Ирис.Солнце Вольтерры

      Эдвард Каллен пригласил Ирис на танец примерно через двадцать минут после знакомства.       То есть, по мнению Ирис, – неожиданно.       По мнению Челси – слишком рано.       По мнению Феликса – нагло.       По мнению Деметрия – тактически неудачно со стороны Эдварда.       По мнению Кайуса – смертный приговор, временно отложенный из-за дипломатических обстоятельств.       Ирис в этот момент стояла у одного из иллюзорных пейзажей, где лунное море мягко перекатывалось за аркой колонн. Она рассказывала Эсми, что этот слой «класиво дышащий», а Эсми слушала её с таким тёплым вниманием, что Челси уже почти пожалела о каждой секунде этого знакомства.       Потому что Ирис расцветала.       Совершенно неприлично для бала Вольтури.       Золотые глаза сияли, пальцы то и дело оживлялись в воздухе, когда она объясняла устройство иллюзий, картавость от волнения становилась ещё мягче, и она забывала прятаться. Улыбалась Калленам и Денали так, будто нашла не чужой клан, а доказательство, что её странный выбор может быть не одиночеством, а целой семейной системой.       Кайус наблюдал издалека.       Формально – за залом.       Фактически – за ней.       Аро говорил с представителем французского клана, улыбался, кивал, раздавал опасную любезность тонкими порциями и при этом совершенно точно видел всё краем глаза.       Маркус стоял чуть позади, спокойный и почти отсутствующий, но его взгляд иногда возвращался к Ирис, к Калленам, к Кайусу.       Феликс у стены выглядел как бог войны, которому приказали быть мебелью.       Деметрий был тише, но опаснее: считал расстояние, входы, выходы, лишние взгляды, слишком долгие паузы и то, как часто Эдвард Каллен смотрит на Ирис.       А Эдвард действительно смотрел.       Не грубо.       Не жадно.       Скорее с тем особым, почти болезненным вниманием существа, которое веками жило среди чужих мыслей и вдруг столкнулось с тишиной.       Ирис для него молчала.       Полностью.       Не как некоторые люди с простыми мыслями. Не как вампиры, чьё сознание звучало холоднее, быстрее, плотнее.       Она была пустым местом.       Золотоглазым, рыжим, картавым пустым местом посреди зала, полного голосов.       И Эдвард, конечно, не мог не тянуться вниманием.       Это не было любовью.       Не сразу.       Не так.       Но любопытство у телепата, лишённого доступа к единственному голосу в зале, могло быть почти интимнее обычного интереса.       Кайус это видел.       И ненавидел, что видел.       Эсми как раз сказала:       — Вы создаёте удивительно живые вещи, Ирис.       Ирис смущённо опустила глаза.       — Спасибо. Мне нлавится, когда не плосто класиво, а будто… будто у каждой штуки есть маленькая пличина быть.       Эдвард чуть улыбнулся.       — Даже у дракона в боевом шлеме?       Ирис резко подняла на него глаза.       — Вы видели?       — Он прятался в левом верхнем углу потолка. Очень героически.       Феликс, услышав это, расправил плечи.       — Он не прятался. Он держал позицию.       Элис рассмеялась.       Ирис улыбнулась Феликсу через плечо:       — Видишь? Его заметили.       — Достойные люди замечают достойных драконов.       Эммет сказал:       — Мне начинает нравиться этот бал.       Розали тихо:       — Тебе нравится всё, где есть драконы, огромные вампиры и возможность сравнить плечи.       — Да, и?       Ирис хихикнула.       И именно в этот момент Эдвард сделал шаг вперёд.       Очень вежливо.       Очень правильно.       Без резкости, без нарушения расстояния, без попытки взять её руку раньше разрешения.       — Синьорина Ирис, — сказал он мягко, чуть склонив голову. — Позволите пригласить вас на танец?       Зал не остановился.       Музыка продолжала течь.       Гости продолжали говорить.       Но маленький круг вокруг Ирис будто мгновенно стал неподвижным.       Челси почувствовала, как пальцы Ирис на её руке напряглись.       Феликс перестал быть мебелью.       