Ирис.Солнце Вольтерры

      Челси умела отвлекать красиво.       Не грубо – Ирис бы сразу заметила. Не приказами – она бы послушалась, конечно, но стала бы смотреть на дверь чаще. И уж точно не фразами вроде «не думай об этом», потому что тогда Ирис немедленно начинала думать именно об этом, ещё и с иллюзорными схемами.       Поэтому Челси отвлекала её так, как умела лучше всего: красотой, вниманием и мягкой, почти хищной заботой, от которой не хотелось отказываться.       — Дорогая, если ты собираешься однажды показывать вампирские фильмы Феликсу, Деметрию и моему мужу, ты не можешь делать это в платье после охоты.       Ирис, сидевшая на ковре в своей комнате и расправлявшая старые человеческие билеты с концертов, подняла голову.       — Почему? Платье нолмальное.       — Платье грустит.       — Оно не живое.       — В моих руках – почти.       Герцог на подоконнике басом сказал:       — Ткань имеет право на достойную смерть.       Ирис ахнула:       — Гелцог!       — Что? Я поддерживаю драму.       Челси улыбнулась и раскрыла перед ней новое домашнее платье – мягкое, тёмно-синее, с рукавами, которые чуть закрывали ладони, и тонкой вышивкой маленьких звёзд по вороту.       Ирис сразу просияла.       — Оно как ночь.       — Вот именно. Для культурного вечера с сомнительным человеческим кино.       — Кино не сомнительное. Оно весёлое.       — Оно про вампиров, снятое людьми. Это уже сомнительно.       — Вот поэтому весёлое!       Челси смотрела, как Ирис смеётся, как вскакивает с ковра, как тянется потрогать рукав и тут же замирает, будто всё ещё боится испортить дорогую вещь.       Челси не стала читать ей лекцию.       Просто взяла платье, подошла ближе и сказала:       — Руки вверх, наше маленькое солнце.       Ирис замерла.       Потом вспыхнула смущённой улыбкой.       — Солнце?       — Конечно. Ты думала, после бала это перестанет быть очевидным?       Ирис смутилась до сияния, послушно подняла руки и спрятала улыбку в плечо.       — Это очень… класиво звучит.       — Потому что правда.       — Я не такая уж солнечная. Я вампил.       — Хуже, — сказала Челси, помогая ей переодеться. — Ты солнечная вампирша. Это сбивает с толку весь замок.       Герцог задумчиво добавил:       — И портит репутацию тьмы.       Ирис тихо хихикала, позволяла Челси поправлять ворот, заплетать несколько рыжих прядей у лица, выбирать маленькие серьги. Совершенно не замечала, что Челси держит её в комнате, в разговоре, в тепле, в мелочах – подальше от коридоров, где сегодня двигались не гости и не слуги.       А хищники.

***

      Орестиса доставили через нижние ходы.       Не парадно.       Не громко.       Не так, как доставляют гостя или пленника, которого ещё нужно показать двору.       Деметрий шёл первым — тихий, безупречно собранный, с лицом, на котором не было ничего, кроме маршрута. Феликс держал Орестиса за шею и плечо так, будто нёс не вампира, а плохо сделанную статую, которую давно пора разбить. Джейн шла рядом, маленькая, спокойная, почти скучающая.       На самом деле ей не было скучно.       Это было видно по глазам.       Орестис не выглядел безумцем в привычном смысле.       Он был красив — тонко, изящно, с греческими чертами, с тёмными волосами и лицом старого коллекционера, который привык, что всё прекрасное в мире рано или поздно оказывается у него в руках. Его алые глаза горели не страхом.       Восторгом.       Даже теперь.       Даже с трещинами на руках после короткой попытки сопротивления. Даже с Джейн рядом. Даже в подземных коридорах Вольтерры, где каждый камень уже решил его судьбу.       — Я знал, — говорил он почти шёпотом, но вампиры слышали прекрасно. — Я знал, что вы не сможете не понять её ценность. Мой маленький ирис всегда был создан для великих стен. Для вечности. Для искусства.       Феликс сжал пальцы.       Орестис хрустнул.       — Ещё раз скажешь «мой», — почти ласково произнёс Феликс, — и до господина Кайуса доедет меньше.       Орестис улыбнулся.       Выражение было таким, будто он наслаждался самой мыслью о боли.       — Она говорила обо мне?       Деметрий остановился у двери малого зала.       — Не так, как тебе хотелось бы.       — Она всегда была упрямой. Нежной, глупой, дрожащей от каждого страдания. Но такой прекрасной, когда боялась. Вы видели, как она смотрит, когда просит прощения? Как будто сама просит сделать её лучше.       Джейн медленно улыбнулась.       — Феликс, можно?       Феликс посмотрел на Деметрия.       Деметрий открыл дверь.       — После.       Орестис всё ещё улыбался, когда его втолкнули внутрь.       В малом зале были Кайус, Аро и Маркус.       Аро сидел за столом, сцепив пальцы, с выражением почти ласкового интереса. Маркус стоял у окна и выглядел таким отстранённым, что любой неопытный вампир счёл бы его безучастным.       Кайус стоял в центре зала.       И этого было достаточно.       Орестис увидел его – и впервые его улыбка стала чуть тоньше.       Не исчезла.       Он всё ещё был одержим.       Но даже одержимость иногда понимала, что перед ней не соперник.       Судья.       — Господин Кайус, — произнёс Орестис с поклоном, насколько позволяла хватка Феликса. — Великая честь.       Кайус смотрел на него так, будто тот уже был пеплом, просто ещё не понял.       — Имя.       — Орестис Андреу. Создатель…       Он не договорил.       Джейн даже не успела шагнуть.       Кайус сделал это сам – оказался перед ним за одно движение и ударил ладонью по горлу, не отрывая голову, нет. Только заставляя камень треснуть так, чтобы каждое следующее слово стало усилием.       — Ты не создатель, — сказал Кайус. — Ты ошибка, которую слишком поздно исправили.       Орестис улыбнулся сквозь трещины.       — Она здесь? Мой ирис? Позвольте мне увидеть её. Перед смертью. Только один раз. Я заслужил это.       Феликс зарычал.       Деметрий стал совсем тихим.       Джейн посмотрела на Кайуса почти с просьбой: позволь мне.       Аро не двигался.       Маркус закрыл глаза.       Кайус наклонил голову.       — Заслужил?       Орестис заговорил быстрее, с болезненным блеском в глазах:       — Я нашёл её. Я дал ей вечность. Я дал её дару форму, материалы, мастерскую, защиту. Она была дикой, голодной, не понимающей собственной красоты. Я держал её рядом, потому что мир бы разорвал её на части. Вы знаете это. Теперь вы сами держите её за стенами.       Кайус не изменился в лице.       Но воздух в зале стал таким, что даже Феликс замолчал.       — Мы держим мир за стенами от неё, — сказал Кайус. — Не её для мира.       Орестис тихо рассмеялся.       — Красивая разница. Она вам поверила?       Аро впервые заговорил:       — Она назвала Вольтерру домом.       Улыбка Орестиса дрогнула.       Совсем.       Вот это задело.       Не угрозы. Не Джейн. Не смерть.       Дом.       — Нет..., — сказал он.       Феликс почти с удовольствием заметил, как ломается его голос.       — ...Она привязывается к тем, кто рядом. Она всегда была такая. Стоило дать ей краски, и она сияла. Стоило назвать её чудом, и она забывала наказания. Вы думаете, она ваша? Она просто испугалась одиночества.       Кайус шагнул ближе.       — Она наша, потому что пришла сама.       Орестис резко поднял глаза.       — Временно.       — Нет.       В голосе Кайуса не было сомнения.       Ни крупицы.       Орестис впервые перестал улыбаться.       Потом вдруг почти мягко попросил:       — Дайте мне увидеть её. Я не прошу свободы. Не прошу милости. Только увидеть. Она поймёт. Она всегда понимала меня лучше, когда я говорил с ней сам. Мой маленький ирис…       Кайус ударил его так быстро, что даже звук опоздал.       Феликс отпустил ровно в тот момент, когда тело Орестиса рухнуло на колени. Каменный пол под ним треснул.       — Она не твоя, — сказал Кайус.       Тихо.       Совершенно.       — Не твой ирис. Не твоё чудо. Не твоё солнце в шкатулке. Ты больше никогда не произнесёшь её имя так, будто имеешь на него право.       Орестис поднял голову.       Безумие всё ещё горело в глазах.       — Она плакала бы обо мне.       — Вампиры не плачут.       — Она бы хотела.       Кайус смотрел на него несколько секунд.       — Да, — сказал он наконец. — Возможно.       Орестис почти победно вдохнул.       Кайус продолжил:       — Именно поэтому она этого не увидит.       Джейн тихо хихикнула.       Орестис наконец понял.       Не всё.       Но достаточно.       — Господин Кайус…       — Джейн, — сказал Кайус.       Девочка шагнула вперёд.       Её дар ударил без зрелища.       Просто Орестис раскрыл рот в беззвучном крике и выгнулся так, будто его мраморное тело внезапно вспомнило всю человеческую боль мира сразу. Он рухнул на бок, пальцы вцепились в пол, оставляя борозды.       Феликс смотрел без малейшей жалости.       Деметрий тоже.       Аро – с холодной удовлетворённостью коллекционера, который нашёл гниль под красивой рамой и теперь сжигает её, чтобы не испортила зал.       Маркус отвернулся к окну.       Не из милосердия к Орестису.       Из памяти о девочке, которая всё равно не умела радоваться смерти.       Кайус дал Джейн время.       Не слишком много.       Достаточно.       Потом поднял руку.       Джейн остановилась.       Орестис лежал на полу, сломанный не физически – физически он ещё мог бы встать. Но взгляд уже не был таким гладким.       Кайус подошёл.       Присел рядом.       — Ты хотел, чтобы она заслужила прощение.       Орестис попытался что-то сказать.       Только хрип.       Кайус взял его за волосы и поднял голову.       — Тебя никто прощать не будет.       И убил его сам.       Одним движением.       Без театра.       Без второго шанса.       Голова Орестиса отделилась от тела, и Феликс тут же шагнул вперёд, почти жадно собирая обломки. Деметрий уже открыл чашу огня. Джейн смотрела на пламя с довольной, детской жестокостью.       Кайус стоял неподвижно, пока огонь забирал тело.       Аро мягко произнёс:       — Всё?       Кайус смотрел в пламя.       — Нет. Всех его слуг. Все мастерские. Все хранилища. Всё, что связано с её именем, её вещами, её иллюзиями. Найти. Очистить. Сжечь или забрать.       Деметрий склонил голову.       — Уже начали.       Феликс добавил:       — Его люди долго не протянут.       Кайус повернул к ним голову.       — Хорошо.       Потом, после паузы:       — Ей скажете вы.       Феликс чуть напрягся.       — Мы?       — Она спросит, где вы были.       Деметрий кивнул.       — Скажем.       Кайус не сразу продолжил.       — Не подробно.       — Да, господин.       — И не говорите, что он просил её увидеть.       Феликс мрачно усмехнулся.       — Я и сам не хотел бы, чтобы его последние слова вообще где-то существовали.       Кайус посмотрел на огонь.       — Они больше не существуют.

