Ирис.Солнце Вольтерры

      Внутренние коридоры Вольтерры не были предназначены для бегства.       Они были предназначены для того, чтобы враг, если ему каким-то невозможным образом удастся пройти внешние дворы, понял это слишком поздно.       Узкие переходы, каменные арки, внезапные развилки, ложные повороты, тупики, которые вчера ещё были проходами, и проходы, которые выглядели как тупики. Старый замок сам по себе был ловушкой, а теперь, со слоями Ирис, он стал ещё хуже: стены умели лгать, тени умели вести не туда, а пол иногда казался ровным там, где через шаг начиналась лестница.       Но румыны всё же просочились внутрь.       Не все.       Не армия.       Пара десятков сильнейших.       Те, кого не послали первыми умирать во внешних дворах. Те, кто ждал, пока костры начнут гореть, пока гвардия Вольтури увязнет в первой мясорубке, пока внимание сместится к видимому удару.       Они вошли не через главные ходы.       Через старый служебный разлом, который, как Деметрий знал, должен был быть перекрыт три века назад.       Значит, кто-то очень давно хранил память о Вольтерре.       Значит, Владимир и Стефан пришли не просто мстить.       Они пришли за тем, что считали слабым местом.       За источником.       Феликс почувствовал изменение в коридоре на долю секунды позже Деметрия.       Деметрий резко повернул голову, и вся его неподвижность разом стала хищной.       — Внутри, — сказал он.       Феликс уже был у Ирис.       Она сидела над картой, с пальцами, зависшими над западной аркой, где её ложная копия только что отвела троих румын под удар. Тёмно-медовые глаза поднялись на них.       — Что?       — Идём, — сказал Феликс.       Не объяснил.       Не потому, что не хотел.       Потому что не было времени.       Он схватил её за талию – не так, как в заповеднике, не почти шутливо, не поднимая «маленькую козочку» через яму, а жёстко и быстро, как самое ценное, что нужно вынести из горящего зала. Ирис даже не успела ойкнуть; мир смазался, стол с картой исчез за спиной, дверь распахнулась от удара Деметрия, и их уже несли коридоры.       — Феликс! — выдохнула она. — Я могу бежать сама!       — Можешь, — бросил он. — Но медленнее.       — Я быстлее тебя!       — Потом поспорим.       Деметрий шёл впереди, почти не смотря по сторонам. Его дар тянулся по замку, цепляясь за чужие направления, за чужую волю, за тех, кто уже двигался к ним слишком точно.       Слишком быстро.       — Девять, — сказал он.       Феликс резко оскалился.       — К нам?       — Да.       Ирис перестала спорить.       Это было хуже всего.       Когда она спорила, фыркала, путала слова и пыталась доказать, что «я не такая медленная», значит, страх ещё не добрался до самого центра. А сейчас она только сжала пальцы на его плече и тихо спросила:       — Они знают, где я?       — Они думают, что знают, — ответил Деметрий.       — Это не звучит лучше.       — Потому что не лучше.       Феликс свернул в боковой проход.       До внутреннего двора оставалось меньше минуты.       Если бы они успели туда – открытое пространство, дополнительные посты, второй круг охраны, скрытые стрелы маршрутов, подготовленные Ирис ложные проходы, преимущество Вольтури.       Они не успели.       Первый румын ударил из стены.       Не буквально – из-за иллюзии, просто проигнорировал, пройдя сквозь ложный камень. Высокий, черноволосый, с красными глазами. Его пальцы метнулись к Ирис, но Феликс уже развернулся, закрывая её собой, и удар двух тел расколол воздух.       Второй появился справа.       Третий – за спиной Деметрия.       Потом ещё.       И ещё.       Коридор, ведущий к внутреннему двору, стал слишком узким для девяти древних хищников, но вампиры умели превращать тесноту в оружие.       Владимир стоял чуть дальше, у арки.       Худой, древний, с лицом, которое, казалось, за века не отпустило ни одного оскорбления. Глаза его горели алым не просто от крови – от ненависти, выдержанной так долго, что она стала частью тела.       Стефан был рядом.       Массивнее, тише, опаснее в своей неподвижности. Он смотрел не на Феликса. Не на Деметрия.       На Ирис.       — Вот она, — сказал Владимир.       Ирис похолодела.       Не телом. Чем-то глубже.       Феликс поставил её за спину одним движением.       — Не смотри на неё, — сказал он низко.       Владимир улыбнулся.       — Аро спрятал источник за сторожевыми псами.       Деметрий шагнул в сторону, закрывая второй угол.       — Идиот, если думаешь, что это оскорбление.       — Деметли, — прошептала Ирис.       Он не повернул головы.       — Беги.       Она застыла.       — Что?       — Во внутренний двор. Сейчас.       Феликс рявкнул:       — Ирис, беги!       Она хотела.       Честно.       Ноги уже сделали шаг назад. В голове вспыхнули все правила Кайуса, все тренировки, все «вспышка, звук, смещение, отход к охране», все «не пытайся быть героиней», все «ты не боец».       Она должна была бежать.       Должна была.       Но в следующую секунду сразу пятеро румын ударили по Феликсу, ещё четверо – по Деметрию, и мир Ирис сузился до двух огромных фигур, которые закрыли её собой от девяти.       Феликс.       Деметрий.       Большие ужасные тени, которые защищали её.       Они не успевали.       Не против стольких древних.       Она не смогла оставить их.       — Ирис! — крикнул Деметрий, уже сцепившись со Стефаном. — Уходи!       — Не могу! — сорвалось у неё. — Плости, не могу!       И она исчезла с места.       Маленькая рыжая молния скользнула под рукой первого вампира, ушла от второго, оставила за собой три ложных отблеска и вынырнула уже у стены, увлекая двоих за собой.       Она не била.       Даже сейчас.       Не пыталась пробить грудь, оторвать руку, ударить в горло. Её тело было слишком неподготовленным для прямой схватки с древними. Её кулаки, как уже выяснилось, трескались о Феликса куда охотнее, чем двигали его с места.       Но она была быстрой.       Очень.       И юркой.       И совершенно невыносимой для тех, кто хотел поймать.       — Сюда! — выдохнула она, сама не понимая, зачем говорит. — Я здесь!       Двое румын разом повернули на неё.       Феликс взревел:       — Ирис!       — Я отвлекаю! — крикнула она.       — Ты умираешь!       — Пока нет!       Даже сейчас она умудрилась прозвучать почти возмущённо.       Третий румын, бросившийся к ней, вдруг увидел перед собой не одну Ирис, а пятерых. Ни запаха, ни настоящего веса, но в тесном коридоре, где вокруг уже трещали каменные тела, где Феликс и Деметрий ломали стены врагами, а сверху сыпалась пыль, одной доли секунды хватало, чтобы ошибиться.       Он ошибся.       И ударил в ложную копию.       Ирис проскользнула мимо него, едва не врезалась в колонну, в последний момент ушла вбок.       Феликс уже убил первого.       Голова румына ударилась о стену отдельно от тела, и Феликс даже не посмотрел, куда она упала. Второй успел вцепиться ему в плечо, но это только дало Феликсу точку рычага: он развернулся и впечатал противника в камень с таким сухим хрустом, что по потолку прошла трещина.       Деметрий держался против Стефана и ещё двоих.       Не силой – точностью.       Он не мог позволить себе один красивый, грубый удар, как Феликс. Он двигался чище, умнее, почти бесшумно, уходил от захвата, подставлял одного противника под другого, бил в суставы, в шею, в точки, где каменное тело теряло равновесие на долю секунды.       Но Стефан был стар.       Старше него.       Сильнее, чем казался.       И слишком хорошо понимал, как охотник думает.       — Ты всё ещё ищешь путь, — сказал Стефан, ловя его движение. — Даже когда путь ведёт в пасть.       Деметрий ударил его в лицо.       — Болтливый для мертвеца.       Ирис услышала только часть.       Потом первый из её двоих противников всё-таки поймал её за запястье.       Она вспыхнула.       Не телом – иллюзией.       Резкий серебряный свет ударил ему прямо в глаза, звук стеклянного треска разорвал воздух. Вампир дёрнулся, не отпуская, и второй в этот момент ударил сбоку.       Ирис вывернулась.       Почти.       Её рука осталась в чужой хватке на полсекунды дольше тела.       Этого хватило.       Раздался жуткий каменный треск.       Такой громкий, что даже Феликс на мгновение повернул голову.       Ирис закричала.       Ей оторвали руку.       Левую – выше локтя, почти у плеча, по диагональной каменной линии, так что кусок рукава и мраморная кисть остались в руке румына, который сам на миг застыл от неожиданности.       Крови не было.       Только трещины.       Белая каменная боль.       Крик Ирис сорвался в высокий, ломающийся звук, полный такого ужаса, что Феликс впервые за века почти потерял ритм боя.       — ИРИС!       — Не смотли! — закричала она ему в ответ, сама не понимая, кому говорит – ему или себе. — Не смотли на меня, бей!       И продолжила двигаться.       С одной рукой.       С разорванным плечом.       С лицом, перекошенным от боли и страха.       Но продолжила.       Маленькая молния стала неровной. Опасной. Слишком близкой к срыву. Она скользила между двумя румынами, больше не так красиво, как в начале, но всё ещё слишком быстро, чтобы они сразу поймали. Третьего она удерживала иллюзиями – ложные стены, ложная Ирис, внезапная лестница там, где был пол, и пропасть там, где была стена.       