не ответил.       Потому что формально – нет. Практически – тоже нет. Ирис была вампиром, членом клана, носителем дара, стратегическим активом и потенциальной целью древних врагов.       Но когда она стояла перед письмом Орестиса, почти прижимая к себе взглядом набросок Айвазовского, в ней было что-то такое, что заставляло даже Феликса говорить тише.       И Кайус ненавидел, что понимает это.       Аро взял засушенный ирис из шкатулки.       — Всё же какая досада.       — Что именно? — спросил Маркус.       — Челси не может привязать её. Корин не может внушить удовлетворение. Джейн не может наказать болью. Алек не может погасить чувства. Столько великолепных инструментов – и всё впустую перед этой очаровательной непроницаемостью.       Кайус резко сказал:       — Она не инструмент для Челси.       Аро посмотрел на него. Тишина стала чуть плотнее.       — Я говорил о даре Челси как об инструменте, брат.       — Я слышал.       — И всё же возразил так, будто я сказал нечто иное.       Кайус не отвёл взгляда.       — Её щит неудобен. Но он же делает её ценность выше. Если Челси не может привязать её, то и чужой дар не сможет легко разорвать её связи с нами.       Аро улыбнулся.       — Вот. Рациональный ответ. Я уже начал скучать.       Маркус, наблюдавший за ними, не вмешался.       Пока.       Аро снова посмотрел на цветок.       — Корин могла бы сделать её счастливой здесь. Довольной. Удовлетворённой. Без этих тревожных провалов в прошлое, без тоски по свободе, без сомнений в десяти годах. Это было бы изящно.       — Это было бы бесполезно, — сказал Кайус. — Искусственное удовлетворение не отменило бы желания Орестиса вернуть её, румын уничтожить её и её собственной склонности молча доводить себя до опасности.       — Но сделало бы её менее склонной к побегу.       — И менее полезной.       Аро поднял брови. Кайус продолжил холодно:       — Её дар растёт из её восприятия. Из любопытства, страха, привязанностей, сострадания, нелепых историй, картин, воспоминаний. Сделай её довольной клеткой – и получишь красивую птицу, которая перестанет искать окна.       Аро молчал. Маркус посмотрел на Кайуса чуть внимательнее. Почти с интересом.       — Ты защищаешь её внутреннюю свободу? — мягко спросил Аро.       Кайус сжал челюсть.       — Я защищаю функциональность дара.       — Разумеется.       Маркус едва заметно опустил глаза. Аро улыбнулся шире.       — Разумеется, брат.       Кайус не любил, когда Аро звучал так.       Словно он прочитал не мысли – до них не мог добраться без касания, – а паузу между словами.       — Её дар, — сказал Аро, возвращаясь к теме, — меняет всё. Дневные выходы. Политическое присутствие. Шпионаж без риска. Архивы, которые отвечают голосом. Живые карты. Ложные маршруты. Симуляции боя. Искусство, которое станет символом нашей избранности. Представь, как это будет выглядеть для других кланов: Вольтури больше не просто закон. Мы – единственные, кто может владеть солнцем.       — Иллюзией солнца, — поправил Маркус.       — Для мира разница исчезает, если все видят результат, — сказал Аро. — Власть всегда наполовину состоит из того, что другие считают возможным.       Кайус согласился.       В этом – да.       Ирис за два месяца дала им преимущество, которое невозможно было измерить одним даром. Не щит. Не атака. Не пророчество. Не слежение. Всё сразу, но иначе.       Она могла подарить Вольтури дневное лицо.       Могла превратить каждое полотно в глаз.       Каждую маленькую птичку – в ухо.       Каждый слух – в спектакль, тщательно поставленный для нужных свидетелей.       Могла вынести ложную Ирис в поле и оставить настоящую под замком.       Могла заставить врага ударить в пустоту, если успеет.       Если успеет.       Кайус снова увидел трещины на её горле.       Глубокие, белые, расходящиеся по ключицам.       Почти.       Он отогнал картинку.       — Именно поэтому десять лет недопустимы, — сказал он.       Аро медленно повернулся.       — Недопустимы?       — Да.       — Она пришла на таких условиях.       — Условия меняются, когда меняется угроза.       — Осторожнее, брат. Если она решит, что мы просто заменили Орестиса более красивой клеткой, удержать её станет сложнее.       Кайус холодно усмехнулся.       — Её уже пытались удерживать мягкостью. Письмами. Айвазовским. Засушенными цветами. Угрозами, спрятанными в ласковых словах. Она пришла к нам именно потому, что хотела защиты от такой клетки.       Маркус тихо сказал:       — И пока ещё не уверена, что не попала в другую.       