***

      Ирис встретила их в коридоре у своей комнаты.       То есть, формально, она не ждала.       Она просто почему-то оказалась у двери ровно в тот момент, когда Феликс и Деметрий вернулись. В новом синем платье, с мягкими рукавами, с чуть растрёпанными после Челсиной заботы волосами и с любопытством в золотых глазах.       Челси стояла рядом.       Афтон чуть позади.       Ирис увидела Феликса – и сразу просияла.       — Вы велнулись!       Феликс на секунду почти забыл, что на его руках ещё час назад была каменная пыль Орестиса.       Почти.       — Обещали же, Пиккола.       Она подбежала к ним быстро, слишком радостно, и остановилась только в последний момент, будто вспомнила, что не спросила.       — Можно?       Феликс не выдержал и сам притянул её в объятие одной рукой.       — Можно.       Ирис мягко врезалась в него всем телом, обняла за то место, до которого дотянулась, уткнулась щекой в грудь и тут же протянула вторую руку к Деметрию.       — И ты.       Деметрий чуть помедлил.       Потом подошёл ближе, позволив ей ухватить его за рукав и прижаться боком.       Она была очень тактильной сегодня.       Может, из-за отъезда Калленов. Может, из-за удачной охоты. Может, просто потому что Челси весь день держала её в мягкости, и Ирис наконец не боялась просить ещё.       — Где вы были? — спросила она, подняв голову. — Все такие загадочные. Челси сказала «дела», господин Кайус сказал «дела», сеньол Аро улыбался как письмо с ножом. Это подозлительно.       Феликс посмотрел на Деметрия.       Деметрий – на Челси.       Челси едва заметно кивнула.       Феликс опустил взгляд на Ирис.       — Орестис больше никогда тебе не навредит.       Ирис замерла.       Не отскочила.       Не закричала.       Просто стала совсем неподвижной в его руках.       Глаза поднялись к нему медленно.       — Он умел?       Картавое «умел» вместо «умер» прозвучало так мягко, что у Феликса внутри снова поднялась волна ярости – не на неё, никогда не на неё.       Деметрий ответил:       — Да.       Ирис опустила глаза.       На мгновение в ней не было ни радости, ни облегчения. Только тихая грусть, слишком привычная для той, кто даже врага не могла превращать в чистую ненависть.       — О, — сказала она.       Феликс сжал её крепче.       — Пиккола…       Она покачала головой.       — Я не… я не хочу, чтобы он был жив. Не хочу. Я знаю, что так лучше. Плосто… я не умею ладоваться, когда кто-то умел.       — И не надо, — сказал Деметрий.       Без объяснений.       Без длинной мягкой лекции.       Просто факт.       Ирис подняла глаза.       — Не надо?       Феликс буркнул:       — Мы за тебя порадуемся.       Она несколько секунд смотрела на него.       Потом вдруг тихо, почти смущённо засмеялась – не от веселья, от того, как по-феликсовски это прозвучало.       И сразу обняла его крепче.       Потом потянула Деметрия ближе, так что тот оказался в этом странном, неровном, невозможном объятии тоже.       — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что защищаете меня.       Феликс закрыл глаза.       Деметрий опустил подбородок на мгновение.       Челси отвернулась к Афтону, и тот без слов коснулся её пальцев.       Ирис не видела, как Феликс оскалился поверх её головы – не на неё, а в сторону всего мира.       Попробуйте ещё раз.       Деметрий подумал примерно то же.       Только тише.       Челси – красивее.       Афтон – спокойнее.       Вольтерра, если бы могла говорить, сказала бы камнем: свет найден, свет закрыт, свет не отдадим.       Ирис же просто стояла между ними, маленькая, тёплая по невозможным вампирским меркам, и позволяла себя держать.