Феликс убил второго из своих.       Оторвал ему голову так резко, что та ударилась о потолочную арку и отскочила вниз, но он уже не видел: перед ним стоял Владимир.       И Владимир улыбался.       — Она кричит красиво, — сказал он.       Феликс бросился на него с таким рыком, что даже Деметрий услышал сквозь собственную схватку.       Деметрий в этот момент был уже на грани.       Стефан и ещё один румын давили его к полу. Третий, раненный, но не выведенный, пытался обойти сбоку. Деметрий поймал его направление даром, ушёл, ударил, но Стефан оказался быстрее: его рука врезалась Деметрию в грудь, сбила с равновесия, и второй противник тут же ударил по ногам.       Деметрий упал.       Не беспомощно. Не полностью.       Но на пол.       И следующий удар пришёл сверху.       Один из румын наступил ему на солнечное сплетение, вжимая в камень, а Стефан уже наклонился, пальцы метнулись к горлу.       Ирис увидела.       Всё остальное исчезло.       Боль от оторванной руки. Владимир. Феликс. Собственные противники. Приказы. Правила. Страх за себя.       Деметрий на полу.       Стефан над ним.       — НЕТ! — закричала она.       И вдруг идея пришла целиком.       Не красивая.       Не сложная.       Не «пространство как иллюзия», не поле статуй, не красный туман, не снежный шар, не сотни объектов, не ловушка, рассчитанная по траектории.       Проще.       Грубее.       Перед глазами.       Не изменить весь мир.       Закрыть его.       Ирис вскинула единственную руку.       И тьма упала не на коридор.       На глаза врагов.       Не общая, не театральная, не красивый купол. Маленькие, плотные, индивидуальные пятна абсолютной темноты прямо перед зрачками оставшихся румын. Не в их разуме – нет. Она не могла трогать разум. Но перед их глазами, вплотную, как чёрные повязки, возник слой иллюзии, следующий за каждым движением головы.       Владимир выругался.       Стефан резко отпрянул от Деметрия.       Румын, державший оторванную руку Ирис, метнулся вслепую и ударил в стену.       Они всё ещё слышали.       Чувствовали запах.       Ощущали движение воздуха.       Но зрение исчезло.       А в бою вампиров потерять зрение даже на секунду – значит отдать ритм тому, кто всё ещё видит.       Деметрий ударил первым.       Лежа.       Его нога резко поднялась, попала противнику в колено, ломая угол. Тот пошатнулся, и Деметрий уже был на ногах, уже за его спиной, уже держал голову в руках.       Треск.       Стефан рванулся на звук, но промахнулся – Деметрий сместился на долю секунды раньше, чем запах успел подсказать точку. Феликс, наоборот, не стал пользоваться тонкостью.       Он просто ударил Владимира в грудь всем телом, отшвырнул к стене, но тот, старый, опытный, всё равно ушёл от решающего захвата, ориентируясь на звук и ярость Феликса.       — Маленькая тварь! — прошипел один из тех, кто сражался с Ирис.       Она не ответила.       Оторванное плечо горело каменной болью, трещины ползли вниз по боку, и где-то на полу всё ещё лежала её рука.       Её рука.       Нельзя было думать.       Она скользнула под ударом одного из своих противников, оставила ложный звук шага справа, а сама ушла влево. Второй бросился на звук, столкнулся с первым, и Ирис, почти не веря себе, ударила их по ногам. Один потерял равновесие.       Она врезалась в него плечом.       Не ударом.       Весом. Скоростью. Отчаянием.       Он упал.       Ирис оказалась над ним.       На секунду перед ней было всё: его горло, его слепые алые глаза, его рука, ещё сжимающая обрывок её рукава, его раскрытый рот с оскалом. Феликс где-то за спиной кричал:       — Ирис, добей!       Она подняла руку.       Единственную.       Пальцы нацелились на его шею.       Нужно было ударить.       Разорвать.       Хотя бы удержать, пока кто-то подойдёт.       Нужно.       Он пришёл убить её.       Оторвал ей руку.       Он бы убил Деметрия.       Убил бы Феликса.       Убил бы всех.       Нужно.       Ирис застыла.       — Я… — губы дрогнули. — Я не…       Она не смогла.       Внутри всё оборвалось.       Не жалость даже – ужас перед точкой невозврата, где её рука станет той, что отделяет голову от тела. Она могла создать тьму. Могла сбить. Могла обмануть. Могла даже ломать шею зверю, чтобы тот не мучился, потому что иначе он всё равно был добычей, потому что голод, потому что лес, потому что необходимость.       Но здесь – лицо.       Вампир.       