Ирис.Солнце Вольтерры

      Кайус знал, что у безумия есть разные формы.       Он видел их достаточно.       Безумие власти – у тех, кто веками считал себя королями только потому, что вокруг слишком долго не находилось никого сильнее.       Безумие жажды – у новорождённых, которые превращались в рычащую, прекрасную, пустую стихию крови.       Безумие боли – у тех, кого Джейн ломала одним взглядом, пока они забывали собственные имена.       Безумие любви – у Маркуса.       Это было самое тихое.       И потому самое опасное.       Кайус веками считал, что хорошо знает цену такой привязки. Видел её рядом. Видел, как она превращает древнего вампира в тень, всё ещё сильную, всё ещё опасную, но будто вынутую из собственного существования. Видел, как потеря пары не убивает тело, но делает вечность похожей на пустой коридор без дверей.       Он презирал слабости.       Особенно те, что приходили под видом возвышенного чувства.       А потом в их замок вошла Ирис.       Маленькая. Золотоглазая. Рыжая. С веснушками, картавым голосом и даром, который мог изменить лицо мира.       И всё, что Кайус веками называл слабостью, начало менять имя.       Сначала он назвал это рациональностью.       Дар слишком ценен.       Девчонка слишком плохо защищена.       Её диета делает её слабее.       Её милосердие делает её глупее.       Её создатель представляет угрозу.       Кланы захотят переманить её.       Румыны уже пытались.       Каллены смотрели слишком тепло.       Эдвард Каллен танцевал слишком близко.       Карлайл говорил слишком мягко.       Эсми улыбалась так, будто имела право согревать то, что Вольтерра уже приняла в камень.       Феликс и Деметрий слишком легко получали её смех.       Челси – её объятия.       Афтон – её доверчивое любопытство.       Даже этот нелепый иллюзорный кот смел слышать её задумчивые, тихие фразы чаще, чем сам Кайус.       Рациональность.       Разумеется.       Очень удобное слово.       В нём можно было спрятать желание поставить стражей у каждой двери. Запретить письма. Сжечь подарки. Разорвать любого, кто произносил «Ирис» слишком мягко, слишком сладко, слишком будто пробовал имя на вкус.       В нём можно было спрятать то, как он замирал, когда она говорила «господин Кайус» – и одновременно ненавидел, и хотел снова услышать. Потому что титул ставил между ними стену. Потому что стена бесила. Потому что, пока она была, он ещё мог делать вид, что всё держится.       А потом она сказала:       Кайус.       На тренировке.       С упрёком. С доверием. С этим своим невозможным правом касаться его рукава и просить:       Не уходи злиться один.       И стена дала трещину.       Его трещина.       Не её.       Её плечо зажило.       Его – нет.       Он видел эти белые линии на мраморной коже уже много ночей подряд, хотя они давно исчезли. Снова и снова – звук удара, её короткий вскрик, сеть трещин от его руки. И сразу за этим: её пальцы на его рукаве, её смешная, безумная фраза про плащ, её «твой маленький мламор».       Твой.       Кайус не думал, сколько веков прожил до того момента, чтобы одно маленькое слово так глубоко вошло под камень.       Твой.       Не как у Орестиса.       Не «мой ирис» с жадностью коллекционера, который отрывал ей руки и называл это воспитанием.       Ирис сказала иначе.       Сама.       Смущённо. Солнечно. Будто протянула ему не цепь, а ладонь.       И с тех пор Кайус больше не мог убедить себя, что всё это только охрана.       Он всё ещё пытался.       Из гордости.       Из привычки.       Из последней злости на самого себя.       Но ложь становилась слишком тонкой, чтобы выдержать.       Особенно после видео.       Он не видел его.       Ему не показывали.       Это уже само по себе было подозрительно.       В Вольтерре что-то скрывали от него с таким видом, будто спасали не тайну, а мебель. Феликс слишком резко замолкал, когда Кайус входил в коридор. Деметрий становился слишком ровным. Челси смотрела на него с таким почти издевательским знанием, что Кайус несколько раз был близок к тому, чтобы приказать ей говорить прямо.       