Ирис.Солнце Вольтерры

      Ирис пришла к Челси утром.       Не сразу после разговора с Аро – тогда она ещё была слишком полна звёздного неба, живых портретов, маленького дракона в боевом шлеме и страшной мысли, что на балу ей придётся быть собой без иллюзорной подделки голоса.       Утром всё стало хуже.       Ночью идеи казались красивыми. Утром – практическими.       А практичность в Вольтерре всегда имела зубы.       Если она должна будет присутствовать на балу как член клана, как иллюзионистка, как «хозяйка части вечера», значит, ей придётся говорить. Не только с Феликсом, Деметрием, Челси и сеньором Маркусом через картину. С чужими кланами. С древними вампирами, которые пришлют вежливую улыбку, а за ней десять скрытых вопросов. С теми, кто уже писал ей письма, называл «цветком» и «приобретением», предлагал мастерские, моря, свободу и красивые коробочки.       Ей придётся стоять среди них маленькой, золотоглазой, с картавым голосом.       И не спрятаться под стол.       Феликс, конечно, сказал бы, что стол всё равно проверят первым.       Деметрий – что под столом плохой обзор.       Кайус – что если она попробует залезть под стол на балу, он лично поставит там охрану.       Ирис, подумав об этом, окончательно решила: нужна Челси.       Она нашла её в гардеробной галерее, где Челси вместе с двумя служанками-вампиршами рассматривала ткани. Шёлк, бархат, тончайшее кружево, что-то с серебряной нитью, что-то тёмное, почти чёрное, но при свете уходящее в глубокий винный оттенок.       Ирис остановилась у двери.       Постучала костяшками.       Хотя дверь была открыта.       — Челси?       Челси подняла голову.       И тут же улыбнулась так, будто Ирис была не причиной её будущих сверхурочных с платьями, а самым приятным утренним сюрпризом.       — Дорогая, заходи.       Ирис вошла, но остановилась на середине комнаты, сцепив пальцы перед собой.       — Можно вас… тебя… сплосить?       — Конечно.       — Только ты не смейся.       Челси отложила ткань.       — Я постараюсь.       Ирис подозрительно прищурилась.       — Это звучит не очень надёжно.       — Потому что я уже представляю, как ты просишь что-то невероятно серьёзное с лицом котёнка, который разбил вазу и считает, что его сейчас выставят на улицу.       Ирис насупилась.       — Я не котёнок.       — Разумеется. Ты маленькая дипломатическая катастрофа с рыжими волосами.       — Это тоже не лучше.       Челси мягко рассмеялась.       — Говори, дорогая.       Ирис набрала бы воздуха, хоть ей и не было нужно. Всё равно сделала маленькое движение грудью, почти человеческое – привычка из прошлой жизни, которая иногда возвращалась, когда она волновалась.       — Ты можешь научить меня этикету? Плавильному поведению. Как стоять, как говолить, как… не сделать позол клану.       Улыбка Челси чуть изменилась.       Не исчезла.       Стала мягче.       — Позор.       — Да. Его.       — Ты не сделаешь позор клану.       — Челси.       — И всё же научу.       Ирис подняла глаза.       — Плавда?       — Конечно.       — И… ещё бальным танцам?       Челси теперь всё-таки улыбнулась шире.       — Вот оно.       Ирис смутилась мгновенно.       — Что?       — Лицо котёнка.       — Челси!       — Прости, дорогая. Но ты сейчас пришла просить о бальных танцах так, будто собираешься признаться в государственной измене.       — Это стлашнее! Измену хотя бы можно понять из книг. А там… ноги. Луки. Поклоны. Все смотлят. Кто-то может плигласить. А я не знаю, как отказать так, чтобы не начать войну. Или как согласиться так, чтобы не выглядеть как… как маленький стул в зале тлонов.       Челси некоторое время смотрела на неё.       Потом мягко сказала:       — Иди сюда.       Ирис насторожилась.       — Зачем?       — Я не укушу.       — Я знаю.       — Тогда иди.       Ирис подошла.       Челси взяла её за плечи – легко, почти невесомо – и повернула к большому зеркалу.       В зеркале Ирис увидела себя: маленькую, рыжую, в тёмном простом платье, с золотыми глазами и тревогой, которая делала её ещё моложе, чем она была. Рядом с Челси она выглядела совсем крошечной.       — Первое правило, — сказала Челси. — Ты не извиняешься за то, что занимаешь место.       