Ирис.Солнце Вольтерры

       После Греции комната Ирис перестала быть просто обсидиановыми покоями, выделенными Вольтури для нового ценного дара.       Она стала её.       Не полностью – камень всё ещё был вольтурийским, двери всё ещё охранялись, коридор всё ещё помнил приказы Кайуса. Но теперь внутри лежали коробки с человеческой жизнью. Альбомы с синеглазыми фотографиями, билеты с концертов, засохшие кисти, записные книжки с кривыми песенными строчками, папки с набросками мультфильмов, смешной пластиковый динозавр рядом с Герцогом, старый плед на кресле.       Ирис сидела на полу среди всего этого, скрестив ноги, и сортировала фотографии по каким-то своим категориям, которые Феликс не смог понять даже после третьего объяснения.       — Это «люди, котолые меня смешили», — сказала она, кладя одну стопку направо.       — А эта?       — «Люди, котолых я смешила».       — Это разные стопки?       — Конечно.       — Почему этот парень в обеих?       Ирис посмотрела на фото.       — Потому что Костас был очень талантливый.       Феликс хмыкнул.       — Универсальное оружие юмора.       Деметрий сидел у стола и просматривал её старые эскизы с таким вниманием, будто это были карты вражеских маршрутов. Иногда он спрашивал:       — Это что?       — Это эмоцио… эмоцио-нальный осьминог.       — Почему у него чемодан?       — Он уезжает от стресса.       — Разумно.       Феликс, слушая их, ловил себя на странном ощущении: комната стала громче, хотя Ирис говорила тихо. Не звуком. Присутствием. Её человеческое прошлое разложилось по полкам и полу, и вместе с ним стало видно, какой огромной она была до обращения – не физически, конечно, а внутри. Сколько места занимала. Сколько людей вокруг неё смеялись, пели, кричали, держали её за плечи на концертах.       А потом она стала вампиром.       И сжалась.       Спряталась в окна.       В иллюзии.       В чужие взгляды, издалека.       Феликс ненавидел эту мысль почти так же сильно, как трещины на её горле.       Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и чувствовал собственный голод.       Не сильный ещё. Не голод срыва. Но глаза уже потемнели до бордового, и запах старой бумаги, красок и Ирисиной животной крови в комнате не заглушал то, чем Вольтерра жила веками.       Кровь людей.       Настоящая.       Горячая.       Он видел, что Деметрий тоже голоден. У того глаза были темнее обычного, движения чуть тише, собраннее.       Феликс посмотрел на Ирис.       Она смеялась над какой-то фотографией – человеческая она на снимке стояла вся в краске, а рядом три девочки пытались приклеить ей на волосы бумажную корону.       Сейчас же Ирис подняла это фото к свету и улыбалась чуть грустно.       Феликс вдруг решил, что пора.       Не потому, что хотел испортить момент.       Потому что слишком давно хотел понять.       Он шагнул ближе.       — Пиккола.       Она подняла голову.       — М?       — Мы с Деметрием сегодня отлучимся.       Её улыбка стала тише.       — Куда?       Феликс смотрел прямо на неё. Бордовыми глазами. Почти с вызовом.       — На охоту.       Деметрий поднял взгляд от эскизов.       Не вмешался.       Ирис замерла.       Всего на секунду.       Но Феликс видел всё: как её пальцы чуть сильнее сжали фотографию, как взгляд на миг метнулся к его глазам, к их цвету, к губам, к горлу, будто она вспомнила не только слово «охота», но и всё, что оно значило в этом замке.       Не олени.       Не хищники в безлюдном заповеднике.       Люди.       Феликс сказал это нарочно прямо.       Не «мы скоро вернёмся».       Не «у нас дело».       Не «нужно отлучиться».       Охота.       Он хотел увидеть, что будет.       Отвращение.       Страх.       Попытка улыбнуться через боль.       Вежливое «холошо», за которым спрячется мысль: вы чудовища.       Он не знал, что сделает, если увидит это.       Наверное, ничего.       Наверное, уйдёт и будет убивать особенно страшно.       Ирис медленно положила фотографию в стопку.       Потом поднялась.       Она была маленькая даже для этой комнаты, даже босиком на ковре, даже среди своих вещей. Феликс казался рядом с ней не просто огромным – почти архитектурным. Ей пришлось подойти совсем близко, подняться на носочки и всё равно она достала только до его предплечья.       