Деметрий стал тенью с открытыми глазами.       Эсми улыбнулась, но осторожно.       Карлайл посмотрел на Эдварда так, будто хотел одновременно поддержать сына и извиниться перед всей вольтурийской системой охраны.       А Кайус…       Кайус медленно повернул голову.       Всего лишь.       Но ближайший к нему представитель испанского клана, до этого уверенно рассказывавший что-то о верности закону, сбился на середине фразы и замолчал.       Ирис смотрела на протянутую руку Эдварда.       Потом на Челси.       Как учили.       Челси внутренне выругалась.       Очень элегантно.       Потому что отказать без причины сейчас было бы заметно. Каллены были законопослушными гостями, старый знакомый Аро стоял рядом, Эдвард соблюдал все правила, приглашение было сделано безупречно. Ирис уже выглядела так, будто у неё в груди зажгли ещё одну маленькую звезду: первый настоящий бал, первый настоящий танец, первый золотоглазый вампир, который не только похож на неё диетой, но и не слышит её мыслей.       Запретить – значит сделать клетку видимой.       Разрешить – значит пережить следующие три минуты под взглядом Кайуса.       Челси выбрала меньшее зло.       Точнее – более дипломатичное.       — Один танец, дорогая, — сказала она мягко. — На виду.       Ирис быстро кивнула.       — Да. Конечно. На виду.       Она повернулась к Эдварду и попыталась вспомнить всё сразу: не хвататься, не извиняться, не кланяться полу, не отдавать себя, только уважение, руки – дипломатия, если страшно – не превращаться в маленький стул.       Получилось почти.       Она сделала лёгкий наклон головы.       — Благодалю, сеньол Каллен. Я… я буду сталаться не наступить вам на ногу.       Эдвард улыбнулся.       — Я почти уверен, что выдержу.       — Я вампил. Это опаснее, чем кажется.       — Учту.       Он протянул руку.       Ирис положила пальцы на его ладонь.       Не схватилась.       Челси, несмотря на всё, почувствовала гордость.       Кайус – ярость.       Не красивую.       Не рациональную.       Не политическую.       Грубую, ледяную, мгновенную.       Пальцы Ирис лежали на руке Эдварда Каллена.       На чужой руке.       Золотоглазый телепат повёл её в центр зала, и Ирис пошла за ним – чуть напряжённая, но доверяющая направлению. Маленькая, рыжая, в винном платье, под звёздным потолком, который сама создала.       Кайус сделал шаг.       Аро оказался рядом почти мгновенно.       — Брат, — произнёс он тихо, не переставая улыбаться гостям.       — Уйди.       — Нет.       Кайус даже не посмотрел на него.       — Он касается её.       — Он танцует с ней.       — Я вижу.       — Тогда веди себя так, будто видишь и зал тоже.       Кайус молчал.       Аро чуть склонился ближе, голос остался сладким:       — Это Карлайл. Его сын. Приглашение было безупречным. Ирис сама согласилась. Челси разрешила. Если ты сейчас превратишь дипломатический бал в казнь из-за танца, мне придётся назвать это семейным недоразумением, а это будет очень трудно даже для меня.       Кайус холодно сказал:       — Я не собираюсь его казнить.       Аро улыбнулся.       — Какое облегчение. Значит, выражение лица у тебя просто репетиционное.       Маркус, появившийся с другой стороны, тихо добавил:       — Ты лжёшь плохо.       Кайус бросил на него взгляд.       — Не сейчас.       — Именно сейчас.       Аро мягко продолжил:       — Смотри на зал, брат. Все уже смотрят на тебя не меньше, чем на неё.       Кайус заставил себя замереть.       Не расслабиться.       Ни в коем случае.       Просто стать статуей.       Статуи не убивают гостей.       По крайней мере, первые несколько минут.       Эдвард вёл хорошо.       Это злило Кайуса почти так же сильно, как сам факт танца.       Если бы Каллен был груб. Если бы слишком крепко держал её. Если бы потянул ближе, если бы заставил её растеряться, если бы нарушил хоть одну грань – всё было бы проще. Нарушение можно назвать нарушением. Угрозу – угрозой. Наглость – наглостью.       