Ирис.Солнце Вольтерры

      Ирис сидела в кабинете Челси на ковре.       Разумеется.       В кабинете были два изящных кресла, маленький диван, обитый тёмной тканью, стул у письменного стола и даже низкая кушетка у окна, которую Челси лично велела поставить именно потому, что Ирис постоянно «случайно» оказывалась на полу.       Ирис всё равно выбрала ковёр.       Не из упрямства. Просто там было уютнее, ближе к полкам с тканями, к ящику с лентами и к Челси, которая сидела на диване и разбирала украшения после бала.       — Дорогая, — сказала Челси, не поднимая глаз от маленькой бархатной коробочки, — у тебя за спиной стоит мебель.       Ирис, сидевшая по-турецки и внимательно рассматривавшая катушку золотой нити, подняла голову.       — Да.       — Она для сидения.       — Очень мило с её столоны.       — Ирис.       — Я аккуратно. Ковёл меня любит.       Челси посмотрела на неё поверх коробочки.       Ирис тут же просияла той самой улыбкой, против которой в замке уже почти никто не умел держаться больше трёх секунд.       — Он мягкий, Челси. И тут все ленточки ближе.       — Конечно. Ленточки важнее осанки.       — Не важнее, — честно сказала Ирис. — Но интелеснее.       Челси закатила глаза, но улыбнулась.       За последние недели в её кабинете появилось несколько вещей, которых раньше не было и быть не могло: маленькая подушка на полу, потому что Ирис вечно садилась именно там; плоская коробка с цветными карандашами, хотя вампирше-иллюзионистке они, строго говоря, были не нужны; полка для её «временных» набросков, которая уже перестала быть временной; и маленькая иллюзорная птичка на карнизе, которую Ирис подарила Челси «не для подглядывания, честно-честно, плосто чтобы красиво моргала».       Птичка сейчас действительно красиво моргала.       Челси даже привыкла.       Ирис перебирала золотую нить, потом вдруг подняла глаза:       — А это для чего?       — Для вышивки.       — На платье?       — Возможно.       — Моё?       — Возможно.       — Челси-и-и.       — Что? Я не обязана раскрывать все придворные тайны девочке, которая разговаривает с ковром.       Ирис фыркнула.       — Я не лазговариваю с ковлом. Я просто уважаю его чувства.       — Именно это меня и тревожит.       Она тихо хихикнула и положила катушку обратно.       В кабинете было спокойно. Не как в комнате Ирис, где постоянно что-то двигалось, мерцало, комментировало и пыталось стать частью сюжета. Здесь всё было собранно, красиво, уверенно. Челси умела делать пространство продолжением себя: мягкое, тёмное, элегантное, но с невидимыми зубами.       Ирис здесь нравилось.       Особенно когда Челси звала её просто посидеть.       Не на урок. Не для этикета. Не на примерку. Не после тревоги или охоты.       Просто – к себе.       Это было очень похоже на то, чего у Ирис почти никогда не было: прийти в комнату взрослой женщины, сесть рядом, трогать красивые вещи, задавать глупые вопросы и знать, что тебя не выгонят за слишком большое любопытство.       Челси достала из коробочки тонкую старинную брошь.       Ирис тут же придвинулась ближе на коленях.       — Какая класивая.       — Подарок Афтона.       Ирис подняла глаза.       — Твоего мужа?       — Моего мужа, да.       Ирис произносила это сочетание почти с благоговением, как будто «муж Челси» был отдельным редким титулом.       — Он очень тихий.       — Это одно из его достоинств.       — И смотлит на тебя так… — Ирис задумалась, подбирая слово, потом смутилась. — Как будто ты его любимая калтина. Только живая. И если кто-то подойдёт близко, калтина может сама убить, но он всё лавно встанет рядом.       Челси замерла на полсекунды.       Потом рассмеялась мягко, почти низко.       — Какая точность.       Ирис встрепенулась.       — Плавда?       — Да. Очень похоже на Афтона.       — А давно вы вместе?       Челси повертела брошь в пальцах, и её взгляд стал чуть дальше – не грустным, нет. Глубоким.       — Недавно у нас была годовщина.       Ирис сразу выпрямилась.       — Годовщина?       — Да.       — И ты не сказала?!       — Дорогая, ты тогда была занята балом, Калленами, Орестисом, охотой и человеческими фильмами про вампиров. Я решила, что годовщина, которой уже много веков, подождёт ещё несколько дней.       Ирис округлила глаза.       Совсем.       Как маленький совёнок, которого внезапно посадили перед картой звёзд и сказали, что каждая звезда старше всех её страхов.       — Много веков? — прошептала она.       Челси улыбнулась.       — Восемь.       Ирис несколько секунд молчала.       Потом выдохнула:       — Во-семь?       — Восемь.       — Восемь веков?       — Да.       Ирис прижала ладони к щекам.       — Так долго? Нет, это очень здолово! Очень-очень. Просто… следи людей даже десять лет пложить вместе – уже ледкость. А восемь веков – это же… это же как весь мил несколько лаз поменялся, а вы всё лавно вместе.       Челси смотрела на неё и не могла перестать улыбаться.       — Именно так.       — И не надоели длуг длугу?       — Нет.       — Ни лазу?       — Ирис.       — Ну, я не в плохом смысле! Просто восемь веков. Это же очень много завтлаков. Ну… не завтлаков. Вы не завтракаете. Очень много вечелов. И колидолов. И платьев. И войн. И… — она смутилась, — всего.       — Очень много всего, да.       — И вы всё ещё… — Ирис закусила губу, потом спросила совсем тихо: — любите?       Челси мягко рассмеялась.       Не над ней.       От нежности.       — Вампиры устроены иначе, дорогая. Если вампир влюбился по-настоящему, это не как у людей. Не вспышка на несколько лет. Не привычка. Не удобство. Это один раз и на всю жизнь.       Ирис замерла.       — На всю жизнь?       — На вечность, если повезёт не сгореть.       — О.       Она села прямо на пятки, забыв про нить, брошь и ковёр.       — То есть… совсем-совсем?       — Совсем.       — Нельзя потом пелюбить? В смысле… если не получилось?       Челси чуть помолчала.       — Бывают привязанности. Бывает страсть. Бывает одержимость. Бывают союзы, удобство, власть, привычка, восхищение. Но настоящая пара… это другое. Если она случается, то уже не отпускает.       Ирис слушала так жадно, будто ей рассказывали новую механику мира.       — А как понять?       Челси наклонила голову.       — Иногда сразу. Иногда вампир долго отрицает, потому что чувства оказываются сильнее его гордости.       Ирис нахмурилась.       — Это глупо.       — Очень.       — Если любишь, надо же обнимать.       Челси едва не рассмеялась слишком громко.       — Что?       — Ну… если любишь. Надо обнимать. И говорить класивые вещи. И приносить что-нибудь милое. Или сидеть рядом. Или показывать смешные фильмы.       Челси медленно закрыла глаза.       — Дорогая.       — Что?       — Ничего. Продолжай. Мне нравится твоя теория.       Ирис оживилась:       — Ланьше я думала, что любовь – это как в песнях. Там всё огонь, полёт, глиталы, «с ума мы сошли». А потом думала, что, может, это когда человек… ну, или вампил… рядом и ты не боишься быть странной. Можно сидеть на полу, и он не скажет, что ты портишь композицию.       Челси посмотрела на неё с притворным возмущением.       — Я говорю, что ты портишь композицию.       — Но любя.       — Разумеется.       Ирис улыбнулась.       — Значит, ты меня любишь.       Фраза вылетела легко.       И только через секунду Ирис поняла, что сказала.       Она замерла.       Словно испугалась не самой мысли, а того, что поставила Челси в неловкое положение.       Но Челси не дала ей спрятаться.       Она наклонилась, взяла Ирис за подбородок двумя пальцами – мягко, не властно, по-домашнему – и сказала:       — Конечно, люблю.       Ирис широко распахнула глаза.       — Плавда?       — Конечно.       — Как… как маленькое солнце?       — Как мою маленькую девочку, которая снова сидит на полу, хотя у неё есть диван.       Ирис ахнула тихо-тихо.       Потом вся как будто растаяла.       Не испугалась. Не отпрянула. Не стала бормотать про то, что не заслужила.       Просто сияние в ней стало таким явным, что маленькая иллюзорная птичка на карнизе вдруг начала подпрыгивать от избытка хозяйского чувства.       — Можно? — прошептала Ирис.       Челси уже раскрыла руки.       