Она уткнулась лбом в его руку.       Феликс перестал двигаться.       Совсем.       Ирис стояла так несколько секунд, будто это был её способ обнять его на высоте, до которой она могла дотянуться.       Потом подняла глаза.       В них была грусть.       Да.       Конечно была.       И понимание.       Но не отвращение.       Не отказ.       Не «ты чудовище».       — Возвлащайтесь только посколее, холошо? — сказала она тихо. — Я буду ждать.       Феликс почувствовал, как что-то в груди ударило тупо и тяжело.       Деметрий у стола закрыл альбом медленно, почти бесшумно.       Ирис продолжала смотреть на Феликса снизу вверх.       — И… будьте осто… остоложны.       Феликс не выдержал:       — Осторожны? Мы идём есть, Пиккола, не драться с новым румынским кланом.       Она не улыбнулась.       — Всё лавно.       — Ты понимаешь, что я сказал?       Ирис опустила глаза.       Лбом всё ещё касалась его предплечья.       — Да.       — И?       Она помолчала.       Потом ответила очень мягко:       — Я не буду делать вид, что мне легко. Но я знаю, кто вы. Я знала, когда плишла. И я… — она запнулась, слова начали путаться сильнее, — я не хочу, чтобы вы думали, будто вам надо вл… влать мне. Или плятаться. Вы не мои иллюзии, чтобы быть удобными.       Феликс молчал.       Совершенно.       Ирис чуть сильнее прижалась лбом к его руке.       — Только возвлащайтесь.       Деметрий поднялся.       Подошёл ближе, но остановился на расстоянии, будто не хотел ломать этот странный маленький момент.       — Вернёмся, — сказал он.       Ирис повернула к нему голову.       — Обещаешь?       — Да.       — Быстло?       Феликс наконец нашёл голос:       — Очень быстро. Ты даже не успеешь разобрать свою стопку «люди, которые смешили осьминога».       Она фыркнула совсем тихо.       — Такой стопки нет.       — Будет.       — Не будет.       — Я уже чувствую её необходимость.       Ирис отстранилась от его предплечья.       Феликсу почти захотелось вернуть её обратно, что было абсурдно, нелепо и совершенно не подлежало обсуждению.       Она посмотрела на них обоих.       — Я оставлю экран. Может, покажу Герцогу мультик. Он считает, что человечество деглалировало после изоблетения звука.       Герцог с подоконника басом сказал:       — Немое кино было честнее.       Феликс ткнул в кота пальцем:       — Следи за ней.       — Я выше служебных обязанностей.       — Следи.       Герцог открыл один глаз.       — Вернитесь быстро. Она будет делать вид, что не волнуется, и это утомительно.       Ирис возмущённо повернулась:       — Я не буду!       — Уже начала, — сказал кот.       Деметрий почти улыбнулся.       Феликс наклонился к Ирис ниже, так, чтобы не говорить сверху.       — Мы вернёмся.       Она кивнула.       — Холошо.       — Два пальца, если начнёшь уплывать.       — Я сама себе должна показывать?       — Или Герцог.       Кот мрачно произнёс:       — Я не показываю пальцы. У меня лапы.       — Импровизируй.       Ирис всё-таки улыбнулась.       Но когда Феликс и Деметрий вышли, за их спинами тишина комнаты стала слишком внимательной.       Феликс слышал, как она стоит у двери ещё несколько секунд.       Не идёт за ними.       Не зовёт.       Просто слушает шаги, пока может.       Они вышли из замка через нижний маршрут.       Не через главные дворы, не по человеческим улицам Вольтерры, где запах людей был слишком плотным, слишком беспечным, слишком близким к комнате с фотографиями и билетами.       Сегодня Феликсу хотелось оказаться за чертой города быстро.       Очень быстро.       Деметрий понял это без слов.       Они сорвались на вампирской скорости, едва последний внутренний пост остался за спиной. Камень, лестницы, старые ходы, сухая земля за стенами, тёмные полосы кипарисов – всё смазалось в одно движение.       Вольтерра осталась позади.       Ночь раскрылась впереди.       Феликс бежал первым.       Деметрий легко держался рядом.       Некоторое время они не говорили. Только ветер, земля под ногами, запахи – камень, трава, далёкие животные, люди далеко у дороги, кровь.       Потом Феликс резко сказал:       — Она знала.       Деметрий не спросил, о чём.       — Да.       — И всё равно…       — Прижалась к твоей руке.       