Ирис.Солнце Вольтерры

      После танца Ирис должна была отдохнуть.       Так сказала Челси.       Так сказал Феликс одним своим видом.       Так сказал Деметрий тем, что встал у входа в альков и начал выглядеть как очень красивый запретительный знак.       Ирис честно попыталась.       Она села на маленькую кушетку в одном из тех иллюзорных альковов, которые сама придумала для гостей, которым «слишком много глаз». Вокруг было тихо: за тонким полупрозрачным слоем декораций зал казался чуть дальше, музыка – мягче, голоса – ниже. На стене алькова светилось окно в ночной сад, которого в замке не было: тёмные кипарисы, мокрые камни, маленькие серебряные светлячки.       Ирис сидела ровно.       Руки на коленях.       Плечи опущены.       Шея не спрятана.       Не извиняется за то, что занимает место.       Продержалась почти четыре минуты.       Потом начала смотреть в сторону Калленов.       Челси, стоящая рядом, даже не обернулась.       — Нет.       Ирис вздрогнула.       — Я ничего не сказала.       — Ты вся сказала.       — Я просто смотлю.       — Ты смотришь так, будто если тебя не отпустить, ты сама начнёшь медленно ползти в их сторону под ковром.       — Я не умею ползти под ковлом.       Феликс из-за входа в альков мрачно сказал:       — И не учись.       Ирис насупилась.       — Они просто… золотые.       — Мы заметили, — сказал Деметрий.       — Их много.       — Тоже заметили.       — Они не выглядят стлашно.       Феликс повернул голову.       — Это не аргумент.       — Очень аргумент. Здесь почти все выглядят стлашно. А они – как… как тёплая лампа.       Челси прикрыла глаза.       — Дорогая, вампиров не выбирают по принципу «тёплая лампа».       — А как?       — Обычно – по тому, насколько быстро они оторвут тебе голову, если ты ошибёшься.       — Челси!       — Что? Это бал, не детский праздник.       Ирис посмотрела в сторону Калленов снова.       Эсми как раз разговаривала с Кармен, но время от времени бросала в сторону Ирис мягкие взгляды. Эммет что-то рассказывал Элис и, судя по жестам, либо пересказывал момент с «драконом в боевом шлеме», либо уже строил планы украсть его в декоративную собственность. Розали стояла чуть в стороне, прекрасная, золотая, настороженная, и почему-то именно её волосы в свете иллюзорных звёзд казались Ирис почти отдельной картиной.       Ирис вздохнула.       Очень тихо.       Очень трагично.       Феликс сказал:       — Не поможет.       Она вздохнула ещё трагичнее.       Деметрий сухо:       — Это уже эмоциональный шантаж.       — Я просто дышу для класоты.       — Вампиры не дышат.       — Тогда я художественно стладаю.       Челси не выдержала и тихо рассмеялась.       — Один подход, — сказала она. — Под моим сопровождением. Феликс и Деметрий рядом. Никуда с ними не уходишь, никаких отдельных комнат, никаких обещаний «потом показать вам мой дар поближе», никаких «ой, а давайте я проведу вас в иллюзорный сад».       Ирис засияла.       — Да! Конечно. Я буду очень политичная.       Феликс пробормотал:       — Вот этого я и боюсь.       Челси протянула ей руку.       — Идём, маленькая дипломатическая катастрофа.       — Я уже не такая маленькая.       Феликс смерил её взглядом.       — Пиккола.       — Это не доказательство.       — Для меня – да.       Ирис фыркнула, но вложила пальцы в ладонь Челси.       И пошла туда, куда её будто магнитом тянуло весь вечер.       К золотым глазам.       Каллены и Денали заметили её приближение почти сразу.       Слишком легко заметить маленькую рыжую вампиршу в винно-гранатовом платье, за которой движется Челси как красивая придворная тень, Феликс как угроза с плечами, Деметрий как бесшумный маршрут смерти, а на расстоянии нескольких колонн – Кайус, который формально разговаривает с другим гостем, но фактически следит за каждым поворотом её головы.       Эсми улыбнулась первой.       Ирис сразу стала мягче.       — Можно я ещё немного с вами побуду? — спросила она, едва подойдя, и тут же вспомнила этикет, смутилась. — То есть… доблый вечел ещё лаз. Плостите. Нет, не плостите. Благодалю за… за ваше плисутствие? Нет, это звучит как сеньол Ало.       Эммет фыркнул.       Элис засмеялась звонко.       