Враг.       И всё равно лицо.       Полсекунды.       Слишком долго.       За её спиной Владимир, ослеплённый, но не сломленный, ушёл от Феликса не полностью – ценой собственной руки, которую Феликс почти оторвал, – и рванулся не к нему.       К запаху Ирис.       К её боли.       К источнику.       Ирис почувствовала его слишком поздно.       Пальцы сомкнулись на её горле сзади.       Не как в прошлый раз.       Хуже.       Сильные, злые руки Владимира вцепились в уже однажды повреждённое место, и он рванул её вверх, отрывая от поверженного противника. Тьма на его глазах дёрнулась, но не исчезла. Он не видел её.       Ему хватало горла под пальцами.       — Нашёл, — прошипел он.       Феликс развернулся. Деметрий тоже.       Но между ними всё ещё были Стефан, слепые румыны, разломанный коридор, тела, огонь вдалеке, слишком мало пространства и слишком много полсекунд, которые уже закончились.       Ирис закричала.       Звук вышел страшный, разорванный.       Пальцы Владимира рванули сильнее.       На её горле снова пошли трещины.       Глубокие.       Белые.       Вниз, к ключицам.       Вверх, к челюсти.       Камень её тела затрещал так, что Феликс заорал уже не словами. Владимир почти оторвал ей голову.       Почти.       А потом воздух за его спиной стал алым.       Не от огня.       От глаз.       Кайус появился без звука.       Не подбежал. Не ворвался.       Просто оказался там, где секунду назад не было никого, белокурый, мёртвенно-бледный, с лицом, на котором не осталось ни закона, ни трона, ни расчёта.       Только яркий, страшный алый огонь в глазах.       Он схватил Владимира за голову.       Одним движением.       Даже древний румын не успел повернуться.       Кайус вырвал его от Ирис, ломая пальцы, сомкнутые на её горле, и в ту же секунду оторвал Владимиру голову.       Сухой каменный треск разорвал коридор.       Тело старого короля рухнуло отдельно.       Голова ударилась о пол у ног Кайуса.       Ирис, потеряв опору, падала вперёд.       Кайус поймал её раньше, чем она коснулась камня.       Одной рукой – под спину, второй – за затылок, потому что её голова держалась неправильно.       Слишком свободно.       Слишком страшно.       Мир вокруг ещё двигался: Феликс рычал, Деметрий бросался на Стефана, ослеплённые румыны метались в тесном коридоре, ударялись о стены, пытались ориентироваться по запаху и звуку. Где-то хрустел камень, где-то горело, где-то кто-то шипел от боли, где-то оторванная рука Ирис лежала на полу среди обломков чужих тел и рваной ткани.       Но для Кайуса всё на один миг стало беззвучным.       Только Ирис.       Её горло под его пальцами.       Глубокие белые трещины, расходящиеся от места, где Владимир почти оторвал ей голову. Они шли по всей шее – вниз к ключицам, вверх к затылку, под волосы, под край воротника, по мраморной коже тонкими и широкими разломами. Одна трещина у основания черепа была такой глубокой, что Кайус увидел чёрную тень внутри камня.       Почти.       Опять почти.       Пальцы Владимира оставили на её горле не следы – разломы.       Если бы он сжал сильнее.       Если бы Кайус задержался.       Если бы Феликс не удержал его достаточно долго.       Если бы Деметрий не…       Нет.       Мысли не должны были идти туда.       Мысли туда всё равно пошли.       Ирис в его руках была каменной, холодной, бессмертной – и невозможно хрупкой.       — Рука, — сказал Кайус.       Голос прозвучал так тихо, что любой человек не услышал бы.       Феликс услышал.       Он только что оторвал голову одному из слепых румын, даже не глядя, куда та упала. Услышав Кайуса, он резко развернулся, увидел, что именно нужно, и метнулся к оторванной руке Ирис.       Деметрий в это же мгновение ушёл от удара Стефана, скользнул под его рукой и ударил снизу в челюсть. Стефан, ослеплённый, но всё ещё чудовищно быстрый, поймал его за плечо – и Феликс, не выпуская Ирисову руку из своей, врезался в Стефана сбоку.       На этот раз никакой красоты в бою не осталось.       Только ярость.       Феликс ударил его в стену, Деметрий поймал момент, и голова Стефана отделилась от тела так же сухо и окончательно, как минуту назад голова Владимира.       Румынский король рухнул на пол частями.       Оставшиеся двое, всё ещё слепые от Ирисовой иллюзии, попытались отступить.       Не успели.       Деметрий убил одного.       Феликс – второго.       Коридор затих.       Почти.       Огонь ещё шипел вдалеке, костры во внешних дворах всё ещё пожирали каменную плоть, но здесь, среди обломков и пыли, первая настоящая тишина после боя прозвучала страшнее крика.       