***

      Вечером они смотрели человеческие фильмы про вампиров.       Это было, по мнению Феликса, «важное культурное исследование».       По мнению Деметрия – «наблюдение за человеческими мифами с целью выявления возможных ошибок восприятия».       По мнению Челси – «катастрофа, но хотя бы дома».       По мнению Афтона – «вечер, на котором я наконец пойму, почему моя жена последние месяцы улыбается чаще».       По мнению Ирис – счастье.       Она устроила всё в своей комнате: не огромный купол, не полную иллюзию, а большой экран-проекцию на стене, чтобы было уютно. На полу появились подушки – настоящие и иллюзорные, потому что Феликс сказал, что если он опять сядет на пол без подготовки, пол обидится. Челси заняла кресло, но Ирис через десять минут всё равно перетащила её вниз, потому что «так не считается, если все не вместе».       Челси попыталась возразить.       Ирис посмотрела на неё огромными глазами.       Челси оказалась на ковре.       Афтон сел рядом с ней, явно довольный жизнью.       Феликс развалился у стены, заняв площадь небольшой крепости. Деметрий устроился сбоку, так, чтобы видеть и экран, и дверь, и Ирис, которая бесстыдно устроилась между Феликсом и Челси, периодически то прислоняясь к одному, то цепляясь пальцами за рукав другой.       Герцог сидел на подоконнике.       — Я буду комментировать, — объявил он.       — Нет, — сказали Феликс, Деметрий и Челси одновременно.       Ирис засияла.       — Да, будешь.       — Видите? У власти есть вкус, — сказал Герцог.       Первым фильмом Ирис включила старую классику.       Через пятнадцать минут Феликс уже был оскорблён.       — Почему он так двигает плащом?       — Для атмосфелы.       — Он открывает весь корпус. Любой нормальный противник вырвет ему сердце.       Деметрий сухо добавил:       — И зачем он медленно подкрадывается к спящей жертве, если может оказаться рядом за долю секунды?       Ирис хохотала в рукав.       — Потому что стлашно!       — Кому? — искренне спросил Феликс.       Челси с невозмутимым лицом сказала:       — Очевидно, плащу.       Афтон улыбнулся.       В следующем фильме вампир испугался креста.       Феликс резко сел.       — Нет.       Ирис уже смеялась.       — Феликс…       — Нет. Я хочу официального опровержения.       Деметрий повернулся к Челси:       — У нас в архиве есть крест?       — Несомненно.       — Не приносите господину Кайусу, — быстро сказала Ирис, давясь смехом. — Пожалуйста. Он подумает, что это плохо организованный мятеж.       Феликс мрачно сказал:       — Или культурное исследование.       Афтон спокойно добавил:       — Кайус сначала уничтожит исследователей, потом предмет, потом причину вопроса.       — Вот! — сказала Ирис. — Поэтому нельзя.       Герцог басом заключил:       — Трусость перед научным методом.       Потом были летучие мыши.       Феликс долго молчал.       Потом повернулся к Ирис:       — Ты можешь сделать меня летучей мышью?       — Иллюзией?       — Да.       — Могу.       — Большой.       — Летучие мыши маленькие.       — Я буду большой.       Деметрий закрыл глаза.       — Началось.       Ирис задумалась с самым серьёзным видом.       — Можно сделать длаконо-мышь.       Феликс расплылся в довольной улыбке.       — Вот. Прогресс.       Челси посмотрела на Афтона.       — Видишь, с чем я живу?       Он мягко ответил:       — С семейным счастьем.       Она фыркнула, но не отодвинулась, когда Ирис прижалась к её плечу и прошептала:       — Челси, смотли, сейчас будет очень дламатичная смерть.       Драматичная смерть оказалась настолько неубедительной, что Деметрий впервые за вечер открыто рассмеялся.       Ирис замерла.       Потом повернулась к нему с сияющим лицом:       — Ты смеёшься!       Он сразу стал спокойнее.       — Нет.       — Да!       — Это был короткий выдох.       — Вампилы не дышат.       Феликс победно сказал:       — Попался.       Афтон добавил:       — Зафиксировано.       Деметрий посмотрел на всех четверых.       — Предательство.       Ирис была абсолютно счастлива.       А потом они включили «Реальных упырей».       И через пять минут стало ясно, что это был шедевр.       Не кинематографа.       Катастрофы.       