Ирис моргнула.       — Это этикет?       — Это основа.       — Я думала, этикет – это как не улонить вилку.       — Вилки переживут. А вот если ты войдёшь в зал с видом, будто просишь прощения за свою тень, половина древних хищников там сразу решит, что имеет право подойти ближе.       Ирис стала совсем серьёзной.       — О.       — Да. О.       Челси мягко выпрямила её спину.       Не резко.       Не как дрессировщик.       Как художник, который помогает линии вспомнить, куда она должна идти.       — Плечи опусти. Не прячь шею.       Ирис тут же напряглась.       Челси заметила.       Разумеется.       — Если высокий ворот тебе нужен, мы его оставим. Но осанка не должна говорить: «меня можно схватить».       Ирис тихо:       — А что должна?       — «Ко мне можно подойти только с разрешения».       Она смотрела на отражение.       — Я не умею так.       — Будем учить.       — А если не получится?       — Тогда Феликс будет стоять за твоим плечом и выглядеть так, будто съест любого, кто не понял.       Ирис невольно улыбнулась.       — Он и так так выглядит.       — Вот видишь, часть декора уже готова.       Челси выгнала служанок через пять минут.       Не потому, что не доверяла.       Потому что Ирис рядом с чужими глазами снова начинала превращаться в маленький узел из «плостите» и «я посталаюсь».       — Мы начнём без свидетелей, — сказала Челси.       — А Феликс с Деметли? — спросила Ирис.       — Они за дверью.       — Они услышат.       — Они и так слышат всё. Это не свидетели, это мебель с угрозами.       Из-за двери раздалось:       — Я слышал.       Челси даже не повернулась:       — Ты и должен был.       Ирис закрыла рот ладонью, чтобы не засмеяться.       — Нельзя смеяться на уроке этикета?       — Можно. Но красиво.       — Как это?       — Тише, чем Феликс, и злее, чем Аро.       — Я не умею злее, чем сеньол Ало.       — Аро.       — Я так и сказала.       Челси тяжело вздохнула.       — Мы добавим урок произношения имён правящей троицы.       Ирис сразу сжалась.       — Я сталаюсь. Плавда. Просто «р»…       — Я знаю, дорогая. И никто из нас не требует, чтобы ты её победила.       — Господин Кайус выглядит так, будто требует.       — Господин Кайус выглядит так, будто требует капитуляции у времени, погоды и собственной стены.       Ирис тихо хихикнула.       — Его бесит, когда я говорю «господин Кайус».       Челси подняла бровь.       — Заметила?       — Он каждый лаз становится как… как тонкий нож.       — Потому что это правильное обращение.       — Это плохо?       — Для этикета – нет. Для его нервов – восхитительно.       Ирис смутилась.       — Я не хочу его злить.       — Дорогая, ты злишь его тем, что существуешь, дышишь по привычке, не пьёшь людей, садишься на пол и благодаришь за то, что тебя не ломают. Обращение – мелочь.       — Челси!       — Что? Я говорю правду.       Ирис спрятала лицо в ладонях.       — Это ужасно.       — Нет. Это политика дома Вольтури.       — Ещё ужаснее.       Челси снова повернула её к зеркалу.       — Итак. Поклон.       — Мне надо кланяться?       — Не всем. И не так, как ты сейчас представляешь. Ты не просительница. Ты член клана. Для Аро, Кайуса и Маркуса – лёгкий реверанс или наклон головы, если обстановка официальная. Для союзников ниже по статусу – они кланяются первыми. Ты отвечаешь только если Аро или ситуация этого требуют.       — А если я забуду?       — Тогда улыбнёшься.       — Это работает?       — На тебе – да.       Ирис подозрительно посмотрела на неё в зеркало.       — Ты сейчас используешь меня как дипломатическое оружие.       — Конечно.       — Челси!       — Дорогая, ты сама попросила этикет. Этикет – это оружие, просто в перчатках.       Ирис задумалась.       — Как письма сеньола Ало.       — Именно.       — А господин Кайус пишет без пелчаток.       — Господин Кайус иногда пишет самим ножом.       Ирис улыбнулась уже увереннее.       — Это я поняла.       Челси показала ей первый реверанс.       Ирис повторила.       Слишком глубоко.       — Нет.       — Что?       — Ты кланяешься так, будто просишь прощения у пола.       — Пол древний. Ему, может быть, плиятно.       — Пол переживёт без твоего поклонения.       