Феликс шагнул к Кайусу и опустился на одно колено, протягивая ему оторванную руку Ирис.       Её руку.       От этой мысли у Феликса внутри что-то скребнуло так грубо, что он едва не зарычал снова.       Кайус забрал.       Не поблагодарил.       Не посмотрел.       Он смотрел только на скол у плеча Ирис.       — Не двигайся, — сказал он ей.       Ирис моргнула.       Глаза были слишком тёмные. От боли, шока, ужаса, адреналина от схватки. На ресницах не было слёз – вампиры не плакали. Но выражение лица было таким, будто всё, что не могло стать слезами, осталось внутри и теперь тихо раздирало её изнутри.       — Кай… — попыталась сказать она.       Голос сорвался.       Трещины на горле дрогнули.       Кайус почти зарычал:       — Молчи.       Она замолчала.       Феликс и Деметрий одновременно напряглись – не от приказа, а от того, как резко он прозвучал. Но Ирис, кажется, услышала в нём не жестокость, а что-то другое. Потому что послушалась без привычного сжатого страха.       Кайус быстро поднял её оторванную руку и прижал к сколу.       Точно.       Жёстко.       Не позволяя ни миллиметру сместиться.       Камень встретился с камнем.       Сначала ничего не произошло.       Потом тонкая белая линия на плече дрогнула.       Ирис выгнулась у него на руках.       Не от человеческой боли – от вампирского, сухого, глубокого ощущения, когда расколотое тело вспоминает собственную форму. Края скола начали медленно тянуться друг к другу, будто невидимые нити сшивали мрамор изнутри. Пальцы на оторванной руке судорожно дёрнулись.       Кайус держал крепче.       — Терпи.       Ирис зажмурилась.       — Я… я телплю.       Слово вышло почти без «р», мягкое, ломаное, нежное до невозможности.       Феликс отвернулся на секунду.       Не потому, что не мог видеть повреждение.       Он видел куда худшее.       Потому что она даже сейчас старалась быть послушной.       Деметрий стоял рядом, покрытый мраморной пылью, с трещиной на скуле и рваным краем рукава, и смотрел на её горло. На глубокие разломы, которые медленно, слишком медленно стягивались от затылка к ключицам.       Ирис вдруг распахнула глаза.       Не на себя.       На них.       — Феликс? — прохрипела она. — Деметли?       Феликс резко повернулся.       — Молчи, Пиккола.       — Вы… вы в полядке?       Феликс застыл. Деметрий тоже.       — Ирис, — сказал Деметрий тихо.       — Вы в полядке? — повторила она упрямо, и от этого упрямства трещина на горле снова дала сухой каменный щелчок. — Он… Стефан… он тебя…       — Я цел, — сказал Деметрий.       — Плавда?       — Правда.       Она попыталась повернуть голову к Феликсу, но Кайус удержал её затылок.       — Не двигайся.       Ирис не послушалась полностью – только глазами нашла Феликса.       — А ты?       Феликс попытался улыбнуться.       Получилось ужасно.       — Мне? Пиккола, я прекрасен. Посмотри на меня. Ну… не смотри, у тебя шея разваливается, но поверь на слово.       Её губы дрогнули.       — Ты весь в пыли.       — Это драматичный боевой образ.       — И тл… тлещина на плече.       — У меня плечо размером с твою дверь. Оно переживёт.       — Точно?       Феликс издал короткий, почти болезненный смешок.       — Точно.       Внутри у него скребло так, будто кто-то тупыми когтями царапал камень.       Она без руки.       С почти оторванной головой.       С трещинами по всей шее.       И спрашивает, целы ли они.       Деметрий молча шагнул к ближайшему телу румына, поднял оторванную голову и бросил в огонь, который один из стражей уже разжигал в металлической чаше, принесённой из соседнего прохода. Движение было точным, почти будничным. Но пальцы его сжали камень так, что на челюсти мёртвого вампира остались следы.       Феликс поднял Владимира.       Голову отдельно.       Тело отдельно.       Слишком грубо.       Слишком быстро.       Кинул в костёр.       Пламя взвилось, жадно хватая древний мрамор, и запах горящего яда наполнил коридор.       Ирис повернула глаза на огонь.       Её лицо дрогнуло.       — Не смотри, — сказал Кайус.       На этот раз она не стала спорить.       Просто закрыла глаза.       Рука под его ладонью продолжала прирастать.       Медленно.       Слишком медленно.       Кайус чувствовал каждый крошечный сдвиг: как каменные края тянутся друг к другу, как трещины расходятся от плеча, потом стягиваются, как пальцы снова обретают микродвижение. В нормальном состоянии, на человеческой крови, это было бы быстрее. Чище. Надёжнее.       Её проклятая диета опять стояла между ним и спокойствием.       