Эсми посмотрела на неё с такой теплотой, что Челси внутренне напряглась сильнее.       — Нам очень приятно, что вы подошли, Ирис.       — Плавда?       — Правда.       — О. Холошо.       Ирис улыбнулась так открыто, что даже Розали, всё ещё державшаяся чуть холоднее остальных, задержала на ней взгляд.       Карлайл мягко сказал:       — Ваш зал произвёл большое впечатление.       — Это не только мой. Сеньол Аро плидумал много политического. А я больше… звёзды. И калтины. И места, где можно пелестать быть на виду.       Эсми спросила:       — Вам часто хочется перестать быть на виду?       Ирис задумалась.       — Ланьше нет. Когда я была человеком, я любила людей. Концелты, фестивали, всякое шумное. А после облащения стало… сложно. Люди стали пахнуть едой, вампилы – опасностью, а я сама стала очень заметной из-за дала. Так что тепель иногда хочется быть маленькой.       Эммет посмотрел на Феликса.       — У вас тут это явно не поощряют.       Феликс мрачно сказал:       — Мы работаем над проблемой.       Ирис обернулась к нему:       — Я не плоблема.       — Ты проект.       — Это хуже!       Эммет расхохотался.       — О, мне определённо нравится ваш подход.       Феликс посмотрел на него.       — А мне пока не нравится твой интерес к нашему подходу.       — Феликс, — тихо сказала Ирис, почти укоризненно.       Феликс тут же замолчал.       Эммет это заметил.       И, судя по его лицу, оценил.       — Ничего себе, — сказал он. — Работает.       Ирис искренне удивилась:       — Что?       Деметрий спокойно ответил:       — Ты.       — Я не работаю на Феликсе.       Элис наклонилась к Эммету и шепнула достаточно громко, чтобы все вампиры услышали:       — Нет, работает.       Ирис смутилась, Эммет захохотал ещё сильнее, Феликс стал мрачнее, а Деметрий, предательски спокойный, произнёс:       — Впечатляющая точность наблюдения.       Ирис повернулась к нему:       — Деметли!       Розали, до сих пор почти молчавшая, вдруг чуть улыбнулась.       Совсем немного.       Но Ирис заметила.       Разумеется, заметила.       — У вас очень к-ласивые волосы, — выпалила она.       Розали подняла бровь.       Элис тут же оживилась:       — О, она права.       Эммет гордо расправился так, будто комплимент сделали ему.       — Знаю.       Розали посмотрела на него.       — Тебя никто не спрашивал.       — Я рядом с ними живу, имею право на комментарий.       Ирис осторожно шагнула чуть ближе, но остановилась на безопасном расстоянии, бросив быстрый взгляд на Челси. Та едва заметно кивнула.       — Можно? — спросила Ирис у Розали. — Я не буду тлогать. Плосто маленькая иллюзия. Мне кажется, в ваших волосах будет очень класиво выглядеть солнечный свет. Не как настоящий на коже, а именно в волосах. Можно?       Розали замерла.       Не от страха.       От неожиданности.       Вампиры редко спрашивали её о красоте так – не с завистью, не с желанием, не с привычным восхищением, которое скользит по лицу и телу как чужие пальцы. Ирис смотрела на неё как художник на золотую ткань при окне: с чистым интересом, без попытки забрать.       Розали медленно сказала:       — Можно.       Ирис просияла.       Она подняла пальцы.       Воздух вокруг волос Розали дрогнул.       И в следующую секунду золотые пряди поймали иллюзорное солнце.       Не яркий свет, не театральный нимб, не грубое сияние. Тонкие живые блики, как будто где-то высоко над залом открылось утреннее окно. Солнечная пыль легла на локоны, скользнула по изгибам, зажгла мягкое золото у висков и будто сделала её красоту не холодной, а тёплой.       Эммет перестал улыбаться.       Просто смотрел.       Розали тоже молчала.       Элис прошептала:       — Роуз…       Ирис вдруг испугалась.       — Слишком? Я могу ублать. Плостите, я…       — Нет, — сказала Розали.       Коротко.       Но не холодно.       Ирис замерла.       — Нет?       Розали посмотрела на своё отражение в одном из полированных чёрных фрагментов стены. Золотые волосы сияли так, будто солнце касалось только их и не трогало каменную кожу.       — Оставьте. Ненадолго.       Ирис заулыбалась.       — Да. Конечно. Оно само исчезнет челез час, если вы не захотите ланьше.       