Феликс оскалился в темноту.       — Не говори так, будто это что-то…       — Что?       — Не знаю.       Деметрий чуть повернул голову.       — Именно.       Феликс зарычал.       Не на него.       На себя.       — Я хотел проверить.       — Знаю.       — Это было низко?       — Да.       Феликс бросил на него взгляд.       Деметрий добавил:       — Но понятно.       Они пролетели через оливковую рощу, не задев ни одной ветви.       Феликс молчал почти минуту.       Потом глухо сказал:       — Если бы она посмотрела на меня так, будто я монстр…       — Ты бы всё равно вернулся.       — Да.       — Но хуже.       Феликс усмехнулся без веселья.       — Ты сегодня ужасно точный.       — Я всегда точный.       — Ужасно.       Деметрий замедлился у старой каменной дороги, прислушиваясь к дальним следам.       — Она не простила охоту. Не одобрила. Просто приняла, что мы не станем другими по её желанию.       Феликс остановился рядом.       Глаза в темноте горели бордовым.       — Она не попросила нас не ходить.       — Нет.       — Не сказала, что мы жестокие.       — Нет.       — Сказала вернуться.       Деметрий кивнул.       — Потому что для неё важнее, чтобы мы вернулись.       Феликс сжал кулаки.       — Вот именно.       Он почти ненавидел, насколько это было сладко и страшно одновременно.       Ирис, которая не могла спокойно смотреть даже на смерть зверя, которая перед укусом ломала шею хищнику, чтобы тот не мучился, которая видела лицо там, где надо было видеть врага, – она знала, что они идут убивать людей.       И всё равно сказала: возвращайтесь.       Не потому, что ей всё равно.       Потому что они ей не всё равно.       — Она не должна так смотреть, — сказал Феликс.       — Как?       — Будто я могу быть лучше, чем есть.       Деметрий молчал.       — Я не буду пить оленей, — зло добавил Феликс. — Не буду бегать по лесу, выбирая хищников, и философствовать над чужим горлом.       — Она и не просила.       — Вот это хуже.       Деметрий чуть усмехнулся.       — Да.       Они снова побежали.       Дальше от города.       К маленькой дороге у старого склада, где по ночам иногда останавливались люди, которые считали, что тьма делает их сделки невидимыми. Деметрий нашёл их ещё до выхода из замка – не конкретных людей, а направление. Несколько человеческих запахов, напряжение, дешёвый табак, металл оружия, страх, злость, деньги.       Феликс обычно не выбирал жертв по моральному принципу.       Еда была едой.       Но сегодня, сам того не признавая, он не хотел возвращаться к Ирис с запахом случайной девушки, которая шла домой с работы. Не хотел видеть, как она не спросит, но поймёт. Не хотел давать ей ещё один повод сжимать пальцы и говорить «я знала, кто вы».       Так что люди у склада подходили.       Не потому, что заслужили смерть по человеческим законам.       А потому, что Феликсу так было проще.       И он ненавидел, что это вообще теперь имеет значение.       Их было четверо.       Люди спорили у машины, не зная, что уже мертвы.       Один держал телефон, второй – пистолет, третий смеялся слишком громко, четвёртый всё время оглядывался, будто чувствовал ночной воздух на затылке.       Деметрий остановился в тени.       — Быстро?       Феликс смотрел на них.       Голод сжался в горле горячей, знакомой болью.       — Быстро.       Никакой красивой охоты.       Никакой игры.       Они вышли из темноты, как два провала в человеческом мире.       Первый человек успел только вдохнуть.       Феликс схватил его, сломал сопротивление раньше, чем тот понял, что сопротивляется, и впился в горло. Кровь ударила по языку горячей, густой, живой волной. Голод взревел и тут же начал гаснуть, наполняясь тем, для чего вампирское тело было создано.       Человеческое сердце сбилось.       Потом остановилось.       Деметрий убил второго почти бесшумно.       Третий попытался бежать.       Феликс поймал его у машины.       Четвёртый выстрелил.       Пуля ударила Феликса в грудь и упала на землю бесполезным куском металла.       Человек закричал.       Этот крик оборвался быстро.       Слишком быстро для жестокости.       Слишком быстро для того, каким Феликс мог быть, если бы хотел.       Через несколько минут на дороге снова стало тихо.       