Нет.       Не спокойствием.       Слово не подходило.       Между ним и тем, чтобы не представить, как она навсегда остаётся на полу коридора частями.       Злость поднялась снова.       Но пока он держал её руку у плеча, злость не могла стать словами.       Прикосновение занимало всё.       Нужно было держать точно.       Нужно было не повредить ещё.       Нужно было…       Он едва не зашипел от самого этого «нужно».       В коридор вошли ещё стражи. Один доложил, что внешний двор очищен. Второй – что последние тела румын уже в кострах. Третий – что Аро требует отчёт.       Кайус даже не поднял головы.       — Все тела сжечь. Обломки собрать. Тоннель закрыть камнем и огнём. Проверить каждый проход, по которому они вошли.       — Да, господин.       — Владимир?       Феликс бросил в костёр последнюю часть его тела.       — Горит.       — Стефан?       Деметрий ответил:       — Горит.       Кайус наконец поднял взгляд.       Глаза его всё ещё были ярко-алыми – не просто красными, не просто глазами вампира на человеческой крови. Они горели страшным, хищным огнём, настолько древним и злым, что даже Феликс на миг вспомнил, почему Кайус веками был не просто одним из правителей, а тем, чьё имя произносили рядом с окончательными решениями.       — Значит, всё закончилось.       Ирис открыла глаза.       — Всё? — прошептала она.       Кайус посмотрел на неё.       — Да.       Она слабо, почти виновато улыбнулась.       — Холошо.       И снова это слово.       Всё хорошо.       С оторванной рукой, с трещинами на горле, с телами румын в костре, с Феликсом в пыли и Деметрием с трещиной на скуле.       Всё хорошо.       Кайус почти ненавидел эту фразу.       Потому что она означала: я жива, значит, не надо злиться.       А он уже злился.       И боялся.       И то, и другое было слишком.       Рука наконец срослась достаточно, чтобы держаться без его давления. Он не отпустил сразу. Подождал ещё несколько секунд, проверяя, как пальцы Ирис дёрнулись, как тонкие линии на плече стянулись плотнее.       Потом резко поднял её на руки.       Ирис ойкнула.       — Я могу…       — Нет.       — Но…       — Молчать.       Она закрыла рот.       Феликс сделал шаг к ним.       — Господин, мы можем...       Кайус посмотрел на него так, что Феликс остановился.       — Вы, — сказал Кайус холодно, — до сих пор живы только потому, что она не простит мне вашей смерти.       Феликс застыл. Деметрий тоже.       Ирис резко подняла голову, несмотря на трещины.       — Господин Кайус…       Он прижал её чуть крепче, не давая шее сместиться.       — Я сказал молчать.       Она, разумеется, не послушалась:       — Они спасли меня.       — Они не уберегли тебя.       Феликс принял удар молча. Деметрий тоже.       Ирис слабо нахмурилась.       — Это не одно и то же.       Кайус посмотрел вниз.       Её глаза – тёмные, измученные, всё ещё слишком ясные – встретили его взгляд без прежнего полного ужаса.       Странно.       После всего.       После его слов.       После того, как он держал её горло и руку, после того как вырвал её из пальцев Владимира, после того как почти угрожал её друзьям.       Она всё равно смотрела.       Не пряталась сразу.       Это было хуже.       — Отчитаться Аро, — бросил Кайус Феликсу и Деметрию. — Весь румынский клан уничтожен. Владимир и Стефан сожжены. Остатки зачистить. Потом – разбор.       Феликс склонил голову.       — Да, господин.       Деметрий тоже:       — Да, господин.       Ирис тихо:       — Феликс…       Он поднял глаза.       — Я приду, Пиккола.       — Плавда?       — Да.       — Деметли?       — Я тоже.       Она чуть расслабилась у Кайуса на руках. Едва заметно.       Кайус почувствовал.       И снова эта ледяная игла вошла точно под рёбра.       Она расслабляется не потому, что он несёт её.       А потому, что они обещали прийти.       Злость была удобнее.       Он развернулся и пошёл прочь.       Быстро.       Так быстро, что коридоры смазывались по краям, а Ирис не могла бы удержать равновесие, даже если бы попыталась. Она прижалась здоровой рукой – теперь снова почти здоровой – к его плечу, но пальцы легли осторожно. Не цепляясь. Будто боялась, что он это заметит и снова разозлится.       Он заметил. Разозлился.       Не на неё.       Не только.