Снова.       Ирис согнула колени, но перепутала равновесие, чуть качнулась и тут же поймала себя вампирскими рефлексами.       — Ой.       — Вампиры не говорят «ой» на реверансе.       — Я говорю.       — Вот это мы и исправляем.       — А если я скажу «ой» перед гостями?       Челси улыбнулась.       — Тогда сделаешь вид, что это греческая форма презрения.       Ирис распахнула глаза.       — Можно?!       — Нет.       — Жалко.       С третьего раза получилось лучше.       С пятого — почти правильно.       С седьмого Ирис уже не выглядела так, будто собирается исчезнуть под ковром.       — Вот, — сказала Челси. — Это уже не извинение. Это знак.       Ирис посмотрела на себя.       — Знак чего?       — Что ты знаешь, кому отдаёшь уважение, но не отдаёшь себя.       Ирис притихла.       Эта фраза явно попала глубже, чем реверанс.       — Повтори, — сказала Челси мягко.       Ирис сглотнула.       — Я отдаю уважение, но не отдаю себя.       — Хорошо.       — Я отдаю уважение, но не отдаю себя, — повторила она чуть увереннее. — Даже если у меня золотые глаза и я говолю как сломанная свистулька.       — Ты говоришь не как сломанная свистулька.       — Как милый сломанный свисток?       — Ирис.       — Всё, молчу.       Потом были руки.       Ирис совершенно не знала, куда их девать.       — На балу руки всегда что-то значат, — объясняла Челси, обходя её кругом. — Если ты держишь их перед собой, сцепив пальцы, ты закрываешься. Это можно использовать в некоторых случаях, но не постоянно.       — А если мне стлашно?       — Тогда особенно не постоянно.       — Жестоко.       — Да.       — Вы все ужасные учителя.       — А ты ужасная ученица только потому, что споришь с каждым предметом.       — Я не сполю с каждым.       Челси посмотрела на неё.       — Вчера ты спорила с картой.       — Она была неточная.       — Это была декоративная карта.       — Декоративная ложь тоже ложь.       Из-за двери Деметрий негромко сказал:       — Справедливо.       Челси бросила взгляд на дверь.       — Не помогай ей.       Феликс добавил:       — Мы мебель с угрозами. Мебель иногда скрипит.       Ирис опять засмеялась.       Челси, как ни странно, позволила.       Потом учила её принимать руку.       — Не хватайся, — сказала она, когда Ирис вцепилась в её пальцы.       — Я не хватаюсь.       — Хватаешься.       — Это лёгкое дипломатическое удержание.       — Нет. Тебя приглашают, ты решаешь, позволить ли. Ты кладёшь пальцы, а не ищешь спасательный круг.       Ирис послушно положила пальцы на её ладонь.       — Так?       — Лучше.       — А если мне неприятен тот, кто пригласил?       — Тогда ты не даёшь руку.       — Просто?       — Ничего в зале не просто. Но да. Ты можешь отказаться.       — А если это оскорбит?       — Оскорбит. Поэтому отказывать нужно красиво.       — Как?       Челси выпрямилась, голос её стал мягким, почти медовым:       — «Вы слишком любезны, синьор, но этот танец уже обещан». Или: «Боюсь, сеньор Аро ждёт меня для следующего представления». Или: «Господин Кайус не одобрил бы, если бы я нарушила протокол охраны».       Ирис мгновенно оживилась.       — Последнее слаботает?       — На всех, кто хочет жить.       — Я запомню.       — Но не злоупотребляй.       — А если очень нужно?       — Тогда злоупотребляй.       Ирис улыбнулась.       — Мне нлавится этикет.       — Потому что ты начинаешь понимать, что это не про вилки.       — Это про мягкие ножи.       — Умница.       Ирис просияла от этого «умница» так трогательно, что Челси на секунду забыла следующую фразу.       Вот именно это было опасно.       Эта девочка не просила драгоценностей. Не просила власти. Не просила комнату больше, хотя её обсидиановые покои уже заросли альбомами, рисунками, вещами из Греции и иллюзорными существами так, что Челси иногда хотелось привезти туда целый шкаф только для беспорядка.       Ирис сияла от простого «умница».       От права спросить.       От того, что её не сделали удобной.       От того, что ей объяснили, как отказывать.       Челси вдруг с неприятной нежностью подумала: если кто-то на балу попробует использовать это против неё, она сама попросит у Кайуса разрешения поучаствовать в политическом уничтожении.       