Розали посмотрела на неё уже мягче.       — Спасибо.       — Вам идёт.       Эммет тихо сказал:       — Ей всё идёт.       Розали почти не посмотрела на него, но уголок губ дрогнул.       Кайус в стороне видел это.       Разумеется, видел.       Видел, как Ирис делает подарок чужой золотоглазой блондинке. Как та принимает. Как Эммет смотрит на Розали, а Ирис счастлива, будто не она только что укрепила маленький мост между собой и чужой семьёй.       Феликс выглядел так, будто этот мост лично оскорбил его архитектурные принципы.       Деметрий – будто уже считал, сколько стражей понадобится, если мост станет дорогой.       Челси – будто у неё началась та самая материнская мигрень, которой у вампиров не бывает.       Карлайл наблюдал за иллюзией в волосах Розали с совсем другим выражением.       Не только эстетическим.       Научным.       Он сделал шаг ближе – очень осторожно, не к Ирис, скорее к самому свету.       — Удивительно.       Ирис сразу повернулась к нему.       — Что?       — Свет видят все?       — Да. Это не в вашей голове. Это снаружи.       — Но он не имеет физической температуры.       — Нет. Хотя я могу сделать, чтобы казалось, будто он тёплый. Но это будет не тепло, а… намёк. Для кожи ничего.       Карлайл смотрел на блики.       — То есть вы создаёте визуальный объект, который существует в общем пространстве и воспринимается всеми наблюдателями одинаково с поправкой на перспективу.       Ирис оживилась.       — Да! Именно! Он не в лазуме. Я не умею так. Я как будто… шью маленький кусочек того, что все видят. Но он не весит, не пахнет и не тлогается. Если кто-то пловедёт лукой, свет пойдёт сквозь. Но если я захочу, он может исчезать от пликосновения, как будто его стерли.       Карлайл откровенно восхитился.       — Крайне редкий феномен. Я встречал вампиров, которые воздействуют на восприятие, память, боль, эмоции, решения. Но то, что вы описываете, не похоже на ментальное внушение. Вы не заставляете нас думать, что свет есть. Вы создаёте внешний феномен, который видит каждый.       — Да, сеньол Каллайл.       Карлайл улыбнулся на сломанном имени, но очень мягко.       — Карлайл.       — Каллайл.       — Почти.       — Плостите.       — Не нужно извиняться.       Ирис тут же смутилась сильнее.       — Да. Челси тоже так говорит.       — Она права.       Челси очень спокойно сказала:       — Я часто права.       Эммет шепнул:       — Опасное заявление при Вольтури.       Феликс мрачно ответил:       — Не такое опасное, как твои шутки.       Ирис пропустила это мимо ушей, потому что Карлайл задал следующий вопрос:       — Были ли при человеческой жизни какие-то проявления? Сны, необычно яркое воображение, способность видеть образы, влиять на восприятие людей, создавать что-то вроде визуальных эффектов?       Ирис задумалась.       — Не так. Я не могла делать иллюзии до облащения. Но у меня всегда было… очень живое вообла… вооблажение. Я могла часами смотлеть на пятно на стене и видеть там целый мил. И когда лисовала, иногда люди говорили, что им кажется, будто картинка сейчас двинется. Я любила анимацию именно поэтому. Мне хотелось, чтобы налисованное ожило.       Элис улыбнулась.       — И ожило.       — Да, — тихо сказала Ирис, и в её голосе стало что-то почти благоговейное. — После облащения всё стало жить.       Карлайл спросил мягче:       — Ваш щит тоже появился сразу?       Ирис кивнула.       — Сеньол Аро не смог меня плочитать с пелвого касания. Олестис тоже никогда не встречал такого. Но я думаю, щит был… не от воображения. Сколее от желания остаться внутли себя. Мне очень не нлавится, когда кто-то может залезть внутрь.       Эдвард тихо сказал:       — Понимаю.       Она посмотрела на него, и в этот раз между ними не было танца, только странная общая вежливость вокруг границ.       — Я не хотела вас обидеть, когда сказала, что лада, что вы меня не слышите.       — Вы не обидели. Для меня это даже… полезно.       — Быть не всезнающим?       Эдвард улыбнулся.       — Примерно.       — Навелное, это тихо.       — Очень.       Она засияла.       — Вот! Тишина бывает очень холошая.       Кайус вдалеке сжал бокал.       