А потом он всё-таки узнал.       Не всё.       Достаточно.       Человеческое видео. Ирис шестнадцати лет. Танец. Мужчина. Поддержки. Подбрасывания. Она почти не стоит ногами на земле. Она смеётся. Тепло смотрит на него.       Тепло.       Этого хватило.       Кайус ненавидел его.       Этого человека из прошлого, который наверняка давно женился, или умер или просто исчез в человеческой суете, даже не зная, что однажды его руки станут причиной ярости древнего вампира в замке Вольтури.       Ненавидел не за угрозу.       Угрозы не было.       Ирис была человеком. Тогда. До него. До Вольтерры. До алых залов, до звёздного потолка, до его руки на её спине в танце.       Именно это и было невыносимо.       До него.       Было время, когда она смеялась не здесь.       Летела в чужих руках.       Пела про свободу.       Смотрела синими глазами на мир, в котором Кайуса не было.       И он, древний, сильный, правящий, привыкший владеть судьбами кланов, ничего не мог сделать с этим прошлым.       Нельзя убить прошлое.       Нельзя сжечь чужой смех, который уже случился.       Нельзя приказать времени отдать то, чего он не видел.       Можно только сделать так, чтобы всё, что будет дальше, принадлежало Вольтерре.       Ему.       Кайус остановился перед дверями пустой галереи.       Уже ночь.       Вампиры не нуждались в ней. Не нуждались в утре. Не нуждались в ритмах человеческого мира. Но Ирис всё равно любила эти переходы. Закаты, рассветы, сумерки, дождь, луну, свет, который менялся не потому, что был нужен, а потому что красиво.       Внутри галереи было тихо.       И всё же он сразу понял, что она там.       Не по звуку.       По изменению пространства.       Там, где была Ирис, камень переставал быть просто камнем. Он ожидал чуда. Даже если сам не знал об этом.       Кайус открыл дверь.       Галерея была пуста.       На первый взгляд.       Ни стражей внутри – только за дальним входом, достаточно близко, чтобы выполнить приказ, и достаточно далеко, чтобы не слышать слишком много. Феликс и Деметрий, без сомнения, были бы недовольны. Челси – подозрительно довольна. Аро – невыносимо улыбчив.       Ирис стояла в центре зала босиком.       В простом светлом платье, которое точно выбрала не Челси для официального выхода, а сама Ирис для своих ночных странностей. Рыжие волосы падали по спине чуть спутанными мягкими волнами. Она держала руки перед собой, пальцы едва шевелились, как у дирижёра.       Над галереей медленно занималось утро.       Ненастоящее.       Но слишком прекрасное, чтобы назвать его ложью.       Сначала свет появился у пола – тонкая золотая линия между иллюзорными колоннами. Потом поднялся выше, скользнул по стенам, по рамам картин, по белому мрамору, превратил пыль в маленькие светящиеся точки. За высокими арками, которых в настоящей галерее не было, открывался невозможный вид на море: не Вольтерра, не Италия, скорее Греция, но не конкретное место, а память о ней. Синева, тонкая розовая полоса неба, влажный воздух, первые птицы.       Кайус застыл у двери.       Ирис не сразу повернулась.       Она словно чувствовала его ещё до взгляда – по тишине, по тому, как пространство стало внимательнее.       — Ты плишёл, — сказала она мягко.       Не «господин».       Не «сеньор».       Ты.       Кайус закрыл дверь.       — Тебе нельзя быть одной.       Она обернулась.       В золотых глазах не было страха.       Только тихая радость, будто он сказал не выговор, а «я нашёл тебя».       — Я не одна. За дверью двое стлажей. И тепель ты.       Он прошёл ближе.       Каждый шаг отдавался в нём чем-то слишком острым.       Утренний свет ложился на неё неправильно – не как на вампира. Не как на существо, которое должно сверкать алмазной кожей под настоящим солнцем и выдавать свою нечеловечность. Это было её утро. Её правила. Её мир. Свет касался её мягко, почти по-человечески, оставляя веснушки видимыми, волосы – огненными, глаза – золотыми.       — Что это? — спросил он.       Ирис посмотрела на иллюзорное море.       — Утло.       — Я вижу.       Она тихо хихикнула.       — Тогда зачем сплашиваешь?       — Почему здесь?       Ирис пожала плечами.       — Не знаю. Захотелось. После видео, после годовщины Челси и Афтона, после всех лазговоров… я вспомнила, что ланьше любила вставать очень лано. Когда ещё никто не тлебует быть нолмальной. Утло такое… свободное. Ещё ничего не случилось. Можно плидумать, что день будет доблым.       Кайус смотрел на неё.       — И ты пришла сюда одна.       Она повернулась к нему полностью.       — Я хотела включить его для себя. А потом подумала, что если ты плидёшь, оно будет и для тебя тоже.       Его пальцы едва заметно сжались.       — Почему ты решила, что я приду?       Ирис смутилась.       — Не решила. Плосто… ты часто плиходишь туда, где я что-то делаю, и делаешь вид, что это случайно.       Кайус молчал.       Она улыбнулась.       Совсем маленько.       — Это мило.       — Милым меня ещё не называли.       — Я знаю. Поэтому надо иногда.       — Опасная привычка.       — Я живу с вампилами. У меня все пливычки опасные.       Он подошёл ближе.       Слишком близко для прежнего себя.       Недостаточно близко для того, чем она стала в нём.       Ирис подняла голову, чтобы смотреть на него. Из-за разницы роста ей пришлось чуть запрокинуть подбородок, и в этом было что-то настолько беззащитно-доверчивое, что Кайус снова почувствовал почти злость.       На неё.       На себя.       На мир, который позволил существовать чему-то настолько мягкому среди зубов.       — Ты показывала им свои видео, — сказал он.       Она моргнула.       — Кому?       — Челси. Афтону. Феликсу. Деметрию.       — А. Да. Музыкальные.       — И танец.       Ирис оживилась.       — Тебе рассказали? Там было очень весело! Мы долго тлени… трениловались, чтобы всё получилось. Я могла показать…       — Нет.       Слово вырвалось резче, чем он собирался.       Ирис замерла.       Но не испугалась так, как раньше.       Просто внимательно посмотрела.       — Ты не хочешь?       — Нет.       — Почему?       Кайус отвёл взгляд к иллюзорному морю.       Как будто море могло ответить за него.       Оно не ответило.       Ирис сделала маленький шаг ближе.       — Кайус?       Имя.       Опять.       Невыносимая девчонка.       — Потому что я не желаю видеть тебя в чужих руках.       Тишина.       Утро продолжало разгораться под потолком.       Ирис смотрела на него огромными глазами.       — Но это было давно.       — Я знаю.       — Я была человеком.       — Я знаю.       — Он не… это был танец.       — Я знаю.       — Тогда почему?       Кайус резко посмотрел на неё.       — Потому что знание не меняет того, что я хочу оторвать ему руки.       Ирис раскрыла рот.       Потом закрыла.       Потом, совершенно не так, как он ожидал, тихо рассмеялась.       Не насмешливо.       Удивлённо, смущённо, почти счастливо.       — Но он очень холошо ловил.       — Ирис.       — Что? Это важно. Если бы плохо ловил, я бы падала.       — Ты сейчас защищаешь человека, которого я ревную к записи из прошлого.       Она замерла.       Слово повисло между ними.       Ревную.       Кайус сам не понял, зачем сказал.       Может, потому что в этом зале было её утро, а не его трон. Может, потому что она уже держала его по имени, по взгляду, по тому, как не отступала. Может, потому что ложь стала слишком оскорбительной.       Ирис смотрела на него.       Медленно, очень медленно её глаза стали ещё круглее.       — Ты… левнуешь?       Картавое слово ударило мягче, чем могло бы, но глубже.       Кайус не отвернулся.       — Да.       — К видео?       — Да.       Она несколько секунд молчала.       Потом прошептала:       — О.       И ещё через секунду – совсем тихо, с невероятной нежностью:       — Это очень глупо.       