И, возможно, не только политическом.       Танцы начались после полудня.       Челси распорядилась принести в малую галерею музыку – сначала настоящую, потом, когда Ирис возмущённо сказала, что «так скучно, если музыка не видит, что мы стараемся», позволила ей создать маленький иллюзорный квартет у стены.       — Без Моцарта, — предупредила Челси.       — Почему?       — Потому что я не переживу, если он начнёт давать советы.       Ирис подумала.       — Он мог бы.       — Вот именно.       Феликс и Деметрий вошли только после того, как Челси позвала их как практическую угрозу.       — Нужен партнёр выше тебя, — сказала она Ирис.       Ирис посмотрела на Феликса.       Потом на себя.       — Это не партнёл выше, это алхи… архитектула.       Феликс расправил плечи.       — Наконец-то меня оценили.       — Ты будешь тренировать с ней разницу в росте, — сказала Челси.       — Разницу? Челси, она мне до локтя.       — Значит, будь полезным локтём.       Ирис захихикала.       Феликс протянул ей руку с драматической серьёзностью.       — Синьорина Ирис, окажете ли вы мне честь пережить этот танец?       Она посмотрела на Челси.       — Можно сказать «нет»?       — Можно. Но сейчас учебный процесс.       Ирис вздохнула и положила пальцы на его ладонь.       — Я окажу вам честь не наступить на ногу.       Феликс склонился.       — Щедро.       Первые шаги оказались смешными.       Не потому, что Ирис была неуклюжей. Вампирские тело, баланс и скорость делали её куда более грациозной, чем она сама думала. Но она всё время пыталась просчитывать движения как задачу: шаг, поворот, расстояние, рука, взгляд, не забыть не извиняться, не наступить, не сказать «ой», не смотреть вниз, не слишком доверять партнёру, но и не бороться.       Феликс, разумеется, сразу сказал:       — Ты танцуешь так, будто обезвреживаешь бомбу.       — А вдруг танец – это дипломатическая бомба?       Деметрий у стены тихо сказал:       — Иногда да.       — Видишь!       Челси хлопнула ладонью по воздуху.       — Не отвлекаться. Ирис, танец – это разговор. Не бой.       — В Вольтелле всё бой.       — Не спорь с учителем.       — Холошо.       Феликс повёл её в поворот.       Она запоздала на долю секунды, потом слишком резко компенсировала, и их траектория стала похожа на попытку маленькой лодки договориться с большой скалой.       Феликс удержал её легко.       — Расслабься, Пиккола.       — Я расслаблена.       — Ты собираешься укусить пол.       — Он начал пелвым.       Челси закрыла глаза.       — Деметрий, твоя очередь.       Феликс оскорбился.       — Уже?       — Ты превращаешь урок в цирк.       — Она смеётся. Значит, учится.       — Она должна учиться танцевать, а не выживать в твоей драматургии.       Деметрий подошёл.       Ирис сдала ему руку с явным облегчением и тут же смутилась, потому что Феликс сделал вид, будто смертельно ранен.       С Деметрием было иначе.       Он двигался легче, точнее, почти бесшумно. Не давил ростом и массой, не шутил каждые три секунды, не пытался превратить поворот в героическое событие. Он просто вёл так, что Ирис вдруг поняла: если довериться, её тело само найдёт шаг.       — Вот, — сказала Челси. — Смотри. Он не тащит тебя. Он предлагает направление.       Ирис тихо:       — Это легче.       Феликс у стены возмутился:       — Я слышал.       — И должен был, — сказал Деметрий.       Ирис улыбнулась.       Деметрий сделал с ней медленный разворот.       — Не смотри на ноги.       — Но они там.       — Они справятся без контроля.       — Откуда ты знаешь?       — Они прикреплены к тебе. Значит, тоже хотят выжить.       Она фыркнула, и шаг сразу стал мягче.       Челси заметила.       — Хорошо. Смех иногда помогает больше напряжения.       — Запишем в лук… в рук… в учебник?       — Нет.       — Жалко.       Урок длился долго.       Челси учила её входить в зал. Принимать поклон. Давать руку. Отказываться. Отводить взгляд так, чтобы это было не испуганным бегством, а выбором. Улыбаться не всем. Не благодарить за каждую мелочь так, будто ей оказали милость. Не говорить «плостите» вместо «нет».       Это оказалось самым трудным.       — Если кто-то говорит: «Позвольте показать вам наши северные сады», — сказала Челси, изображая чужого представителя, — что ты отвечаешь?       Ирис задумалась.       — Плостите, я не могу…       — Нет.       — Почему?       — Потому что «простите» ставит тебя ниже.       — Но я же отказываю.       — Ты не делаешь ничего плохого.       Ирис нахмурилась.       Потом попробовала:       — Благодалю, но мой вечел уже занят.       — Лучше. Ещё.       — Благодалю, но сеньол Ало ждёт меня для декол… для декораций.       — Хорошо.       — Благодалю, но господин Кайус не одоблит.       Феликс сказал:       — Идеально.       Деметрий кивнул:       — Универсально.       Челси улыбнулась:       — Немного грубо, но действенно. Оставим для опасных случаев.       Ирис смущённо кивнула.       — А если господин Кайус услышит?       Из дверей галереи раздался холодный голос:       — Услышит.       Ирис подпрыгнула бы, если бы не вампирский контроль.       Феликс скрыл улыбку.       Деметрий, предатель, не скрыл.       Кайус стоял у входа.       Судя по выражению лица, он успел услышать достаточно.       Ирис мгновенно выпрямилась, как учили, но руки всё равно чуть сцепились перед собой.       — Господин Кайус.       Лицо Кайуса стало на долю холоднее.       Челси заметила и чуть ли не просияла внутренне.       Да, это его бесило.       Именно потому, что было правильно.       Именно потому, что ставило между ним и Ирис маленькую, вежливую, почти непробиваемую стенку из титула.       — Продолжайте, — сказал он.       Ирис опустила глаза.       — Мы плосто учимся отказывать.       — Полезный навык.       — Да, господин.       Феликс очень медленно посмотрел в потолок, потому что иначе улыбнулся бы.       Кайус перевёл на него взгляд.       Феликс стал каменным.       Челси шагнула к Ирис и мягко поправила ей плечи.       — Как раз вовремя. Ирис, представь: господин Кайус – древний союзник, которого нужно поприветствовать официально. Реверанс.       Ирис почти испуганно посмотрела на неё.       Челси улыбнулась.       — Давай.       Ирис повернулась к Кайусу.       Сделала шаг.       Лёгкий, аккуратный реверанс – уже не извинение полу, не попытка стать меньше, а осторожный знак уважения. Золотые глаза опущены ровно настолько, сколько требовал этикет, не больше.       — Господин Кайус, — сказала она мягко, с заметно неловким «с», но без попытки спрятать голос. — Благодалю за ваше плисутствие.       Кайус не двигался.       Формально – безупречно.       Почти.       Её «господин» снова резануло.       Реверанс – ещё сильнее.       Он видел, как Челси учит её не отдавать себя. Как Феликс и Деметрий стоят рядом, как будто готовы убить даже воздух, если он неправильно шелохнётся. Как Ирис пытается быть достойной клана – и одновременно этим самым снова отдаляется от него в маленькую официальную безопасность.       — Достаточно, — сказал он.       Ирис подняла глаза.       — Я ошиблась?       — Нет.       — Тогда почему достаточно?       Феликс издал едва слышный звук.       Деметрий закрыл глаза.       Челси выглядела так, будто урок стал ещё интереснее.       Кайус смотрел на Ирис.       — Потому что ты не должна кланяться мне так, будто я чужой союзник.       Тишина стала очень вкусной.       Ирис растерялась.       — Но Челси сказала представить…       — Я слышал.       — Тогда как?       Кайус молчал секунду.       Слишком долгую.       — Как член клана.       Ирис нахмурилась.       — Это другой поклон?       Челси мягко вмешалась:       — Да. Менее глубокий. Почти только голова. Для своих.       Ирис повернулась к Кайусу.       — Прост… — она тут же запнулась, вспомнила урок и исправилась: — Благодалю за поплавку, господин Кайус.       Кайус выглядел так, будто сейчас «господин» погибнет первым.       — Продолжайте, — сказал он снова и ушёл.       Как только его шаги стихли, Феликс согнулся от беззвучного смеха.       Ирис в ужасе повернулась:       — Что?!       Деметрий очень спокойно сказал:       — Ты сегодня прекрасно учишься.       — Он злится.       Челси улыбнулась.       — Все живы. Значит, всё не так плохо.       — Это низкая планка.       Феликс наконец выдохнул:       — Для Кайуса — высокая.