Кайус резко посмотрел на него. Маркус встретил взгляд спокойно.       — Ты слышал её.       Кайус слышал. Слишком хорошо.       «Здесь меня хотя бы спрашивают».       «Если мне страшно, господин Кайус останавливается».       «Феликс всё равно спрашивает, сколько пальцев».       Он стиснул зубы.       — Значит, нужно сделать так, чтобы она перестала сомневаться.       Аро сцепил пальцы.       — Именно.       Кайусу не понравилось, как быстро брат согласился.       — Ты предлагаешь?       — Связи, — сказал Аро. — Если мы не можем создать их через Челси, позволим ей создать их самой. Её сближение с Феликсом, Деметрием и Челси уже даёт результат. Она сообщает о голоде. Возвращается из своих окон. Выполняет правила охраны охотнее, когда их озвучивают те, кому она доверяет. Она защищает их. Это неудобно в моменте, но стратегически бесценно.       Маркус негромко добавил:       — Она улыбается им.       Кайус почувствовал раздражение. Быстро. Остро. Неправильно.       — И это стратегический ресурс? — спросил он.       Аро посмотрел на него с интересом.       — Да. В её случае – да.       Кайус хотел возразить.       Не нашёл рационального возражения.       Это бесило сильнее.       Аро продолжил, явно наслаждаясь тем, что мысль складывается красиво:       — Орестис держал её через одержимость, изоляцию и привычку. Мы удержим иначе. Домом. Статусом. Ролью. Доверием. Набросками, которые она сможет хранить без страха. Галереями, где её искусство нужно. Охотой, о которой она может попросить. Друзьями, которых не захочет оставлять. Чем больше нитей она сама привяжет к Вольтерре, тем меньше будет значить срок в десять лет.       — Ты хочешь стимулировать сближение, — сказал Маркус.       — Конечно.       — Сознательно.       — Мы правители, брат. Мы всё делаем сознательно.       Кайус смотрел на Аро и понимал: план безупречен.       Гораздо лучше принуждения.       Гораздо прочнее дара Челси, который на Ирис всё равно не действовал.       Дай ей Феликса, который ворчит и поднимает два пальца.       Дай ей Деметрия, который поправляет слова и находит её в любой тишине.       Дай ей Челси, которая заплетает волосы и превращает заботу в красивый ритуал.       Дай ей Маркуса, который принимает её картины.       Дай ей Аро, который восхищается её творениями.       Дай ей место, где её странность не просто терпят, а используют и ценят.       И через десять лет она сама испугается уйти. Рационально. Тонко. Эффективно.       Кайус должен был быть доволен.       Вместо этого его внутренне перекосило так резко, что он едва не сжал подлокотник до трещины.       Сближение.       Её дальнейшее сближение с кем-то.       Больше смеха с Феликсом.       Больше тихих разговоров с Деметрием.       Больше рук Челси в её волосах.       Больше маленьких личных подарков.       Больше «они мои» в её голосе.       Больше доверия, которое достаётся не ему, потому что он сам слишком долго строил перед ней стену.       — Ты не согласен? — спросил Аро.       Кайус заставил себя ответить без паузы:       — Согласен. Это рационально.       Аро улыбнулся.       — Какое облегчение.       Маркус посмотрел на Кайуса. Слишком внимательно. Кайус не повернулся к нему.       — Но это должно контролироваться, — добавил он. — Привязанности охраны не должны мешать приказам.       — Разумеется, — сладко сказал Аро.       — Феликс уже реагирует на неё быстрее, чем на некоторые распоряжения.       — Он реагирует на угрозы ей. Это его обязанность.       — Он смеётся с ней.       Аро чуть наклонил голову.       — Это тоже угроза?       Кайус замолчал. На одно мгновение. Этого хватило.       Маркус едва заметно шевельнулся в своём кресле. Аро не стал развивать.       Не сейчас.       Вместо этого повернул разговор:       — Её неспособность к самозащите остаётся проблемой.       — Не проблемой, — холодно сказал Кайус. — Провалом.       — Она молодая.       — Она слабая.       — Она выдержала нападение.       — Она почти лишилась головы.       Аро не ответил сразу. Маркус тоже.       Кайус продолжил, потому что злость снова была удобна:       — Полсекунды. Её лучший результат – полсекунды, если враг не знает её точного положения и если она не замирает от страха. Активная иллюзия против одного противника даёт шанс. Не победу. Шанс сбежать. При двух – она бесполезна. При внезапном захвате – нестабильна. При виде раненого животного она остановится. При виде страдающего врага – возможно, тоже. На поле боя она опасна прежде всего тем, что попытается пожалеть не вовремя.       