Кайус прищурился.       — Ты решила сказать это мне?       — Да. Но мило.       — Опять мило.       — Очень. Немного стлашно. Но мило.       Он сделал шаг к ней.       Теперь между ними почти не осталось расстояния.       — Не называй мою ревность милой.       Ирис подняла глаза.       — А как?       — Опасной.       Она задумалась.       — Опасно-милой?       — Ирис.       Она улыбнулась – смущённо, сияюще, совершенно невозможная.       И в этот момент он понял, что проиграл окончательно.       Не Эдварду Каллену.       Не Карлайлу.       Не человеческому парню из видео.       Не Орестису, который давно стал пеплом.       Ей.       Только ей.       С той секунды, как она вошла в тронный зал и робко попросила не защиты, а членства. Как показала звёздное небо. Как предложила нарисовать алые глаза, чтобы быть удобнее. Как сияла от слова «умница». Как обнимала Феликса и Деметрия за то, что они защищали её. Как сказала, что не может представить дом лучше.       Кайус веками считал, что владение – это форма власти.       Теперь понял: он не хотел владеть ею так, как владеют сокровищем в закрытой комнате.       Он хотел, чтобы она сама возвращалась.       Каждый раз.       Чтобы её свет шёл куда угодно – к Калленам, к Челси, к Феликсу, к своим старым песням и хиппи-периоду, к иллюзорным птицам, к живым картинам, к маленьким смешным фильмам, – но в конце возвращался к нему.       И если кто-то попытается задержать этот свет, затмить, присвоить, назвать своим…       Кайус уничтожит его.       Без колебаний.       Без суда.       Без сожаления.       — Ты не понимаешь, — сказал он тихо.       Ирис перестала улыбаться, но не отошла.       — Объясни.       — Я не хочу быть одним из тех, кто заботится о тебе.       Она чуть нахмурилась.       — Ты и не один. Вас много.       — Вот именно.       Она не поняла.       И это было почти смешно.       Почти.       Кайус поднял руку, коснулся пряди у её лица. Ирис сразу замерла, но не от страха – от внимания. От того, как сильно умела откликаться на нежность, если её не прятали под приказом.       — Челси гладит твои волосы, — сказал он. — Феликс обнимает тебя так, будто закрывает от мира. Деметрий знает каждый твой маршрут. Афтон уже смотрит на тебя как на часть их дома. Каллены уехали, а ты всё равно улыбаешься, вспоминая их золотые глаза. Даже статуэтки и картины получают твой голос, когда захотят.       Ирис слушала внимательно.       — Я люблю их, — сказала она просто.       Слово ударило.       Кайус сжал челюсть.       — Знаю.       Она вдруг подняла руку и коснулась его запястья.       Легко.       — Но это же не забирает тебя.       Он посмотрел на её пальцы на своей коже.       — Для вампира всё, что касается пары, становится вопросом крови и огня.       Ирис замерла.       Пара.       Он сказал не прямо.       Но достаточно.       Она смотрела на него, будто он только что открыл перед ней дверь в комнату, о существовании которой она догадывалась, но не решалась назвать.       — Палы? — прошептала она.       — Пары.       — Я так и сказала.       Её голос дрогнул.       Но в глазах не было ужаса.       Было изумление.       Светлое, детское, ошеломлённое.       — Ты думаешь, я…?       Кайус усмехнулся без веселья.       — Думаю? Нет. Я слишком долго думал, чтобы это не признать.       Ирис сделала совсем маленький вдох по привычке.       — А я?       — А ты, — сказал он, и голос его стал ниже, — всё ещё смотришь на меня так, будто я просто очень драматичный вампил с большим плащом.       Она внезапно улыбнулась сквозь растерянность.       — У тебя нет плаща.       — Будет, если Феликс добьётся своего.       — Я сделаю тебе класивый.       — Не меняй тему.       — Я испугалась.       Он сразу стал неподвижным.       — Меня?       Ирис покачала головой.       — Нет. Того, что это очень большое. Челси говорила, что если вампил любит по-настоящему, то это один лаз и навсегда. Я думала, это очень класиво. А тепель ты смотлишь так, будто это… как война, только внутли.       