Но Эдвард держал идеальное расстояние.       Ладонь – лёгкая. Ведение – ясное. Повороты – мягкие, но уверенные. Он не пытался перетянуть её внимание на себя слишком грубо, не наклонялся слишком близко, не говорил у самого уха. Он был воспитан, красив, осторожен.       Ненавистно безупречен.       Ирис сначала смотрела вниз.       Потом вспомнила урок Челси и резко подняла глаза.       Эдвард заметил.       — Не смотрите на ноги, — сказал он тихо.       — Мне уже говолили.       — Деметрий?       — Да. Он сказал, что ноги пликлеплены ко мне и тоже хотят выжить.       Эдвард рассмеялся.       Не громко.       Но рядом.       Ирис улыбнулась в ответ.       Кайус едва не послал дипломатию к чёрту уже на этом звуке.       Феликс, стоя у колонны, тихо сказал:       — Мне не нравится, как он смеётся.       Деметрий ответил:       — Он смеётся нормально.       — Вот именно.       — Ты хотел бы, чтобы он смеялся угрожающе?       — Я хотел бы, чтобы он не смеялся с ней.       Деметрий бросил на него быстрый взгляд.       — Это заразно?       — Что?       — Похоже, у Кайуса больше сторонников, чем мы думали.       Феликс мрачно посмотрел на танцующих.       — Молчи.       Эдвард сделал плавный разворот, и юбка Ирис раскрылась гранатовым кругом. Она чуть ахнула – не от страха, от восторга. Поймала равновесие, не споткнулась, не сказала «ой». Только глаза расширились.       — Получилось, — прошептала она.       — Очень хорошо получилось, — сказал Эдвард.       — Челси будет рада.       — А вы?       Ирис моргнула.       — Я?       — Вам понравилось?       Она задумалась так искренне, что Эдвард снова улыбнулся.       — Да, — сказала она наконец. — Это похоже на то, как иллюзия движется по музыке. Только телом. Стлашно, но класиво.       — Хорошее описание танца.       — Плавда?       — Правда.       Она просияла.       Кайус подумал, что у Эдварда Каллена слишком много зубов для того, кто ещё находится в дипломатической безопасности.       Эдвард услышал.       Не дословно – Кайус мыслил слишком быстро, слишком древне, слишком остро, но общий смысл был более чем ясен.       Он на долю секунды поднял взгляд поверх плеча Ирис.       И встретился с глазами Кайуса.       Алые.       Неподвижные.       Готовые.       Эдвард, к своей чести, не сбился с шага.       Только чуть осторожнее повёл Ирис в следующем повороте.       — Что-то не так? — спросила она.       Он снова посмотрел на неё.       На закрытую от него тишину.       — Нет. Просто ваш зал очень внимателен.       Ирис поморщилась.       — Да. Я тоже чувствую, что на нас смотлят.       — Это вас пугает?       — Немного. Но не так, как я думала. Здесь… — она подняла глаза к звёздному потолку, — много моего. Даже если все смотрят, я всё лавно как будто немножко у себя.       Эдвард внимательно слушал.       — Вы сами всё это создали?       — Да. Но не одна. Сеньол Ало помогал с идеей. Челси – с тем, где можно сплятаться. Сеньол Маркус – с луной. Феликс – с длаконом, хотя он хотел большого, а я сделала маленького. Деметли – с калтой звёздных путей. Господин Кайус…       Она запнулась.       Эдвард заметил.       — Что господин Кайус?       Ирис опустила глаза.       — Сказал, что двери открываются изнутли. Я не очень поняла, но сделала несколько дверей в деколациях. То есть декорациях. Они не все отклываются. Но некоторые – да.       Эдвард молчал секунду.       — Вы говорите о нём иначе.       Ирис напряглась.       — Плохо?       — Нет. Осторожно.       Она почти улыбнулась.       — С господином Кайусом все остоложно.       — Не все настолько.       Она подняла глаза.       — Он не такой только страшный, как хочет казаться.       Эдвард услышал вокруг сразу несколько мыслей.       Феликс: Пиккола, не сейчас.       Деметрий: Она правда это сказала.       Челси: О, дорогая.       Аро: чистое, почти музыкальное веселье.       