Машина стояла с открытой дверью.       Телефон валялся в пыли.       Деметрий вытер кровь с губ тыльной стороной ладони.       Феликс стоял неподвижно, чувствуя, как бордовый голод в глазах светлеет до более ясного красного.       Насыщение пришло.       Удовлетворение – тоже.       Вампирское тело не врало.       Оно брало то, что нужно.       И всё же где-то под этим, слишком глубоко, слишком неудобно, лежал образ Ирис, уткнувшейся лбом в его предплечье.       Возвращайтесь поскорее.       Феликс резко отвернулся.       — Если кто-то ещё раз протянет лапы к нашему солнцу, — сказал он тихо, — подыхать будет долго.       Деметрий посмотрел на него.       — Румыны уже подохли.       — Орестис не подох.       — Пока.       Феликс оскалился.       — Пока.       Он пнул гильзу, лежавшую у ноги. Та улетела в темноту.       — Все эти кланы с письмами, подарками, мастерскими, морями… — голос его стал ниже. — Они думают, что она мягкая, значит, можно тянуть. Уговорить. Погладить красивыми словами. Поставить коробку с бантиком и ждать, что она сама подойдёт.       Деметрий спокойно сказал:       — Некоторые думают именно так.       — Пусть попробуют.       — Попробуют.       Феликс резко посмотрел на него.       — Ты мог бы соврать.       — Зачем?       — Для разнообразия.       Деметрий оглядел тёмную дорогу, прислушался к дальним звукам. Никого рядом. Никого, кто увидит. Никого, кого нужно будет догонять.       — Она стала известной, — сказал он. — Не полностью, но достаточно. Румыны разнесли слухи. Письма – только начало. Орестис уже сделал ход. Другие будут осторожнее, но не остановятся.       Феликс сжал челюсть.       — Тогда будем ломать пальцы до того, как дотянутся.       — Иногда придётся ломать письма.       — Скучно.       — Эффективно.       — Я предпочитаю слышать треск.       Деметрий посмотрел на тела.       — Сегодня ты слышал.       Феликс не ответил сразу.       Потом сказал:       — Это другое.       — Да.       Они оба поняли, что он имел в виду.       Люди у склада были едой.       Опасные, вооружённые, грязные в своих маленьких человеческих делах – но всё равно еда. Их смерть не возвращала Ирис руку, не стирала трещины с её горла, не убирала страх из её глаз и не отменяла того, что она стояла на носочках и принимала их такими, какие они есть.       — Она видела мои глаза, — сказал Феликс.       — Да.       — Бордовые.       — Да.       — И всё равно подошла.       Деметрий молчал.       Феликс усмехнулся.       — Глупая.       — Да.       — Наша.       — Да.       Одно слово.       Спокойное.       Без спора.       Феликс посмотрел на него.       — Ты тоже уже так думаешь?       Деметрий чуть поднял бровь.       — Ты понял только сейчас?       Феликс хмыкнул.       — Нет. Просто хотел услышать.       Деметрий посмотрел в сторону Вольтерры, хотя она давно скрылась за холмами.       — Она сказала «я буду ждать».       — Слышал.       — Ей нельзя слишком долго ждать.       — Тогда возвращаемся.       Феликс сделал шаг, но Деметрий остановил его коротким жестом.       — Сначала следы.       — Я помню.       Они работали быстро.       Без лишней жестокости.       Без следов, которые могли привести к Вольтури, без человеческих ошибок, без того, что потом пришлось бы чистить другим. Машина, телефоны, кровь, тела – всё исчезло в той тёмной, привычной системе, которую Вольтури веками оттачивали не хуже законов.       Феликс раньше делал это почти автоматически.       Сегодня думал: не принести запах слишком сильным.       Глупо.       Бесполезно.       Ирис всё равно почувствует.       Она вампир.       Почувствует кровь, людей, охоту.       И всё равно откроет дверь.       Наверное, улыбнётся грустно и спросит, в порядке ли они.       Феликс почти зарычал.       — Что? — спросил Деметрий.       — Представил, что она опять спросит, всё ли с нами хорошо.       — Спросит.       — Знаю.       — И ты опять скажешь что-то глупое.       — Чтобы она улыбнулась.       — Знаю.       Феликс фыркнул.       — Ты невыносим.       — Точен.       — Это одно и то же.       Они закончили с местом охоты.       Ночь снова стала чистой.       Почти.       Феликс вдохнул.       Голод отступил. Глаза стали ярче. Тело – спокойнее.       