Маркус тихо произнёс:       — И всё же именно это делает её Ирис.       Кайус посмотрел на него.       — Милосердие не защитит её.       — Нет.       — Сострадание не остановит румын.       — Нет.       — Её нежность – слабость.       Маркус долго молчал. Потом сказал:       — Не для всех.       Кайус отвернулся.       — Для врагов – да.       Аро мягко вмешался:       — И всё же её милосердие – часть того, почему она создаёт так. Почему её иллюзии живые, а не просто полезные. Почему к ней привязываются те, кто не должен. Почему даже Маркус теперь хранит живую лунную ночь у себя в покоях.       Маркус посмотрел на Аро без раздражения.       — Да.       Аро улыбнулся.       — Вот видишь, брат? Её чрезмерное сострадание раздражает, путает и создаёт риски. Но оно же является частью ценности. Мы не можем вырезать из неё мягкость, не повредив дар.       Кайус сказал:       — Я не предлагаю вырезать.       — Нет. Ты предлагаешь заковать.       — Я предлагаю защитить.       — Грань тонкая.       Кайус резко повернулся:       — Ты говоришь это мне после того, как сам предложил обложить её связями, чтобы она не захотела уйти?       Аро рассмеялся тихо.       — Брат, я никогда не утверждал, что моя забота бескорыстна.       Маркус сказал:       — Ирис это почувствует.       Аро посмотрел на него.       — Возможно. Но если нити будут настоящими, ей будет не так важно, что мы позволили им расти намеренно.       — Позволили, — повторил Маркус. В его голосе было что-то почти усталое, — Или направили.       Аро не смутился.       — Мы не Орестис. Мы не просим её вернуться в старую комнату. Мы даём ей замок.       Кайус холодно произнёс:       — Замок тоже может быть клеткой.       Аро посмотрел на него.       — Интересно слышать это от тебя.       Кайус не ответил.       Маркус вдруг чуть выпрямился. Совсем немного. Но для него это было почти резким движением.       — Я не вижу её связей, — сказал он.       Аро и Кайус одновременно посмотрели на него.       Маркус продолжил:       — Её щит закрывает не только мысли от Аро. Она странно глуха и для моего дара. Я не вижу, как именно тянутся её нити. Не вижу, что уже связывает её с Феликсом, Деметрием, Челси, с нами. Могу только наблюдать по поведению.       Аро нахмурился.       — Ты не говорил.       — Не было необходимости. Это стало очевидно почти сразу. Она – пустое место для дара, если смотреть прямо.       Кайус медленно сказал:       — Но?       Маркус перевёл взгляд на него. И впервые за весь разговор стал чуть менее меланхоличным.       Не живым полностью. Но более присутствующим.       Опасно присутствующим.       — Но я вижу связи у тебя, брат.       Тишина.       Аро перестал улыбаться.       Кайус смотрел на Маркуса неподвижно.       — Осторожнее.       Маркус не отвёл взгляда.       — Мне озвучить, или ты и так примешь реальность?       Аро очень медленно откинулся на спинку кресла.       В глазах его вспыхнуло что-то острое, почти голодное – не радость даже, а предвкушение редкого события. Маркус вмешался. Маркус задал вопрос Кайусу. Маркус, который веками чаще молчал о чужих связях, потому что собственная оборванная связь сделала мир почти бесцветным.       Кайус сказал:       — Моё отношение к Ирис основано на рациональной оценке её значимости для клана.       Маркус кивнул.       — Это тоже есть.       — Тоже?       — Да.       Кайус поднялся. Медленно.       — Ты видишь то, чего нет.       Маркус смотрел снизу вверх спокойно, почти печально.       — Мой дар не показывает желания. Не объясняет мотивы. Не говорит, как ты назовёшь то, что уже есть. Он показывает связь.       — Связь члена правящей троицы с ценным членом клана.       — Нет.       Слово было тихим. Но в нём не было сомнения.       Аро не вмешивался.       Теперь уже не посмел бы.       Кайус стоял неподвижно, но воздух вокруг него стал опасным.       — Что ты видишь?       Маркус помолчал. И ответил:       — Нить. Новую. Неровную. Ты сам дёргаешь её каждый раз, когда пытаешься назвать её контролем. Она тянется к ней не как к оружию. Не как к сокровищу Аро. Не как к члену клана. И не так, как твоя связь с нами.       Кайус молчал. Маркус продолжил:       — Она ещё не до конца стала тем, чем должна. Но уже есть. И крепнет быстрее, чем ты признаёшь.       — Довольно, — сказал Кайус.       Аро тихо произнёс:       — Брат…       Кайус резко повернул к нему голову.       — Ты тоже хочешь высказаться?       Аро поднял руки, почти миролюбиво.       — Я хочу, чтобы ты не отрицал полезную информацию.       Кайус усмехнулся.       — Полезную?       — Да. Если твоя связь с ней становится личной, это фактор. Его нужно учитывать.       — Я учитываю её ценность.       Маркус тихо произнёс:       — Ты ревнуешь её смех.       Кайус посмотрел на него так, что любой другой вампир уже пожалел бы о существовании.       Маркус итак слишком давно жалел.       — Феликса, когда он поднимает её. Деметрия, когда она ищет его глазами. Челси, когда та заплетает ей волосы. Даже Аро, когда она радуется похвале. Это не рациональная охрана.       Кайус шагнул к нему.       — Ты забываешься.       Маркус поднял глаза.       — Нет. Впервые за долгое время – нет.       Эти слова остановили даже Кайуса.       Маркус продолжал всё тем же тихим голосом:       — Я не говорю, что ты обязан стать мягче. Ты не станешь. Не так. Но если продолжишь прятать страх за жестокостью, а привязанность – за приказами, она будет видеть только стену. И пойдёт туда, где её не режет о шипы.       Кайус молчал.       В зале стало очень холодно.       Аро смотрел то на одного брата, то на другого, и на лице у него было выражение существа, которое одновременно наблюдает политическую угрозу, семейную драму и редчайшую перемену в Маркусе.       — Ты предлагаешь мне что? — спросил Кайус наконец. — Говорить с ней о чувствах? Успокаивать? Просить разрешения защищать?       Маркус ответил:       — Я предлагаю тебе хотя бы не наказывать её за то, что она вызывает в тебе страх.       Кайус отвернулся.       Слишком быстро. Почти выдав себя.       — Я не боюсь.       Маркус сказал:       — Я вижу связь, брат. Не слепоту.       Аро наконец вмешался мягко, но твёрдо:       — Достаточно. На сегодня.       Кайус посмотрел на него. Аро встретил взгляд.       — У нас есть Орестис, румыны, десять лет, недействующие дары Челси и Корин, чрезмерно милосердная иллюзионистка, которую часть клана уже считает своей маленькой странностью, и теперь ещё личная связь, которую ты пока называешь рациональностью. Этого достаточно для одного утра.       Кайус сказал:       — Она не должна знать.       Маркус слегка склонил голову.       — Чего именно?       — Ничего из этого.       Аро улыбнулся, но на этот раз без веселья.       — Разумеется. Если Ирис узнает, что мы обсуждаем, как сделать так, чтобы она сама не захотела уходить, она обидится. Если узнает, что ты ревнуешь Феликса к её смеху, она, возможно, сначала не поймёт, а потом испугается. Если узнает, что Маркус видит твою связь, она начнёт извиняться за то, что существует в твоём поле зрения.       Кайус резко сказал:       — Я сказал – не должна знать.       — И я согласился.       Маркус тихо:       — Но ты должен знать.       Кайус закрыл глаза.       На одну секунду.       Перед ним снова возникла Ирис: с письмом Орестиса, с мягкой больной улыбкой над Айвазовским, с фразой «если я говорю стоп, Кайус останавливается».       Она сделала из этого доказательство отличия. Не заботы. Не нежности.       Всего лишь: он останавливается.       Как мало ей нужно, чтобы начать надеяться.       Как опасно мало.       Когда Кайус открыл глаза, лицо снова было холодным.       — Орестиса найти, — сказал он. — Через посредников, через подарок, через маршрут. Если он сделал ход, значит, оставил след.       Аро не стал спорить с резкой сменой темы.       — Деметрий уже займётся.       — Я сказал – найти. Не наблюдать.       — Найдём.       — Румынский вопрос – ускорить. Если Владимир и Стефан рассчитывают ударить, пусть бьют в подготовленную стену.       — Согласен.       — Ирис не выходит за пределы внутренних галерей без удвоенной охраны.       — Она будет недовольна.       — Переживёт.       Маркус тихо сказал:       — А если спросит почему?       Кайус направился к выходу.       — Скажете правду. Опасность выросла.       Он остановился у дверей. Не оборачиваясь, добавил:       — Не всю правду.       Аро смотрел ему вслед с тонкой, задумчивой улыбкой. Маркус снова опустил взгляд.       — Он не примет быстро, — сказал Аро.       — Я знаю.       — Ты всё равно сказал.       — Да.       — Почему?       Маркус посмотрел на стол, где ещё недавно лежал засушенный ирис.       — Потому что девочка итак плохо умеет отличать желание защититься и привязанность.       Двери закрылись за Кайусом.       Аро молчал долго.       Потом положил в стеклянную пластинку засушенный цветок и посмотрел на неё против света.       — Наш маленький ирис, — сказал он мягко, почти задумчиво. — Сколько же проблем ты принесла в мой прекрасный порядок.       Маркус ответил:       — И сколько жизни.       Аро не улыбнулся.       Но и не возразил.