Аро, проходивший рядом, успел заменить его на новый прежде, чем камень треснул.       — Брат, — шепнул он почти весело.       — Не сейчас.       — Именно сейчас. Ты уничтожаешь посуду.       — Она говорит с телепатом о приятной тишине.       — И?       Кайус посмотрел на него.       Аро улыбнулся шире.       — Ах да. Дипломатия.       Ирис тем временем уже совсем расцвела среди Калленов и Денали.       Она отвечала на вопросы Джаспера – осторожные, точные, без вторжения.       — Я не чувствую ваши эмоции, — сказал он, и в голосе было не обвинение, а наблюдение.       — Это из-за щита. Плостите. Я не могу выключить. То есть, может, и могу когда-нибудь, но сейчас не умею. И не знаю, хочу ли.       — Не нужно извиняться, — сказал Джаспер. — Это… непривычно. Но не неприятно.       — Плавда?       — Правда. Обычно в зале такого размера слишком много всего. Рядом с вами – пустое место. Как тихий круг.       Ирис просияла.       — Я могу быть тихим кругом!       Эммет не выдержал:       — Это теперь официальное звание?       — Да, — сказала Элис. — Ирис, тихий круг Вольтури.       Феликс тихо прорычал:       — Не надо давать ей титулы без согласования.       Эммет повернулся к нему:       — А кто согласовывает?       Деметрий сказал:       — Те, кто переживёт попытку.       Эммет довольно улыбнулся.       — Мне всё больше нравится этот замок.       Ирис смеялась.       С Элис – легко, почти по-девичьи. Элис мгновенно начала спрашивать о живых платьях и иллюзорных аксессуарах, а Ирис рассказала, что может сделать ткань, которая будет показывать маленькие созвездия, если человек движется в танце.       — Ты должна сделать такое! — сказала Элис.       — Мне?       — Конечно.       — Я не знаю, когда…       — Я пришлю эскиз. Ой. Если можно. Через Аро? Через Челси? Через систему «пожалуйста, не убивайте меня за письмо»?       Ирис засмеялась так звонко, что несколько гостей обернулись.       — Лучше челез Челси.       Челси, стоя рядом, медленно закрыла глаза.       — Прекрасно. Я стала почтовым ведомством.       Элис улыбнулась.       — Самым красивым.       — Лесть принята частично.       Эммет тем временем спросил у Ирис, правда ли она может сделать иллюзорного динозавра в боевом шлеме.       Ирис сказала:       — Динозавла – да. Но Феликс начнёт тлебовать длакона больше.       Феликс ответил:       — Потому что дракон лучше.       Эммет задумался.       — Не уверен. Динозавр может быть с пушкой.       Розали устало сказала:       — Эммет.       — Что?       — На балу Вольтури не обсуждают динозавров с пушками.       Ирис робко подняла руку:       — Я могу сделать маленького. Не сейчас. Позже.       Эммет посмотрел на неё с восторгом.       — Ты чудо.       Ирис сразу смутилась.       — Не надо так.       Эммет моргнул, мгновенно поняв, что сказал неудачно.       — Прости. Я не в смысле дара. Просто… ты классная.       Она подняла глаза.       — О.       — Очень классная.       Ирис улыбнулась.       — Спасибо.       Кайус вдалеке выглядел так, будто словосочетание «очень классная» только что доказало упадок цивилизации.       Самым опасным оказался не Эдвард.       И не Эммет.       Даже не Элис.       Самым опасным оказался Карлайл.       Потому что с ним Ирис говорила не восторженно, не смешливо, не как с новой красивой возможностью мира.       А тянулась.       К его мягкости.       К той спокойной доброте, которая не требовала от неё быть полезной прямо сейчас. Карлайл задавал вопросы не как Аро – не жадно, не коллекционно, не для власти. Он спрашивал как врач, как учёный, как тот, кто действительно хочет понять, не разбирая на части.       Ирис это чувствовала.       И становилась рядом с ним почти болезненно открытой.       — Я хотела как лаз сплосить вас, сеньол Каллайл, — сказала Ирис. — Как вы плишли к этому выболу?       Карлайл внимательно посмотрел на неё.       — Это был долгий путь. Первые годы после обращения я ненавидел то, чем стал. Пытался уничтожить себя. Потом пытался отказаться от крови совсем. Это не сработало. Позже понял, что могу питаться животной кровью. Не так легко, не так полноценно, но достаточно, чтобы жить, не убивая людей.       Ирис слушала, почти не двигаясь.       — Вы тоже ланьше голодали?       — Да.       — Сильно?       — Очень.       Она сжала пальцы.       — Я тоже.       Кайус услышал это даже через шум зала.       Его лицо стало ледяным.       Карлайл мягко спросил:       — В первые годы?       Ирис кивнула.       — Когда меня только облатили, Олестис пливёл ко мне человека. В пелвый день. Я сходила с ума от жажды. Всё болело. Горло как огонь. Я вообще ничего не понимала. Он сказал, что это еда. Что я должна. Что если не выпью, буду мучиться дольше.       Эсми прикрыла рот ладонью.       Эдвард опустил взгляд.       Розали стала очень неподвижной.       Ирис продолжила:       — А человек плакал. И пах… — она сглотнула, — пах так, что я думала, у меня внутли всё ломается. Но он плакал. И просил. И я не смогла. Даже тогда. В пелвый день после облащения. Я уползла в угол и царапала пол, чтобы не подойти. Олестис смеялся. Потом ушёл и сказал, что я наиглаюсь в милоселдие.       Карлайл смотрел на неё с открытым восхищением.       Не скрывая.       — Ирис, для новорождённого сдержаться в такой ситуации – это настоящее чудо.       Она смутилась мгновенно.       — Нет, я плосто…       — Нет, — мягко, но твёрдо сказал он. — Именно чудо. Выдержка новорождённого почти не поддаётся сравнению с выдержкой зрелого вампира. Жажда в первые месяцы абсолютна. Тем более перед живым человеком.       Ирис опустила глаза.       — Я не была сильная. Мне плосто было… ещё стлашнее стать такой, котолая сможет.       Карлайл сказал:       — Это и есть сила.       Феликс отвернулся.       Не потому, что был не согласен.       Потому что ему вдруг захотелось найти Орестиса руками.       Деметрий смотрел в зал, но уже явно не видел гостей.       Кайус в стороне стоял так неподвижно, что один из его собеседников благоразумно отошёл сам.       Ирис тихо сказала:       — До облащения я вообще была веганкой. Даже молоко не пила. Потому что… эксплуатация животных. Мне было важно. А потом я стала тем, кто должен пить кловь. Это было очень… смешно, если бы не так ужасно.       Карлайл слушал без малейшей насмешки.       И именно поэтому Ирис продолжила:       — Ланьше я могла по несколько недель голодать. Подавляла жажду, чтобы отслочить следующее убийство животных. Глупо, да? Они всё лавно умирали потом. Просто я дольше мучилась и становилась опаснее.       Кайус сделал шаг.       Аро опять оказался рядом.       — Нет, — тихо сказал он.       — Она голодала неделями.       — Я слышал.       — Она говорит это как мелочь.       — Она говорит это Карлайлу. Пусть закончит.       Кайус почти оскалился.       Но остановился.       Потому что Карлайл как раз ответил:       — Не глупо. Но опасно. Ваше милосердие – настоящий дар, Ирис. Не тот, который строит иллюзии. Другой. Но голодать – не выход. Ни для вас, ни для тех, кого вы хотите защитить.       Ирис подняла глаза.       — Господин Кайус тоже так говорит. Только… глубее.       Эммет кашлянул.       Элис отвернулась, пряча улыбку.       Челси закрыла лицо бокалом.       Феликс в сторону пробормотал:       — Грубее – это дипломатично.       Карлайл осторожно улыбнулся.       — Думаю, Кайус говорит из заботы, даже если форма… строгая.       Ирис посмотрела туда, где стоял Кайус.       Он, конечно, тут же сделал вид, что не смотрел.       Неудачно.       Она повернулась обратно.       — Он заплещает мне голодать. Теперь я должна говорить, когда глаза темнеют. Феликс и Деметли следят. Иногда слишком.       Феликс сказал:       — Недостаточно.       — Слишком.       — Недостаточно.       Карлайл мягко кивнул.       — В этом они правы.       Ирис почти обиженно посмотрела на него.       — Вы тоже?       — Да. Если вы выбрали не убивать людей – значит, тем более должны беречь контроль. А контроль невозможен без питания.       Она вздохнула.       — Все объединились.       Эсми сказала:       — Потому что вы им дороги.       Ирис замерла.       Слово упало мягко.       Но глубоко.       Дороги.       Она посмотрела сначала на Эсми, потом на Челси, потом на Феликса, Деметрия, в сторону Кайуса, который всё ещё стоял как ледяной приговор.       — Навелное, — сказала она тихо.       — Не наверное, — сказал Феликс.       