***

      Вечером Ирис пришла к Маркусу через картину.       Точнее, постучала с той стороны.       Маркус сидел в своих покоях с открытой книгой, но уже минут десять не читал. Море в картине шептало тихо, девичья фигурка стояла по колено в воде и смотрела на луну.       Потом из картины раздался осторожный стук.       Не по раме снаружи.       Изнутри.       Три тихих удара.       Маркус поднял взгляд.       — Входи, Ирис.       Фигурка в воде обернулась так быстро, будто очень надеялась услышать именно это.       Она пошла к раме, на этот раз уже чуть увереннее. Вылезла всё равно неловко: зацепилась подолом за край, ойкнула, потом сама себя строго поправила:       — Вампилы не ойкают. Это была художественная пауза.       Маркус почти улыбнулся.       — Разумеется.       Иллюзорная Ирис спрыгнула на пол и тут же сделала маленький реверанс.       Совсем правильный.       Только потом замерла.       — Ой. Нет. Пауза. Я не должна говорить ой. Сеньол Маркус, доблый вечел.       — Добрый вечер.       — Я так и сказала.       — Реверанс был хорош.       Она просияла.       — Плавда?       — Да.       — Челси учила меня весь день. Я теперь знаю, что нельзя извиняться за тень, что руки — это дипломатия, что «нет» можно сказать так, чтобы никто не понял слазу, а если понял, было поздно, и что господин Кайус не любит, когда ему кланяются как чужому.       Маркус отложил книгу.       — Ты узнала много важного.       Ирис подошла к креслу и остановилась.       — Можно?       — Садись.       Она села, поджав одну ногу под себя, потом вспомнила и тут же поставила обе ноги ровно.       Маркус смотрел на это спокойно.       — Здесь можешь сидеть как хочешь.       Она расслабилась так быстро, что стало ясно: ждала разрешения.       — Спасибо.       — Как прошёл урок?       Ирис задумалась.       — Сложно. Челси говорит, что этикет — это оружие в пелчатках. Мне нлавится, что там есть способы не отдавать себя. Но я всё лавно боюсь перепутать. Например, если кто-то плигласит на танец, а я не хочу. Или если кто-то скажет что-то плохое, а я пойму только челез пять минут. Или если я скажу «плостите» там, где нужно сказать «благодалю». Или если начну кланяться полу.       — Пол будет польщён.       Ирис хихикнула.       — Вы тоже!       — Что?       — Феликс тоже так сказал.       — Значит, у Феликса иногда бывают верные мысли.       — Не говорите ему, сеньол Маркус. Он станет невозможным.       — Уже стал.       Ирис улыбнулась, потом вдруг стала серьёзнее.       — А вы были на многих балах?       — Да.       — Они правда важные? Не просто красивые?       — Очень важные.       — Почему?       Маркус посмотрел на картину.       На море, где теперь не хватало маленькой фигуры.       — На балу власть показывает себя без оружия. Кто с кем говорит. Кто кому кланяется первым. Кто приглашает на танец. Кто может отказаться. Кто смеётся слишком громко. Кто стоит у стены и всё равно заставляет зал помнить о себе. Иногда один танец говорит больше, чем договор.       Ирис слушала с огромным вниманием.       — Тогда я точно всё испорчу.       — Нет.       — Вы не знаете.       — Знаю.       Она подняла глаза.       — Как?       — Потому что ты уже понимаешь, что это язык. А те, кто боится ошибиться в языке, обычно слушают лучше тех, кто уверен, что говорит без акцента.       Ирис моргнула.       — Это про мой голос?       — И про него тоже.       Она смутилась.       — Сеньол Ало сказал, что не надо его менять.       — Он прав.       — И глаза.       — Тоже.       — И рост.       — Тем более.       Она посмотрела на свои иллюзорные босые ступни.       — Я плосто… когда Челси учила меня, я иногда видела себя в зеркале. И думала: это же будет зал древних вампилов. Все класивые, стлашные, алые, сильные. А я маленькая, золотая и говолю «укласить» вместо «украсить». Может, им будет смешно.       Маркус сказал:       — Будет.       Ирис резко подняла голову.       Он спокойно продолжил:       — Не всем. Не добрым смехом. Кто-то сочтёт тебя странной. Кто-то – слабой. Кто-то – удобной. Кто-то будет искать трещины. Это неизбежно.       