Ирис тут же перебралась к ней на диван, неловко, слишком быстро, чуть запутавшись в собственном платье, и прижалась лицом к её плечу. Не как взрослая вампирша с уникальным даром, не как член клана Вольтури, не как та, из-за кого древние кланы отправляют письма.       Как девочка, которой сказали «моя» так, что это не клетка, а тёплый плед.       Челси обняла её крепко.       Пальцы легли на рыжие волосы, разгладили пряди у виска.       — Вот так, — тихо сказала она. — Моё чудо.       Ирис тихо пискнула куда-то в её плечо.       — Мне нлавится, когда ты так говолишь.       — Я знаю.       Ирис совсем беззвучно засмеялась, счастливо и смущённо, и сжала руками ткань платья Челси.       — Это очень много.       — Ты сама призналась.       — Да.       — Значит, терпи.       — Холошо.       Они сидели так долго.       Челси гладила её по волосам, рассказывала не историю войны и не политику клана, а маленькие кусочки своей жизни с Афтоном: как он впервые подарил ей украшение и сделал вид, что это просто «удачная вещь из захваченного дома», как они однажды спорили тридцать лет из-за картины, которая обоим не нравилась, но никто не хотел уступать, как Афтон умел молчать рядом так хорошо, что Челси иногда считала это отдельным даром.       Ирис слушала, иногда поднимала голову, задавала совершенно детские вопросы.       — А вы ругались?       — Конечно.       — Сильно?       — Иногда.       — А потом мил… мили… мирились?       — Да.       — А кто первый подходил?       — Зависело от того, кто был умнее в тот вечер.       — То есть ты?       — Чаще всего.       Ирис хихикала, сияла и всё время оставалась прижатой к Челси боком, будто боялась потерять эту ниточку, если отодвинется.       А Челси вдруг поймала себя на том, что вообще не хочет, чтобы та отодвигалась.       Ни сейчас.       Ни когда-нибудь слишком далеко.

***

      Позже они всё-таки перебрались к Ирис.       Потому что Ирис заявила, что если у Челси и Афтона была годовщина, то «нельзя плосто сказать и ничего не сделать», а значит, нужно хотя бы маленькое празднование. Челси попыталась возразить, что годовщина уже прошла, но Ирис посмотрела на неё с таким возмущённым восторгом, будто та только что предложила отменить луну.       — Восемь веков нельзя плопустить!       Так что вечером в комнате Ирис появились: иллюзорные цветы, настоящий старый подсвечник, который она когда-то выпросила у Аро, маленький пейзаж с ночным садом для Челси, и миниатюрная проекция старинной библиотеки для Афтона, где книги сами тихо раскрывались на красивых страницах.       Феликс, заглянувший на шум, сказал:       — Это что?       Ирис гордо ответила:       — Годовщина.       — Чья?       — Челси и Афтона. Восемь веков!       Феликс присвистнул.       — Неплохо.       Деметрий, появившись за его спиной, добавил:       — Ты только что поздравил брак старше многих государств словом «неплохо».       — А что? Очень ёмко.       Афтон, сидевший рядом с Челси, выглядел искренне тронутым, хотя держался спокойно.       Челси же смотрела на Ирис с тем самым выражением, от которого Феликс однажды шёпотом сказал Деметрию: «Всё, она её удочерила, просто забыли оформить».       Ирис не знала этой фразы.       К счастью.       Или пока.       Она бегала вокруг маленького иллюзорного праздника, поправляла цветы, спрашивала, нравится ли им, не слишком ли много, не слишком ли детское, можно ли добавить музыку. Потом, не дождавшись ответа, добавила тихую мелодию пианино.       — Я хотела сделать что-то очень класивое, — призналась она. — Но не знала, что подходит для восьми веков. Это же не как десять лет у людей. Это… очень огромная любовь.       Афтон мягко взял Челси за руку.       — Думаю, ты отлично справилась.       Ирис просияла.       — Плавда?       Челси протянула к ней руку.       Ирис подошла сразу, как магнитом.       Челси поцеловала её в висок.       — Правда, моё солнце.       Феликс повернулся к Деметрию и почти беззвучно сказал:       — Теперь она сияет ярче декора.       Деметрий ответил:       — Это и был план.       — Чей?       — Всех, кроме неё.       Когда Ирис наконец увлеклась созданием маленького иллюзорного альбома «восемь веков в виде цветочных символов», Челси и Афтон вышли на несколько минут в соседнюю галерею.       Музыка из комнаты ещё доносилась: лёгкая, воздушная, немного детская.       Афтон опёрся плечом о стену и посмотрел на жену.       — Она подарила нам годовщину спустя две недели после годовщины.       Челси улыбнулась.       — И сделала это лучше половины вампиров, которые знали дату вовремя.       — Ты счастлива.       Она бросила на него взгляд.       — Это обвинение?       — Наблюдение.       — Тогда да.       Он взял её руку.       — Она спросила о парах?       — Да.       — И?       — Ничего не поняла.       Афтон чуть улыбнулся.       — Разумеется.       Челси тихо рассмеялась.       — Сидела с огромными глазами и объясняла мне, что если любишь, надо обнимать, говорить красивые вещи и не делать вид, что ты просто рационально охраняешь ценный дар.       Афтон медленно поднял брови.       — О.       — Да.       — И имя господина Кайуса в этом разговоре случайно не прозвучало?       — Прозвучало не прямо. Но его тень заняла половину кабинета.       Афтон посмотрел в сторону комнаты Ирис, где её голос сейчас звонко возмущался Феликсу: «Нет, восемь веков нельзя отмечать боевым длаконом!»       — Интересно, сколько ещё он сможет держаться.       Челси сложила руки на груди.       — Кайус?       — Нет, Феликс без боевого дракона. Конечно, Кайус.       Она задумалась.       — Если Ирис продолжит называть его «господин Кайус» – дольше. Это злит его, но держит на расстоянии.       — А если «Кайус»?       — Меньше недели.       Афтон мягко усмехнулся.       — Ты оптимистична.       — Я видела его лицо, после того, как она сказала «твой маленький мрамор».       — Я слышал от Деметрия.       — Деметрий рассказал?       — Деметрий умеет рассказывать одним предложением так, что видно весь зал.       Челси прикрыла глаза.       — Он держится на гордости, страхе и привычке считать желание угрозой порядку.       — А она?       — А она думает, что он просто «очень заботится» и «немного драматичный».       Афтон тихо рассмеялся.       — Немного?       — Она добрая. Не точная.       В комнате Феликс всё-таки, кажется, добился маленького дракона – потому что Ирис сказала:       — Только маленький! И без огня! Это годовщина, а не осада!       Челси улыбнулась.       Потом стала серьёзнее.       — Когда Кайус сорвётся, это будет не красиво.       Афтон посмотрел на неё.       — Ты думаешь?       — Это будет собственнически, резко и страшно. Он не умеет просить мягко то, чего хочет настолько сильно. А она… — Челси посмотрела в сторону двери, и взгляд у неё стал очень нежным. — Она может протянуть к нему руки и спросить, можно ли обнять, уже после того как обняла.       — И он не выдержит.       — Конечно не выдержит.       — Значит, скоро.       Челси чуть улыбнулась.       — Скоро. Но пусть ещё помучается.       Афтон поднял бровь.       — Жестоко.       — Он заслужил. За каждое «твоя глупость утомительна», произнесённое вместо «подойди ближе».       Афтон рассмеялся тихо.       Потом наклонился и поцеловал её в висок.       — Восемь веков, а ты всё ещё безжалостна.       — Восемь веков, а ты всё ещё говоришь так, будто это недостаток.       — Напротив.       Из комнаты донёсся голос Ирис:       — Челси-и-и! Афтон! Идите смотлеть, Феликс заставил длакона делжать табличку «восемьсот лет, полёт нолмальный»!       Челси закрыла лицо ладонью.       Афтон улыбнулся.       — Семейный праздник.       — Катастрофа.       — Твоя любимая.       Она посмотрела на него.       Потом на дверь.       И улыбнулась так мягко, как редко улыбалась за пределами этой комнаты.       — Да. Моя любимая.       Они вернулись к Ирис вместе.       А в коридорах Вольтерры, где-то далеко от их маленького иллюзорного праздника, Кайус Вольтури наверняка снова делал вид, что всё происходящее с ним – рациональная необходимость.       Челси почти жалела, что не увидит момент, когда эта ложь наконец сгорит.       Почти.