Маркус: тихое, печальное понимание.       Кайус: ничего словесного – только резкая вспышка ярости и чего-то куда хуже.       Эдвард очень аккуратно сказал:       — Вам важно так думать?       Ирис не поняла подвоха.       Потому что не ждала его.       — Мне важно видеть не только стену.       Эдвард замолчал.       Теперь он понял чуть больше.       И, возможно, именно поэтому сказал:       — Осторожнее. Некоторые стены стоят потому, что за ними пожар.       Ирис посмотрела на него внимательно.       — Вы говорите как сеньол Маркус.       — Это комплимент?       — Да.       Эдвард улыбнулся.       — Тогда благодарю.       Ирис тихо добавила:       — Но если за стеной пожар, может, там плохо одному.       На этот раз Эдвард действительно сбился на долю секунды.       Не ногами.       Внутри.       Потому что он не слышал её мысли, но слова были слишком ясными. И слишком опасными.       Он снова взглянул на Кайуса.       И понял: если этот танец продлится ещё немного, кто-то действительно умрёт. Возможно, он.       Кайус уже не слушал Аро.       Аро продолжал говорить рядом – что-то о старом союзе с Карлайлом, о необходимости не обижать золотоглазых гостей, о том, что Ирис сама должна увидеть мир не только через окна, иначе Вольтерра снова станет для неё клеткой.       Всё это было разумно.       Именно поэтому раздражало.       Ирис кружилась по залу с Эдвардом Калленом.       Её платье ловило свет звёзд. Золотые глаза сияли. Она говорила. Смеялась. Смотрела вверх. Училась танцевать прямо на чужой руке, потому что доверилась ведению.       Кайус видел каждую деталь.       Как её пальцы лежали на его ладони.       Как Эдвард смотрел на неё, пытаясь разгадать тишину.       Как Ирис отвечала открыто, без привычного полного страха.       Как гости замечали.       Как Каллены смотрели с мягкой гордостью, будто это их маленькая золотоглазая странность сейчас делает первый настоящий танец.       Нет.       Не их.       Кайус сжал пальцы.       Каменный край бокала, который он держал только для вида, треснул.       Аро мягко забрал бокал из его руки до того, как звук стал достаточно громким.       — Брат.       — Ещё одно слово, Аро.       — С удовольствием. Дипломатия.       Кайус медленно повернул к нему голову.       Аро улыбался.       — Видишь? Всего одно.       Маркус тихо сказал:       — Танец скоро закончится.       — Он должен был закончиться раньше.       — Почему?       Кайус не ответил.       Маркус посмотрел на него спокойно.       — Потому что он коснулся её? Потому что она улыбается? Потому что он золотоглазый? Потому что рядом с ним она видит возможную жизнь, где её выбор крови не выглядит слабостью?       Кайус сказал ледяно:       — Ты слишком много говоришь сегодня.       — Ты слишком много молчишь.       Аро почти восхищённо посмотрел на Маркуса.       — Какая ночь.       Кайус резко шагнул вперёд.       Аро уже не улыбался.       — Кайус.       Но Кайус остановился не из-за него.       Музыка менялась.       Танец подходил к концу.       Эдвард сделал последний поворот, мягко вернул Ирис в исходное положение и отпустил её руку ровно вовремя. Не задержал пальцы. Не наклонился слишком близко. Не взял больше, чем позволял этикет.       Даже это раздражало.       Ирис сделала маленький реверанс.       Почти идеальный.       — Благодалю, сеньол Каллен.       — Спасибо за танец, Ирис.       Она улыбнулась.       — Это был мой пелвый настоящий.       Эдвард чуть склонил голову.       — Для меня честь.       Феликс тихо зарычал.       Деметрий так же тихо сказал:       — Дыши.       — Не надо мне говорить то, что говорят ей.       — Тогда не веди себя как она перед боем.       Челси уже была рядом.       Мягко, но без вариантов, взяла Ирис под руку.       — Прекрасно, дорогая. А теперь к нам.       Ирис послушно вернулась.       Лицо у неё светилось так, что Челси одновременно хотела укутать её в плащ и утащить с бала немедленно.       — Я не упала, — прошептала Ирис.       — Я заметила.       — И не сказала «ой».       — Героический прогресс.       — И он не слышал меня.       — Это тоже хорошо.       Ирис кивнула.       — Да. Очень.       Кайус появился перед ними раньше, чем Челси успела отвести её к боковой линии.       Ирис остановилась.       Мгновенно.       Свет в глазах не погас, но стал осторожнее.       — Господин Кайус?       Вот оно.       Снова.       После танца с другим – снова эта вежливая стенка.       Кайус смотрел на неё сверху вниз.       На раскрасневшуюся без румян радость. На сияние. На пальцы, которые только что лежали на руке Эдварда. На золотые глаза, такие же, как у Калленов.       — Танец окончен, — сказал он.       Ирис моргнула.       — Да.       — Хорошо.       Она растерялась.       — Я… что-то сделала не так?       Челси напряглась.       Феликс и Деметрий оба стали ближе.       Аро, с другого конца зала, уже повернулся.       Кайус увидел всё это.       И ещё увидел, как Ирис заранее готовится к удару.       Не физическому.       Словесному.       Как будто радость нужно сейчас отнять, потому что она была слишком заметной.       И это вдруг оказалось настолько невыносимо, что его собственная ярость споткнулась.       — Нет, — сказал он.       Ирис подняла глаза.       — Нет?       — Ты не сделала ничего не так.       Она будто не сразу поверила.       — Плавда?       Кайус сжал челюсть.       — Да.       Челси едва заметно выдохнула.       Феликс у стены пробормотал:       — Вот это поворот.       Деметрий тихо:       — Молчи.       Ирис смотрела на Кайуса.       Её улыбка вернулась не сразу. Сначала – маленькая, осторожная. Потом чуть теплее.       — Спасибо, господин Кайус.       Его снова задело.       Но на этот раз он не позволил раздражению стать первым.       — Ты устала?       — Немного. Но не сильно. Тут всё очень… много.       — Тогда Челси отведёт тебя в один из альковов.       — Но гости…       — Гости переживут три минуты без тебя.       — А деколации?       — Они тоже.       Ирис чуть улыбнулась.       — Они не очень самостоятельные.       — Значит, пусть учатся.       Она хихикнула.       Совсем тихо.       Кайус смотрел на неё и понимал: он был в нескольких секундах от того, чтобы разрушить не только дипломатию, но и вот это – её первый танец, её маленькую гордость, её радость от того, что получилось.       Из-за чужой руки.       Из-за золотых глаз.       Из-за того, что он сам всё ещё не знал, как назвать желание быть тем, к кому она возвращается после танца, а не тем, перед кем она замирает.       Челси мягко потянула Ирис в сторону.       — Идём, дорогая.       Ирис послушно шагнула, но обернулась к Кайусу.       — Господин Кайус?       Он почти зарычал от титула.       — Что?       — Вы… не очень злитесь?       Аро, стоявший достаточно близко, чтобы услышать, прикрыл улыбку.       Маркус посмотрел в сторону.       Феликс беззвучно открыл рот: не спрашивай чудовище, злится ли оно.       Кайус молчал.       Долго.       Потом сказал:       — Очень.       Ирис сжалась.       Он продолжил:       — Но не на тебя.       Она замерла.       — О.       — Иди.       Она кивнула.       — Да, господин.       И ушла с Челси.       Кайус остался стоять среди звёзд, живых картин, музыки и сотен чужих глаз.       Дипломатия всё ещё была цела.       Эдвард Каллен всё ещё был жив.       Зал всё ещё не горел.       Аро подошёл к брату сбоку и тихо сказал:       — Я горжусь твоей выдержкой.       Кайус не глядя ответил:       — Продолжай, и она закончится.       Маркус произнёс почти неслышно:       — Но не на ней.       Кайус закрыл глаза.       На одно мгновение.       Потом открыл.       И посмотрел туда, где Ирис, уже в алькове, что-то тихо говорила Челси и всё ещё пыталась спрятать счастливую улыбку после первого танца.       — Нет, — сказал он так тихо, что услышали только братья. — Не на ней.