Ирис.Солнце Вольтерры

      Челси долго не возвращалась в свои покои.       После разговора Феликса и Деметрия с господами замок будто стал тише, хотя гостей после бала всё ещё было достаточно, чтобы Вольтерра не могла по-настоящему замолчать. Где-то в дальних галереях переговаривались стражи. Внизу слуги убирали последние следы праздника. Аро уже начал плести новые распоряжения вокруг имени Орестиса, и от этого воздух в замке сделался тонким, натянутым, почти звенящим.       Ирис всё это время сидела в своей галерее с Карлайлом и Эсми.       Под присмотром.       Разумеется.       Челси стояла рядом почти весь разговор – то у окна, то у полки с альбомами, то за плечом Ирис, когда та показывала свои старые наброски мультфильмов и смущённо объясняла Эсми, почему «дерево стесняется осени».       — Потому что ему кажется, что оно нек-ласивое без листьев, — говорила Ирис, аккуратно касаясь страницы. — Но на самом деле оно плосто становится обновлённым.       Эсми тогда посмотрела на неё так, что Челси пришлось отвернуться.       Слишком мягко.       Слишком матерински.       Слишком узнаваемо.       И вот именно после этого Челси поняла, что ей нужно уйти хотя бы на несколько минут. Не потому, что она не доверяла Карлайлу и Эсми. Они были странными, золотоглазыми, пугающе тёплыми для вампиров, но не опасными в том смысле, в каком опасны те, кто пишет девочкам письма о мастерских и свободе.       Нет.       Челси ушла потому, что стояла рядом с Ирис, слушала её мягкое картавое «дерево становится обновлённым», видела, как девочка чуть тянется к чужой доброте, и ловила в себе острое, почти злое желание встать между ней и всем залом.       Даже между ней и добротой.       Потому что доброта тоже могла позвать.       А Ирис так легко шла на свет.       Слишком легко.       Слишком доверчиво.       Слишком вся.

***

      Афтон ждал её в их покоях.       Не демонстративно, не тревожно. Он просто стоял у книжного шкафа, перебирая какие-то письма, но Челси знала его слишком давно, чтобы поверить в эту небрежность. Он слышал её шаги ещё из коридора. И знал по ним больше, чем она сама хотела бы показать.       — Ты долго, — сказал он.       Челси закрыла дверь.       — После бала все долго.       — Не все уходят из галереи с таким лицом.       Она подняла бровь.       — С каким?       Афтон отложил письма.       — С лицом женщины, которая решила, что если кто-нибудь ещё раз посмотрит на маленькую рыжую иллюзионистку слишком ласково, она сначала поблагодарит его за внимание, а потом сломает ему жизнь.       Челси несколько секунд смотрела на мужа.       Потом медленно выдохнула.       — Я настолько очевидна?       — Для меня – да.       — Неприятно.       — Мне нравится.       Она фыркнула, прошла к креслу и села не так изящно, как обычно. Не рухнула – Челси не рушилась никогда, даже в собственных покоях. Но позволила себе усталость в линии плеч, в наклоне головы, в том, как пальцы легли на подлокотник и не начали сразу поправлять невидимые складки.       Афтон подошёл ближе.       Не сразу сел.       Сначала встал рядом, как будто давая ей место для первого слова.       Челси молчала.       Потом тихо сказала:       — Феликс и Деметрий рассказали господам.       Афтон понял сразу.       — Об Орестисе?       Она кивнула.       — О том, как он наказывал её.       Лицо Афтона стало неподвижным.       — Насколько плохо?       Челси улыбнулась без всякой улыбки.       — Он отрывал ей руки и ноги. Держал отдельно. Пока она не «заслужит прощение».       Афтон не произнёс ни одного слова.       Но в комнате на несколько мгновений стало очень холодно.       Он не был Феликсом, который разбил бы стену. Не был Кайусом, который превращал страх в приказ. Не был Аро, чья ярость становилась шёлковой и смертельной.       Афтон злился тихо.       И от этого Челси любила его ещё сильнее.       — Она сказала это Феликсу и Деметрию почти спокойно, — продолжила Челси. — Как будто рассказывала о неудобной особенности прежнего дома. Не о пытке. Не о расчленении. О чём-то, что случалось, если она «делала что-то не так».       Афтон сел напротив.       — Кайус знает?       — Уже. И, думаю, сейчас весь замок старается не попасть ему под руку.       — А Ирис?       — В галерее. С Карлайлом и Эсми. Я оставила её там ненадолго. Под охраной.       — Ты оставила её с Эсми Каллен.       Челси посмотрела на него.       — Да.       Афтон чуть наклонил голову.       — И тебе это не нравится.       — Мне не нравится, что мне это не нравится.       Он ждал.       Челси отвернулась к окну.       За стеклом был внутренний двор, уже очищенный от следов бала. Камень снова казался вечным, безупречным, спокойным. Как будто вчера под звёздным потолком не смотрели на Ирис сотни алых глаз. Как будто сегодня утром не вскрыли ещё один слой старого ужаса.       — Эсми смотрит на неё, — сказала Челси медленно, подбирая слова, — так, как я сама иногда боюсь смотреть.       Афтон не перебил.       — Очень мягко. Очень тепло. Как будто Ирис можно просто укутать, посадить у огня, дать ей альбомы и сказать, что теперь всё плохое закончилось. Ирис тянется к этому. Конечно тянется. Кто бы не потянулся?       — Но?       Челси закрыла глаза.       — Но я хочу, чтобы она тянулась к нам.       Тишина.       Слова, сказанные вслух, оказались почти неприличными.       Слишком честными.       Слишком собственническими.       Слишком не по-вольтурийски и одновременно слишком по-вольтурийски.       Афтон смотрел на неё внимательно.       — К тебе?       — Да, — ответила она после паузы. — Ко мне тоже.       Он чуть улыбнулся.       Не насмешливо.       Слишком нежно для этого.       — Наконец сказала.       Челси повернулась.       — Что?       — Что ревнуешь.       Она сузила глаза.       — Я не ревную к Эсми Каллен.       Афтон молчал.       — Это не ревность.       Он продолжал молчать.       — Это разумная настороженность. Ирис уязвима к мягкости, потому что слишком долго жила рядом с теми, кто называл жестокость заботой. Она может спутать тепло с безопасностью, а безопасность с домом, и…       — Челси.       Она замолчала.       Афтон сказал очень спокойно:       — Ты ревнуешь.       Челси смотрела на него несколько секунд.       Потом вдруг устало рассмеялась.       Тихо.       Почти без веселья.       — Да. Наверное.       Он протянул руку.       Она вложила пальцы в его ладонь.       С ним можно было.       С ним не нужно было держать лицо придворной, которая умеет связывать и развязывать чужие привязанности, пока сама остаётся выше узлов.       — Я никогда не тосковала по детям, — сказала Челси после долгой паузы. — Даже в человеческой жизни не успела толком захотеть. А после обращения… — она слегка повела плечом, — вампирская вечность быстро выжигает странные человеческие сожаления. Я не сидела ночами, мечтая о колыбели. Не завидовала человеческим матерям. Не думала о том, чего у нас не будет.       Афтон сжал её пальцы.       — Знаю.       — И вдруг появляется она.       Голос Челси стал тише.       — Солнечная. Нелепая. С этим своим «плостите» на каждом втором слове, с котом, который говорит басом, с платьями, на которые она боится садиться, с глазами, которые становятся огромными от одного слова «умница». Девочка, которая может накрыть зал звёздным небом, а потом спросить, не слишком ли она много занимала места. Которая получила дар, способный изменить власть в нашем мире, и всё равно больше всего переживает, не обидится ли дерево без листьев.       Афтон слушал.       Челси продолжила уже почти шёпотом:       — И я всё сильнее начинаю считать её… почти дочкой.       Слово легло между ними хрупко.       Но не разбилось.       Афтон поднял её руку и коснулся губами костяшек пальцев.       — Почти?       Челси посмотрела на него.       В глазах её на мгновение мелькнула та самая Челси, которой боялись кланы: умная, опасная, способная назвать слабость слабостью и сделать из неё рычаг.       Но сейчас там было другое.       — Если я скажу не «почти», станет слишком страшно.       — Для кого?       — Для меня.       — Потому что?       Она улыбнулась криво.       — Потому что я не могу удержать её даром. Не могу привязать. Не могу укрепить связь, как привыкла. Не могу сделать так, чтобы она сама не захотела уйти. Всё, что она чувствует ко мне, к нам, к замку, – её. Не моё. Не созданное. Не закреплённое. Я могу только… — Челси сжала его руку, — быть рядом. И надеяться, что этого хватит.       Афтон смотрел на неё долго.       — Тебя пугает, что она свободна любить вас по-настоящему?       Челси закрыла глаза.       — Да.       Ответ вышел совсем тихим.       — И что однажды она может перестать.       Афтон поднялся и пересел ближе, на подлокотник её кресла, как делал редко и только там, где никто не видел. Его рука легла ей на плечо.       — Она не перестанет из-за Эсми Каллен.       Челси усмехнулась.       — Ты уверен?       — Да.       — Почему?       — Потому что она принесла сюда свою прошлую жизнь, но не ушла жить в неё. Увидела золотоглазых и назвала Вольтерру домом. Поговорила с Карлайлом, но после бала вернулась на пол к Феликсу и Деметрию. Маркус стучит по раме – она отзывается. Кайус злится – она всё равно видит в нём дверь. А к тебе она идёт, когда хочет научиться не отдавать себя.       Челси молчала.       Афтон мягко добавил:       — Это не мало.       Она открыла глаза.       — Я хочу оградить её от всего.       — Я заметил.       — От гостей. От Орестиса. От Кайуса, когда он слишком острый. От Калленов, когда они слишком тёплые. От Аро, когда он слишком восхищён. От неё самой, когда она решает, что чужая боль важнее её головы.       — Ты не сможешь.       — Знаю.       — Но попробуешь.       Челси посмотрела на него.       — Конечно.       Афтон улыбнулся.       — Вот теперь узнаю свою жену.       Она тихо рассмеялась.       Потом снова стала серьёзной.       — Она вчера спрашивала меня, – где ошиблась на балу. Стояла в этом платье, после того как весь зал смотрел на её небо, после того как Кайус сам пригласил её на танец, после того как гости запомнили её имя, и спрашивала, насколько всё было плохо.       — И что ты сказала?       — Правду. Что ошибки были. И что она была великолепна.       — Хорошо.       — Она поверила не сразу.       — Поверит.       — Когда?       Афтон чуть пожал плечом.       — Когда услышит достаточно раз. От тебя, от Феликса, от Деметрия. Может быть, даже от Кайуса, если он однажды не испугает сам себя собственной мягкостью.       Челси слабо улыбнулась.       — Он вчера разрешил ей назвать себя по имени на время танца.       Афтон поднял брови.       — Исторический вечер.       — Её «Кайус» едва его не убило.       — Его или дипломатию?       — Почти всё.       Они оба на мгновение улыбнулись.       Потом Челси снова посмотрела в окно.       — Я не хочу, чтобы она считала заботу клеткой.       Афтон ответил не сразу.       — Тогда иногда придётся открывать дверь.       — Я знаю.       — И стоять рядом, пока она смотрит наружу.       — Я знаю.       — И не ненавидеть всех, кто снаружи протягивает ей что-то хорошее.       Челси медленно повернула к нему голову.       — Вот это уже слишком.       Афтон рассмеялся тихо.       — Попробуй начать с того, чтобы не ненавидеть Эсми Каллен.       — Я её не ненавижу.       — Уже прогресс.       — Она слишком добрая.       — Ужасный недостаток.       — Для нашего замка – да.       Он мягко провёл пальцами по её плечу.       — А может, как раз нет.       Челси задумалась.       Вспомнила Ирис в галерее: как она сидела между Карлайлом и Эсми, показывала старые рисунки и впервые за утро не проверяла дверь каждые несколько секунд. Вспомнила, как Эсми не пыталась забрать её взгляд себе, не притягивала, не давила теплом, а просто была рядом.       Может быть, Ирис правда нужно видеть разные виды мягкости.       Не только вольтурийскую – с охраной у двери, приказами, запретами голодать и готовностью убить за неудачный комплимент.       Но и такую.       Безопасную потому, что она не хватает.       Челси ненавидела, что это тоже правда.       — Если она привяжется к Эсми, — сказала она медленно, — это не значит, что оторвётся от меня.       Афтон почти улыбнулся.       — Вот видишь. Ты можешь быть разумной.       — Не злоупотребляй.       — Никогда.       Она легонько ударила его по руке.       Потом поймала его пальцы и уже не отпустила.       — Я хочу научить её всему, — призналась Челси. — Не только этикету. Как выбирать подарки и не чувствовать себя должной. Как отвечать тем, кто лезет слишком близко. Как принимать комплименты. Как понять, что платье можно носить, даже если оно дорогое. Как не просить прощения у пола. Как входить в зал. Как выходить из него. Как однажды сказать «нет» так, чтобы даже Аро улыбнулся от гордости.       — На это уйдёт много времени.       — У нас есть вечность.       Пауза.       Афтон тихо сказал:       — Тогда скажи это.       Челси посмотрела на него.       — Что?       — Не «почти».       Она молчала.       Долго.       Потом опустила взгляд на их сцепленные руки.       — Она мне как дочка, — сказала Челси едва слышно.       И в этот раз слово не разбилось.       Оно просто осталось.       Настоящее.       Афтон наклонился и поцеловал её в висок.       — Знаю.       Челси закрыла глаза.       Позволила себе несколько секунд тишины.       А потом расправила плечи.       — Нужно вернуться в галерею. Если Феликс с Деметрием доложат господам, Кайус может пойти к ней в состоянии «я очень спокойно собираюсь начать войну». А Ирис посмотрит на него этими глазами и решит, что виновата.       Афтон поднялся.       — Пойдём.       Она тоже встала.       Уже снова Челси.       Собранная. Прекрасная. Опасная. Та, которая умеет улыбнуться так, что собеседник сам не заметит, как отдал ей нужную нить.       Но перед дверью Афтон тихо сказал:       — Челси.       Она обернулась.       — Что?       — Если понадобится, я тоже буду рядом с ней.       Она посмотрела на него мягче.       — С нашей девочкой?       Он улыбнулся.       — С нашей девочкой.       Челси не ответила.       Только взяла его под руку.       И они вместе вышли в коридор – туда, где где-то за несколькими стенами солнечная рыжая девочка показывала Эсми Каллен рисунок дерева, стесняющегося осени, даже не подозревая, что в этом замке у неё стало на одну мать больше.