Но где-то внутри всё ещё сидело странное, колючее чувство, которого раньше не было после охоты.       Не вина.       Нет.       Он не стал человеком.       Не стал вегетарианцем.       Не стал тем, кто будет плакать над человеческим горлом.       Но теперь после крови хотелось вернуться не просто в замок.       К ней.       Проверить, что она не уплыла в свои окна, пока ждала. Что не сидит на полу, обнимая колени, потому что слишком хорошо понимает, куда они ушли. Что не смотрит на свои синеглазые фотографии и не думает, будто между той девочкой и ними лежит слишком большая тень.       — Пошли, — сказал Феликс.       Деметрий кивнул.       Они сорвались с места.       Вольтерра встретила их предрассветной тишиной.       Они вошли через нижний ход, прошли проверку у внутреннего поста, поднялись по знакомым коридорам. Феликс слышал Ирис ещё до того, как приблизились к её двери.       Она сидела у себя.       Говорила с кем-то тихо.       С Герцогом, судя по басовитому ответу.       — Они быстлые, — говорила Ирис. — Они обещали.       — Вампиры часто обещают то, что удобно, — ответил кот.       — Не они.       — Наивность — твой основной декоративный элемент.       — Гелцог.       — Я констатирую.       Деметрий посмотрел на Феликса.       — Она ждала.       Феликс не ответил.       Постучал.       Изнутри мгновенно:       — Да!       Слишком быстро.       Будто она всё время сидела, повернувшись к двери.       Феликс открыл.       Ирис была на полу.       Разумеется.       Перед ней лежали фотографии, но она не разбирала их. Просто держала одну в руках. На снимке человеческая она стояла в толпе на концерте, синеглазая, смеющаяся.       Сейчас Ирис подняла голову.       Сразу посмотрела на их лица.       На глаза.       На губы.       На одежду.       Почувствовала кровь.       Феликс видел.       Она поняла.       Грусть мелькнула.       Но не отвращение.       Не страх.       — Вы велнулись, — сказала она.       Феликс оперся плечом о косяк, заставляя голос звучать легче:       — Мы же обещали. Очень обидно, что ты сомневалась.       Она поднялась так быстро, что фотографии едва не разлетелись.       — Я не сомневалась.       — Сидела у двери?       — Нет.       Герцог басом сказал:       — Да.       Ирис возмущённо повернулась:       — Ты должен быть на моей стороне!       — Я на стороне драматической правды.       Деметрий вошёл первым.       — Мы в порядке.       Ирис тут же посмотрела на него.       — Точно?       — Точно. Как ты?       — Всё… — она остановилась, будто вспомнила, что Феликс не любит эту фразу, — всё не ужасно.       Феликс мягко фыркнул.       — Уже прогресс.       Ирис подошла ближе.       Не так, как перед уходом.       Теперь не уткнулась лбом в предплечье – только остановилась рядом, подняла глаза.       — Спасибо, что быстло.       Деметрий сказал:       — Мы тоже не хотели задерживаться.       Она тихо:       — Из-за меня?       Феликс посмотрел на неё.       — Да.       Ответ был прямым.       Ирис смутилась, но не отвернулась.       — Я рада.       Феликс протянул руку и очень осторожно тронул её макушку двумя пальцами.       — Мы тоже, Пиккола.       Герцог с подоконника недовольно фыркнул:       — Сентиментальность в моих покоях становится невыносимой.       Ирис улыбнулась.       — Это мои покои.       — Я здесь живу.       — Ты иллюзия.       — Это не юридический аргумент.       Деметрий тихо рассмеялся.       Феликс вдруг понял: вот оно.       Кровь ещё была на его языке.       Голод успокоен человеческой смертью.       Он всё ещё тот, кем был. Всё ещё Вольтури. Всё ещё хищник, который без колебаний убивает, когда нужно – и когда голоден.       А рядом с ним стоит Ирис, грустная, мягкая, невозможная, и не просит стать другим.       Только вернуться.       И именно поэтому, если кто-то ещё раз протянет лапы к их солнцу, Феликс действительно будет убивать долго.       Очень долго.       Но сейчас он просто сел на пол рядом с её фотографиями и сказал:       — Показывай свою стопку про людей, которые смешили осьминога.       Ирис засмеялась.       — Такой стопки нет!       Деметрий устроился напротив.       — Уже есть.       — Вы ужасные.       Феликс улыбнулся, показывая зубы:       — Ты знала, кто мы, когда просила вернуться.