***

      В обсидиановых покоях было слишком тихо.       Синий рогатый кот на подоконнике открыл глаза, увидел Ирис на руках у Кайуса и впервые не сказал ничего.       Иллюзорные медузы под потолком плавали медленнее обычного. Трёххвостая лиса в кресле подняла голову и растворилась сама – не от эмоций Ирис, а потому что, видимо, программа была настроена исчезать при тревоге. Даже сейчас её маленькие миры пытались не мешать.       Кайус опустил Ирис на диван.       Не бросил.       Не положил мягко в человеческом смысле, но осторожно.       Слишком осторожно для того, кто через секунду уже стоял над ней с холодной яростью в лице.       Ирис села, попыталась выпрямиться. Трещины на шее уже стали тоньше, но глубокая линия у затылка всё ещё не закрылась полностью. Рука держалась, пальцы слушались, но плечо было покрыто белыми мелкими разломами, будто его склеили из множества осколков.       Кайус смотрел.       И чем дольше смотрел, тем сильнее бесился.       — Ты не убежала.       Ирис опустила глаза.       — Нет.       — Деметрий приказал тебе бежать.       — Да.       — Феликс приказал тебе бежать.       — Да.       — Ты не послушалась.       — Нет.       Спокойные ответы были хуже оправданий.       — Почему?       Она подняла взгляд.       Картавость стала гуще от усталости, голос – тихий и хриплый.       — Потому что их было девять. А Феликс и Деметли – двое. Я не могла.       — Ты могла.       — Физически – да.       — Значит, могла.       — Нет.       Кайус резко наклонился к ней.       — Это не благородство. Это глупость. Они стражи Вольтури. Их задача – удержать врага, чтобы ты ушла.       Ирис сжала пальцы на ткани дивана.       — Они мои длузья.       — Именно поэтому ты должна была уйти, чтобы их жертва имела смысл!       Она вздрогнула.       Слово «жертва» попало.       Кайус увидел – и не остановился.       Потому что остановиться значило почувствовать.       — Ты взяла на себя двоих физически. Двоих, Ирис. Ты не можешь ударить Феликса так, чтобы он пошатнулся, но решила, что сможешь танцевать между древними румынами?       — Я не думала, что смогу долго.       — Прекрасно. Значит, ты понимала, что умрёшь.       — Я думала, что выиглаю им влемя.       — Ценой собственной головы.       Она замолчала.       Кайус оскалился – не полностью, но достаточно, чтобы в комнате стало холоднее.       — И даже когда один из них оказался на земле. Когда ты могла закончить. Когда у тебя был шанс убрать угрозу. Ты замешкалась.       Ирис закрыла глаза.       — Да.       — Он оторвал тебе руку.       — Да.       — Он угрожал твоим друзьям.       — Да.       — И ты всё равно не смогла его добить.       Она открыла глаза.       В них не было вызова.       Только боль.       — Не смогла.       Кайус почти зашипел.       — Вот это и есть слабость.       Ирис молчала.       — Не твоя диета даже. Не молодость. Не недостаток тренировок. Это. Ты всё ещё ищешь лицо там, где нужно видеть врага.       Она тихо сказала:       — Я знаю.       — Не знаешь!       — Знаю, — повторила она, и голос её сорвался. — Я видела. Видела, что не смогла. Видела, что из-за этого Владимил схватил меня. Я не… я не говолю, что была плава.       Кайус замер.       Это снова ломало ритм.       Она не спорила.       Не оправдывалась.       Не превращала милосердие в достоинство.       Просто сидела перед ним, с заново сросшейся рукой, с трещинами на горле, и соглашалась: да, я не смогла.       И злость от этого не знала, куда идти.       — Тогда почему, — сказал он тише, опаснее, — ты всё равно защищаешь это?       — Не защищаю.       — Ты называешь это «не смогла», будто это погода.       — А как назвать?       — Провалом.       Она кивнула.       — Пл… провал.       Слово далось ей плохо. Почти не вышло.       Провал.       Она повторила мягко, картавя, как будто даже это слово не могло стать в её устах достаточно жёстким.       — Да. Это был пловал.       Кайус отвернулся.       Не потому, что хотел уйти.       Потому что если будет смотреть на неё ещё секунду, увидит не провал.       А то, как Владимир держал её горло.       Как треснула шея.       Как её маленькое тело падало вперёд без опоры.       Как она спросила, живы ли Феликс и Деметрий.       Злиться.       Нужно злиться.       — Если бы ты питалась нормально, — начал он холодно, — у тебя было бы больше силы. Больше скорости восстановления. Твоя рука срослась бы быстрее. Твои трещины уже исчезли бы.       Ирис устало закрыла глаза.       — Я недавно пила.       — Животную кровь.       — Да.       — Этого недостаточно.       Она открыла глаза.       — Для вас – никогда.       — Для твоего тела – тоже.       — Но это мой выбол.       Он резко повернулся.       — Твой выбор сегодня едва не оставил твою голову в руках Владимира.       Ирис вздрогнула. Но не отступила.       — Нет. Это не из-за клови. Это из-за того, что я не убежала и не смогла убить.       Кайус замолчал.       Она была права.       Не полностью.       Но достаточно, чтобы он возненавидел ответ.       Ирис тихо продолжила:       — Если бы я питалась людьми, я, может быть, заживала бы быстлее. Но я всё лавно не смогла бы добить его. Потому что это не в горле. Это во мне.       Кайус смотрел на неё.       В комнате стало так тихо, что слышно было только слабое потрескивание срастающегося камня в её шее.       — Тогда это нужно вырвать из тебя, — сказал он.       Ирис побледнеть не могла.       Но лицо её изменилось.       Не испугалось даже.       Опустело.       На миг в её глазах мелькнула старая комната Орестиса.       «Ты должна быть лучше».       «Ты должна быть тем, чем я вижу».       «Ты должна перестать мешать красоте своими глупыми чувствами».       Кайус понял это слишком поздно.       Ирис не ответила.       Не сказала «плостите».       Не сказала «холошо».       Просто смотрела на него.       И этот взгляд оказался хуже любого упрёка.       Кайус сжал пальцы.       — Я имел в виду…       Он остановился.       Потому что не знал, как закончить.       Не так.       Он не хотел сказать «вырвать тебя из тебя».       Хотел.       Нет.       Хотел, чтобы она выжила.       Хотел, чтобы она не стояла над врагом с единственной рукой и не дрожала от невозможности сделать последний удар. Хотел, чтобы следующий Владимир не нашёл её горло. Хотел, чтобы мир перестал быть полон мест, где её милосердие можно превратить в петлю.       Но сказал так, будто хотел сделать из неё удобное оружие.       Ирис вдруг подняла здоровую руку.       Медленно.       Не к горлу.       Не к трещинам.       К нему.       Кайус не понял сразу.       Она взяла его за ладонь.       Пальцы маленькие, холодные, каменные. Слабые только по вампирским меркам. После сращивания плеча они слушались ещё не до конца, и всё равно она осторожно, почти бережно сжала его руку.       Кайус застыл.       Совершенно.       Ирис смотрела на их руки, а не на его лицо.       Будто ей так было легче сказать.       — Всё закончилось холошо.       Кайус не двигался.       Эти слова снова.       Всё закончилось хорошо.       Нет.       Не хорошо.       Ничего не хорошо.       Коридор разрушен. Румыны сожжены. Её рука была отдельно от тела. Её голова почти…       — Нет, — прошипел он.       Тихо.       Страшно.       Ирис не отпустила сразу.       — Закончилось, — повторила она мягко. — Феликс жив. Деметли жив. Вы успели. Я здесь. Всё закончилось… не ужасно.       Он смотрел на её пальцы на своей ладони.       На тонкие белые линии трещин, которые ещё не до конца ушли с её запястья.       На то, как осторожно она держит его, будто не пытается удержать силой – только сказать: я вижу, что вы испугались, даже если вы не скажете.       Невыносимо.       Она сидит разбитая, почти обезглавленная, и утешает его.       Кайус снова зашипел.       На этот раз тише. Почти беззвучно.       И невероятно – для него – мягко.       Не на неё.       На себя. На весь мир.       На то, что рука в её пальцах стала опаснее любой румынской атаки.       Он вырвал ладонь.       Резко.       Но не так, чтобы повредить.       Ирис вздрогнула, но не попыталась удержать.       — Господин Кайус…       — Молчать.       Слово вышло глухо.       Он уже шёл к двери.       Слишком быстро.       Если останется, сделает что-то неправильное.       Коснётся её лица.       Проверит горло снова.       Скажет не то.       Или хуже – скажет правду.       У двери он остановился на одну долю секунды.       Не повернулся.       — Челси придёт. Феликс и Деметрий – после отчёта. Ты не остаёшься одна.       Ирис тихо ответила:       — Холошо.       Кайус вышел.       Дверь закрылась.       В коридоре он остановился.       Камень вокруг был целым, холодным, послушным. Где-то далеко всё ещё пахло дымом костров. Вольтерра стояла. Румыны были уничтожены. Владимир и Стефан горели. Ирис была в покоях, рука срослась, трещины затягивались.       Всё закончилось хорошо.       Кайус медленно посмотрел на свою ладонь.       Ту, которую она держала.       Пальцы были неподвижны. Совершенно.       Как и положено древнему вампиру.       Но он вдруг с абсолютной, почти унизительной ясностью понял: если бы ему было меньше лет, если бы его тело ещё помнило человеческую слабость, если бы камень не держал форму лучше любого контроля…       Его руки бы сейчас дрожали.       Кайус сжал ладонь в кулак.       Не помогло.       На коже всё ещё оставалось ощущение её пальцев.