Она сжала пальцы.       — Это должно было успокоить?       — Нет. Это должно быть правдой.       Ирис молчала.       Маркус говорил тихо, но ровно:       — А теперь другая правда. Каждый, кто засмеётся, сделает ошибку. Потому что увидит только маленькую золотоглазую девочку с картавым голосом. Не ту, кто подарила Вольтури дневной свет. Не ту, чьи птицы нашли румын. Не ту, чьи иллюзии ослепили древних вампиров. Не ту, ради которой этот зал будет выстроен иначе, чем за все прошлые десятилетия.       Ирис смотрела на него почти не мигая.       — И не ту, у которой за спиной Феликс и Деметрий, Челси, Аро… — он сделал паузу, — Кайус.       Она очень тихо сказала:       — Господин Кайус.       Маркус чуть склонил голову.       — Да. Господин Кайус. Которого, как я понимаю, это обращение раздражает.       Ирис закрыла лицо руками.       — Все заметили?!       — Да.       — О нет.       — Не переживай. Он заслужил.       Она рассмеялась сквозь ладони, потом сразу испуганно посмотрела на него.       — Нельзя так говорить о господине Кайусе.       — Мне можно.       — Почему?       Маркус подумал.       — Я его брат.       — Это плавда работает?       — Иногда.       — Хочу быть чьей-то сестлой, чтобы тоже так говорить.       Маркус посмотрел на неё.       Мягче.       — Думаю, у тебя уже есть желающие.       Ирис замерла.       — Феликс?       — Феликс. Деметрий в своей манере. Челси, возможно, выберет другое слово.       — Какое?       — Не мне говорить.       Ирис опустила глаза, но улыбнулась совсем тепло.       — Мне с ними больше не так стлашно.       — Я знаю.       — Но на балу будет много чужих.       — Поэтому учись. Не чтобы стать другой. Чтобы чужие не смогли решить за тебя, кто ты.       Она повторила шёпотом:       — Чтобы чужие не смогли лешить за меня, кто я.       — Да.       Она сидела молча несколько секунд.       Потом призналась:       — Челси сказала, что я отдаю уважение, но не отдаю себя.       — Хорошая фраза.       — Я её запомнила.       — Запомни ещё одну.       Ирис подняла глаза.       — Какую?       — Достоинство — не умение выглядеть выше. Это умение не становиться меньше рядом с теми, кто хочет, чтобы ты уменьшилась.       Ирис не ответила сразу.       Лунное платье на ней чуть дрогнуло, как вода.       — Я посталаюсь, сеньол Маркус.       — Не старайся стать камнем. Тебе это не подходит.       Она улыбнулась.       — А чем?       — Светом. Но не тем, который всем принадлежит. Тем, к которому нужно попросить разрешения подойти.       Ирис долго смотрела на него.       Потом вдруг сказала:       — Это очень класиво. Я запишу.       — Запиши.       — И скажу Челси, что вы тоже учили меня этикету.       — Она будет довольна.       — А Феликс скажет, что если кто-то подойдёт без лазлешения, он ему отолвёт луку.       — Он тоже будет прав.       Ирис тихо, счастливо рассмеялась.       Потом встала.       — Мне пора. Феликс с Деметли думают, что я только на пять минут. Прошло…       — Двадцать три.       — Ой. Художественная пауза. Они будут булчать.       — Да.       — Но добло.       — Да.       Она подошла к картине, потом остановилась и обернулась.       — Сеньол Маркус?       — Да?       — А если на балу мне станет слишком шумно… можно будет потом плийти сюда? Челез калтину?       — Да.       Она выдохнула.       — Тогда мне уже меньше стлашно.       Маркус смотрел на неё.       — Хорошо.       Ирис забралась обратно в картину уже почти ловко, хотя под конец всё равно зацепилась коленом за раму.       — Я в порядке! — быстро сказала она. — Это была плановая нелепость!       — Разумеется.       Она снова стала маленькой фигуркой в воде, дошла до своего места, но перед тем как повернуться к луне, помахала ему рукой.       Маркус поднял руку в ответ.       Совсем чуть-чуть.       В картине девочка снова стала смотреть на лунную дорожку.       А в комнате осталось ощущение, что бал, который ещё даже не начался, уже изменил что-то в замке.       И в тех, кто готовил маленькое солнце Вольтури к тому, чтобы впервые выйти в зал без маски.