Феликс сначала отнёсся подозрительно.       — Почему они дают интервью?       — Это псевдодокументалка, — объяснила Ирис. — То есть как будто всё настоящее.       — Они идиоты.       — Да!       — Это смысл?       — Да!       Феликс задумался.       — Интересно.       На фразе:       «Я стал вампиром в шестнадцать лет, и я выгляжу всегда на шестнадцать лет. Житьё у нас тогда, в шестнадцать лет, тяжкое было»       Ирис просто завалилась боком на Челси от смеха.       — Он… он так селёзно! — пищала она. — Смотлите на его лицо!       Феликс хохотал так, что подушки подпрыгивали.       — Это лучший исторический отчёт, который я слышал.       Деметрий, пытаясь сохранить достоинство, сказал:       — Формулировка требует архивной проверки.       Афтон кивнул:       — Непременно.       Челси смеялась тихо, но плечи у неё дрожали.       — Если Аро это увидит, он начнёт цитировать.       — Нет! — ужаснулась Ирис. — Сеньол Аро не должен.       Феликс тут же оживился:       — Сеньор Аро должен.       — Феликс!       — И Кайус.       — Нельзя показывать господину Кайусу «Реальных упылей»!       — Почему?       — Он… он объявит это оскорблением вида.       Деметрий спокойно сказал:       — Или узнает себя в самом мрачном.       Все на секунду замолчали.       Потом Феликс медленно повернулся к нему.       — Я готов умереть, лишь бы это сказать.       Челси выдохнула:       — Не при мне.       Афтон мягко:       — Лучше при Аро. Он хотя бы успеет оценить.       На экране вампиры спорили из-за посуды, одежды и бытовых нелепостей.       Ирис сияла.       Не просто смеялась – таяла в этом маленьком кругу своих. То утыкалась лбом в плечо Челси, то хлопала Феликса по руке, когда он слишком громко возмущался, то тянула Деметрия за рукав:       — Смотли, смотли, сейчас будет очень важно!       Деметрий смотрел.       Афтон иногда комментировал настолько сухо, что Ирис начинала смеяться ещё до того, как понимала шутку.       Герцог объявил одного из персонажей «позором плаща».       Феликс согласился.       Это был, возможно, первый дипломатический союз Герцога и Феликса.       Где-то за пределами комнаты Вольтерра оставалась Вольтеррой.       Аро строил планы.       Кайус, вероятно, всё ещё стоял у окна и думал о пепле Орестиса.       Маркус молчал перед своей картиной.       Стражи меняли посты.       Чужие кланы писали новые письма, ещё не зная, что после сегодняшнего лучше бы им писать осторожнее.       А в комнате Ирис пять вампиров и один невозможный кот смотрели человеческую комедию о вампирах, смеялись над плащами, крестами, летучими мышами и тяжким житьём в шестнадцать лет.       Ирис сидела в центре этого странного гнезда, сияющая, тактильная, любимая до опасности.       Она не радовалась смерти Орестиса.       Не умела.       Но каждый раз, когда её рука находила ладонь Челси или рукав Деметрия, когда Феликс хохотал так громко, что стены будто становились теплее, когда Афтон спокойно подхватывал её шутку, – что-то внутри неё всё равно понимало:       он больше не придёт.       А они – придут.       Закроют.       Заберут.       Спрячут за собой.       И даже будут смотреть с ней ужасные человеческие фильмы, если это заставит её смеяться.       Феликс в какой-то момент, отсмеявшись, посмотрел на экран и сказал:       — Всё. Решено. На следующий бал я требую плащ.       Ирис повернулась к нему с сияющими глазами.       — С высоким волотником?       — С огромным.       Деметрий сказал:       — И боевым шлемом для дракона.       — Обязательно.       Челси закрыла лицо ладонью.       — Я отказываюсь участвовать в этом преступлении против вкуса.       Афтон мягко уточнил:       — Ты отказываешься сейчас или после того, как выберешь ткань?       Челси замолчала.       Ирис радостно пискнула:       — Значит, выбелешь!       — Я ничего не обещала.       — Но выбелешь.       — Возможно, чтобы минимизировать ущерб.       Феликс довольно кивнул:       — Вот это семья.       Ирис замерла на слове.       Потом улыбнулась так мягко, что Челси тут же притянула её ближе к себе, будто это было единственно разумное действие.       — Да, — прошептала Ирис, почти не слышно за шумом фильма. — Семья.