Кайус молчал.       Потому что она, как всегда, сказала наивно и точно.       Ирис не отпустила его запястье.       Наоборот – медленно, почти несмело, её пальцы скользнули ниже и нашли его ладонь.       Кайус застыл.       Она взяла его за руку.       Сама.       Не после приказа. Не от испуга. Не для того, чтобы удержать, пока он злится. Просто взяла.       Как будто теперь можно.       Как было в её странной, не произнесённой вслух логике: если он сказал «пара», если он сказал «ревную», если он стоит здесь в её утре и не уходит, значит, теперь можно.       Её ладонь была маленькой.       Мраморной.       Тёплой только от иллюзорного света.       И всё равно Кайус почувствовал это как удар в грудь.       — Ирис.       Она смотрела на их руки.       — Можно?       Вопрос опоздал.       Как всегда.       Он сжал её пальцы.       — Теперь уже поздно спрашивать.       Она тихо засмеялась.       И в этот момент иллюзорное утро стало ярче.       Не намеренно, наверное. Не полностью. Просто её дар откликнулся на чувство быстрее, чем она успела его удержать. Свет поднялся по стенам, море за арками вспыхнуло золотом, на полу между ними рассыпались солнечные полосы.       Только для них двоих.       Буквально под его дыхание – под тот медленный, ненужный вдох, который он сделал, чтобы почувствовать её запах, её близость, её невозможное присутствие рядом.       Кайус смотрел на их сцепленные руки.       И понял, что больше не отступит.       Никогда.       — Не исчезай, — сказал он.       Ирис подняла глаза.       — Что?       Он шагнул ближе.       — Не исчезай.       Это не было просьбой.       Не совсем.       В его голосе было слишком много приказа, слишком много веками отточенной власти, слишком много хищника, который не умеет просить без того, чтобы не сомкнуть пальцы вокруг желаемого.       Но Ирис услышала не только приказ.       Она услышала страх под ним.       И улыбнулась так мягко, что он почти возненавидел этот свет за власть над собой.       — Я здесь.       — Сейчас.       — И потом.       — Скажи.       Она чуть смутилась.       — Я не исчезну, Кайус.       Этого оказалось недостаточно.       И слишком много одновременно.       Он наклонился резко.       Поцелуй был таким же, как он сам в эту секунду: сдержанный до боли и всё равно почти приказ. Не нежный человеческий первый поцелуй, не осторожная проба, не вопрос, заданный губами.       Заявление.       Она успела только тихо вдохнуть ему в рот – ненужным, человеческим, удивлённым движением, – и сразу замерла.       Не испуганно.       Поражённо.       Его рука легла ей на затылок, но не сжала. Вторая удерживала её пальцы так крепко, будто вся галерея могла сейчас исчезнуть, если он отпустит. Он целовал её не долго – слишком много контроля, слишком много угрозы самому себе, слишком острое понимание, что если даст себе больше, то уже не остановится на поцелуе.       Но и коротким это не было.       Достаточно, чтобы утро вспыхнуло.       Достаточно, чтобы Ирис обеими руками вцепилась в его одежду.       Достаточно, чтобы где-то в глубине замка, за дверью, один из стражей очень разумно сделал вид, что ничего не слышит.       Когда Кайус отстранился, Ирис стояла, запрокинув голову, с огромными золотыми глазами и таким выражением, будто её собственная реальность только что нарисовала новый слой поверх всего мира.       — Ой, — прошептала она.       Кайус замер.       Она тут же вспыхнула:       — Художественная пауза.       Он медленно, почти хищно улыбнулся.       Не широко.       Но достаточно, чтобы Ирис стало одновременно радостно и страшно.       — Нет, — сказал он. — В этот раз оставим «ой».       Она закрыла лицо руками.       — Кайус…       Он перехватил её запястья, мягко отвёл от лица.       — Смотри на меня.       Она посмотрела.       Сияющая.       Смущённая.       Нежная.       