Ирис обернулась.       Он не улыбался.       — Не наверное, Пиккола.       Она несколько секунд смотрела на него.       Потом улыбнулась.       Совсем маленько.       Но так, что Феликс сразу пожалел, что сказал это при посторонних.       Эммет разрушил момент первым.       Разумеется.       Он наклонился чуть ниже к Ирис и спросил:       — Слушай, а тебе не страшно жить в замке? Ты такая… — он сделал паузу, явно подбирая слово, которое не вызовет мгновенного нападения Феликса, — маленькая. А тут Вольтури. Камень, троны, казни, Кайус смотрит так, будто уже вынес приговор твоей мебели.       Ирис засмеялась.       Солнечно.       Искренне.       Так тепло, что Эсми почти сразу улыбнулась в ответ.       — Нет. То есть сначала было стлашно. Очень. Но тепель… тут все очень холошие.       Феликс закрыл глаза.       Деметрий очень медленно повернул голову.       Челси вздохнула с тем самым выражением, которое говорило: вот она, моя девочка, снова видит в чудовищах лучшее, и мы ничего не можем сделать.       Эммет моргнул.       — Все?       Ирис кивнула.       — Да. По-своему. Челси помогает мне не быть маленьким стулом на балах. Феликс булчит, но плиносит подушки и считает пальцы. Деметли всегда знает, где я, даже если я сама не очень. Сеньол Маркус зовёт меня и слушает. Сеньол Ало даёт мне книги и не заставляет быть удобной, хотя очень любит всё ценное. Господин Кайус… — она запнулась, но улыбка не исчезла, стала только осторожнее, — он злится громче всех, но если я скажу «стоп», он остановится. И он заплещает мне голодать. И называет опасность опасностью, даже когда я делаю вид, что это мелочь.       Каллены молчали.       Денали тоже.       Потому что в устах Ирис это прозвучало не как оправдание Вольтури.       А как признание дома.       — Они много о мне заботятся, — сказала она с теплом. — Иногда слишком. Иногда так, что хочется сплятаться в калтину. Но я… я не могу пледставить себе дом лучше.       Кайус услышал.       Каждое слово.       Феликс тоже.       Деметрий смотрел в пол.       Челси отвернулась на секунду, будто поправляла складку платья Ирис, хотя складка была идеальна.       Аро, стоявший за несколько шагов, улыбнулся своим самым мягким и самым опасным выражением сразу.       Маркус у дальней колонны почти незаметно опустил взгляд.       Карлайл смотрел на Ирис с чем-то сложным: нежностью, тревогой и пониманием, что эта маленькая золотоглазая вампирша действительно нашла дом там, где большинство видело только суд.       Эсми сказала очень тихо:       — Значит, вам повезло.       Ирис улыбнулась.       — Да.       Феликс сзади буркнул:       — Нам тоже.       Она резко обернулась.       — Что?       Он сразу сделал лицо каменной стены.       — Ничего.       Деметрий, конечно, предал:       — Он сказал, что нам тоже повезло.       — Деметли!       — Точность важна.       Ирис смотрела на Феликса с таким сияющим восторгом, что тот почти физически отступил бы, если бы не гордость.       — Феликс…       — Не начинай.       — Я очень…       — Не надо.       — …лада.       — Пиккола.       Эммет шепнул Элис:       — Он проиграл.       Элис счастливо:       — Полностью.       Феликс посмотрел на них обоих.       — Я всё слышу.       Эммет ухмыльнулся:       — Я рассчитывал.       Ирис опять засмеялась.       Зал вокруг продолжал двигаться. Гости продолжали смотреть. Дипломатия продолжала блестеть и резать. Кто-то, без сомнения, уже пытался понять, почему маленькая иллюзионистка Вольтури сияет среди золотоглазого клана так, будто ей подарили кусочек собственной природы обратно.       Гвардия мрачнела с каждой минутой.       Кайус был опасно близок к тому, чтобы объявить перерыв в бале по причине чрезмерного количества чужих улыбок рядом с Ирис.       Но сама Ирис ничего этого не видела полностью.       Она стояла между двумя мирами – алым и золотым, Вольтеррой и Калленами, кровью и милосердием, камнем и солнцем – и впервые за вечер не пыталась стать меньше.       Она смеялась.       Делилась.       Спрашивала.       Светилась.       И вся Вольтерра, мрачная, ревнивая, собственническая, стояла у неё за спиной как стена.       С дверью.       Но всё-таки стена.