Уже не вполне понимающая, где заканчивается её утро и начинается он.       — Мои глаза, — сказал Кайус тихо.       Ирис моргнула.       — Что?       — Когда я говорю – смотришь в мои глаза.       Она не возмутилась.       Не испугалась.       Только покраснела бы, если бы могла, и послушно удержала взгляд.       — Да.       — Мои руки.       Её пальцы дрогнули в его ладонях.       — Да.       — Мой зал.       Она оглянулась на сияющую галерею.       — Это моя иллюзия.       — В моём замке.       — Значит, наш зал?       Кайус замолчал.       Ирис смотрела на него с такой наивной дерзостью, что он снова захотел поцеловать её – уже не сдержанно.       — Наш, — сказал он наконец.       Она просияла.       — Холошо.       Он наклонился ближе, почти касаясь губами её виска.       — Ирис.       — Да?       — Если кто-то ещё раз возьмёт тебя за руку без моего разрешения…       Она тихо хихикнула.       — Даже Челси?       Кайус остановился.       — Не испытывай мою выдержку.       — Феликс?       — Не испытывай мою выдержку дважды.       — Деметли?       — Ирис.       Она смеялась уже почти беззвучно, прижимаясь лбом к его груди. Сама. Тактильно, доверчиво, будто после поцелуя ей стало можно не только держать руку, но и прятать лицо в нём.       Кайус медленно опустил ладонь ей на спину.       И в этом движении было больше признания, чем во всех сказанных словах.       — Ты смеёшься над моей ревностью.       — Немножко.       — Опасно.       — Я знаю. Но ты очень милый, когда левнуешь.       — Я правитель Вольтури.       — Очень милый плавитель Вольтули.       Он тихо зарычал.       Она не отстранилась.       Наоборот – обняла его крепче.       И это окончательно его добило.       Не поцелуй.       Не свет.       Не её рука в его руке.       Вот это.       Её полное, безумное доверие к зверю, который сам только что признал, что хочет держать, метить, закрывать и не отпускать.       Она верила, что его зубы – для мира.       Не для неё.       И Кайус впервые не стал прятать это от себя.       Да.       Для мира.       Для любого, кто посмеет.

***

      Позже он проводил её до комнаты.       Не отправил.       Не приказал.       Проводил.       Ирис шла рядом, всё ещё иногда трогая пальцами губы и тут же смущаясь, когда замечала, что он видит. У двери её покоев она вдруг остановилась и посмотрела на него снизу вверх.       — Это значит, что ты тепель будешь ещё дламатичнее?       — Это значит, что теперь я перестану притворяться.       Она задумалась.       — Это опасно?       — Для остальных – да.       Её глаза засияли.       — А для меня?       Кайус наклонился к ней.       — Для тебя – нет.       — Холошо.       Она вдруг поднялась на носочки и очень быстро, почти невесомо коснулась губами его щеки.       Так робко, что это едва можно было назвать поцелуем.       Так смело, что у него внутри снова вспыхнуло всё.       — Доблой ночи, Кайус.       И, не дожидаясь ответа, юркнула в комнату.       Дверь закрылась.       Кайус остался в коридоре.       Один.       И впервые за долгое время это слово не означало пустоту.       Оно означало паузу перед возвращением.       В своих покоях он долго не зажигал свет.       Не потому, что нуждался в темноте.       Потому что в нём всё ещё было её утро.       Золотые полосы на полу. Иллюзорное море. Маленькая ладонь в его руке. Её «опасно-милый». Её губы, распахнутые в удивлении. Её смех у его груди.       Кайус подошёл к столу.       На нём стояла статуэтка Ирис.       Та самая – маленькая серебряная иллюзия.       Ирис тогда смущённо сказала:       — Она может плосто сидеть. Если ты не хочешь, чтобы она говолила.       Кайус ответил:       — Хочу.       И она вспыхнула.       Сейчас маленькая иллюзорная Ирис подняла голову от книги.       — Ты поздно, — сказала она.       Голос был её.       Не настоящий, конечно.       Но слишком близкий.       Кайус смотрел на статуэтку.       — Ты знаешь?       — Я знаю только то, что она вложила. И то, что могу понять из тебя, когда ты сам хочешь, чтобы я отвечала не как плогламма.       Он медленно усмехнулся.       — Значит, знаешь.       Статуэтка закрыла книгу.       — Ты поцеловал её.       Кайус молчал.       Маленькая Ирис склонила голову.       — И тепель собираешься выглядеть так, будто это военная опелация.       — Это больше, чем операция.       — Конечно. Это катастлофа.       — Для кого?       Статуэтка улыбнулась.       — Для всех, кто тепель будет слишком близко.       Кайус подошёл ближе и опёрся руками о стол.       — Слишком близко – это любое расстояние, если я так решу.       — Очень по-каюсовски.       — Она сказала бы так?       — Да.       Он смотрел на маленькое лицо, на миниатюрные рыжие волосы, на золотые глаза, которые не были настоящими и всё равно заставляли его задержаться.       — Она не понимает.       — Чего?       — Что теперь изменилось.       Статуэтка покачала ножкой.       — Понимает немного. Не как ты. Но сердцем.       — Её сердце не бьётся.       — Это метафола. Не придилайся.       Кайус почти улыбнулся.       Почти.       Потом взгляд его стал холоднее.       — Орестис хотел видеть её перед смертью.       Статуэтка перестала качать ножкой.       — Ты не дал.       — Нет.       — Холошо.       Он посмотрел на неё.       — Она не сказала бы «хорошо».       — Нет. Но я – твоя иллюзия Ирис. Во мне есть то, какой она тебя видит. И она была бы согластна, что ты не дал ему снова потянуть к ней луки.       Кайус молчал.       Потом произнёс:       — Любой, кто попробует, лишится не только рук.       В комнате стало холоднее.       Не от воздуха.       От него.       — Любой клан, который пришлёт письмо с намёком. Любой вампир, который назовёт её своей. Любой гость, который решит, что её мягкость – приглашение. Любой, кто посягнёт на свет моей жизни, будет гореть достаточно долго, чтобы остальные успели научиться.       Статуэтка смотрела на него.       — Свет твоей жизни?       Кайус застыл.       Слова вышли сами.       Без титула.       Без маски.       Он медленно выпрямился.       — Да.       Маленькая Ирис улыбнулась.       Очень мягко.       — Вот это ей понлавилось бы.       — Ей нравится слишком многое.       — Особенно когда её любят.       Кайус отвернулся к окну.       Внизу Вольтерра была тёмной, каменной, вечной. Его город. Его замок. Его власть.       И где-то в этих стенах была Ирис.       Возможно, сидела на полу, касалась губ, смущалась перед Герцогом и ещё не понимала, насколько окончательно мир вокруг неё изменился.       Кайус понимал.       Он больше не отступит.       Не станет делать вид, что это охрана.       Не станет прятать ревность за законом.       Не станет отдавать другим право стоять ближе, если сам хочет этого места.       Она может любить Челси, обнимать Феликса, смеяться с Деметрием, писать Элис, спрашивать Карлайла, разговаривать с Маркусом через картину, оживлять весь замок, светить всем, кому её сердце позволит.       Но возвращаться будет к нему.       И если мир забудет это – Кайус напомнит.       Пеплом.       Статуэтка тихо сказала:       — Ты улыбаешься стлашно.       Он посмотрел на неё.       — Хорошо.       — Ирис сказала бы, что дламатично.       — Ирис слишком часто права.       — Ей это понлавится.       Кайус подошёл к столу и коснулся пальцем края подставки.       Маленькая иллюзия подняла голову.       — Не исчезай, — повторил он тихо.       Статуэтка улыбнулась её улыбкой.       — Она же сказала. Не исчезнет.       Кайус выключил свет, хотя в темноте не нуждался.       И ещё долго стоял у окна, думая о золотом утре, о маленькой ладони в своей руке и о том, что где-то в замке теперь есть существо, ради которого он готов сделать с миром всё, что потребуется.       Не ради власти.       Не ради закона.       Не ради Вольтури.       Ради неё.       Свет его жизни был за несколькими стенами.       И Кайус Вольтури впервые за много веков не пытался назвать это иначе.