Ирис.Солнце Вольтерры

      Когда Кайус сказал, что они идут в театр, Ирис сначала решила, что ослышалась.       Она сидела на ковре в его кабинете – уже почти на официально своём месте, хотя никто этого не объявлял, – и рисовала на краю старого черновика маленькую серию крошечных Кайусов с разными вариантами плащей. Настоящий Кайус делал вид, что не видит.       Видел, конечно.       Слишком внимательно.       — В театр, — повторил он, — В нашу ложу.       Ирис медленно подняла голову.       — Сейчас?       — Да.       — Днём?       — Да.       — В человечий театр?       — Человеческий, Ирис.       — Я так и сказала.       Она замерла на несколько секунд, как будто внутри неё кто-то открыл сразу десять маленьких окон.       — Мы пойдём днём? По улице? Среди людей? В театр?       — Ты уже спросила.       — Потому что это звучит как… как… — она вскочила с ковра так резко, что листы разлетелись, — как очень класная незаконная магия!       Кайус поднял бровь.       — Незаконная?       — Ну, для вампилов! День, люди, театр, солнце, ты, я, ложа… — она вдруг остановилась. — Подожди. Какая ложа?       — Наша.       Ирис прищурилась.       — Какая именно наша?       — Вся.       — Вся ложа?       — Разумеется.       Она закрыла лицо руками.       — Кайус.       — Что?       — Ты выкупил всю ложу.       — Да.       — Зачем?       Он посмотрел на неё так, будто вопрос был оскорблением логики.       — Чтобы рядом с тобой не сидели посторонние.       — Там же и так ложа. Там немного мест.       — Именно. Их легко занять неправильно.       Ирис медленно опустила руки.       Глаза у неё уже смеялись.       — Занять неправильно – это как?       — Слишком близко.       — А если человек просто сел бы на своё место и смотлел спектакль?       — Слишком близко.       — А если старенькая бабушка?       — Ирис.       — Она могла бы быть милой.       — Она могла бы кашлять.       — Вампилы не болеют.       — Она могла бы раздражать.       — Ты очень стлашный поклонник искусства.       — Я не ради искусства.       Ирис застыла.       Потом вся улыбка стала мягче.       — Ради меня?       Кайус отложил перо.       — Да.       Она смотрела на него сияюще и смущённо, будто он не театр ей предложил, а вынул из-под камня кусочек её прошлой человеческой жизни и сказал: держи, теперь это тоже можно.       — Кайус…       — Иди к Челси. Она подберёт тебе платье.       — А тебе?       — Я способен одеться без Челси.       Ирис оглядела его с самым серьёзным видом.       — Но с Челси было бы класивее.       Он медленно прищурился.       — Ты хочешь сказать, что я недостаточно хорошо одет?       Она тут же подскочила и, смеясь, обвила руками его руку.       — Нет! Ты всегда выглядишь так, будто кто-то должен немедленно склониться, сдаться и подписать завещание. Это очень стильно.       — Стильно.       — Да.       — Завещание.       — Тоже да.       Он смотрел на неё сверху вниз, на её пальцы на своём рукаве, на искры в глазах, на эту смелость, которая с каждым днём становилась всё явнее. Она уже не просто приходила. Она цеплялась за него, шутила, спорила, называла его имя без разрешения, хотя он всё ещё каждый раз чувствовал это имя как прикосновение к горлу.       — Ирис.       — М?       — Если ты сейчас не пойдёшь к Челси, мы опоздаем.       Она ахнула.       — Театл не может ждать?       — Для нас – может.       — Тогда почему…       — Но я не хочу ждать.       Ирис рассмеялась и почти побежала к двери.       На пороге обернулась:       — Кайус?       — Что?       — Ты правда выкупил всю ложу?       — Ирис.       — Просто уточняю.       — Иди.       — Это очень мило!       Он посмотрел на неё так, что любой другой вампир умер бы из осторожности.       Ирис только счастливо пискнула и исчезла за дверью.       Кайус ещё несколько секунд смотрел ей вслед.       Потом поднял один из разлетевшихся листов.       На нём был нарисован он – крошечный, мрачный, в огромном плаще, стоящий перед театральной ложей с табличкой: «все места заняты, потому что я так решил».       Внизу маленькая Ирис добавила сердечко.       Кайус сложил лист и убрал в ящик.       Конфисковано.       Разумеется.

***

      Челси, узнав про театр, восприняла это с почти материнским восторгом и почти придворным ужасом.       — Днём?       — Днём! — сияла Ирис.       — С господином Кайусом?       — С Кайусом.       Челси очень медленно повернулась к ней.       Ирис смутилась, но не исправилась.       Губы Челси дрогнули.       — О. Уже Кайус.       — Он сам плосит.       — Я не сомневаюсь.       — Почему ты улыбаешься так, будто уже всё знала?       — Потому что я уже всё знала.       Ирис нахмурилась.       — Все всё знали, кломе меня?       Челси мягко коснулась её волос.       — Дорогая, иногда ты последней узнаёшь даже о том, что сама сияешь.       — Это не ответ.       — Зато красивый.       — Вы все научились у сеньола Ало.       — Аро.       — Я так и сказала.       Челси выбрала ей платье не слишком парадное, но такое, что Ирис несколько раз переспросила, точно ли это «не слишком». Мягкое кремовое, с вышивкой тонкими золотыми нитями по рукавам, чуть старомодное в линии талии и при этом лёгкое, как дневной свет. Волосы Челси не стала собирать полностью – только убрала часть прядей назад маленькими заколками в форме ирисов.       — Ты хочешь, чтобы я выглядела как цветок?       — Ты и есть цветок.       Ирис вспыхнула, а потом хихикнула.       — Я не против.       — Уже прогресс.       — Мне нлавится, когда ты так говоришь. Только если не как Олестис.       Челси на секунду стала совсем неподвижной.       Потом улыбнулась.       Собственнически.       — Никто больше не имеет права говорить с тобой как Орестис.       Ирис мягко прижалась щекой к её руке.       — Знаю.       Вот так.       Просто.       Знаю.       Челси наклонилась и поцеловала её в лоб.       — Моё солнце.       Ирис тихо засмеялась и спряталась у неё в плече.       — Всё, тепель я готова.       — Если бы господин Кайус это видел, театр начался бы здесь.       — Почему?       Челси только улыбнулась.       — Иди, дорогая. Твой очень мрачный поклонник искусства ждёт.

***

      Кайус ждал в нижней галерее.       Не в парадном зале, не у входа, где стражи могли бы наблюдать слишком откровенно. Именно в галерее – с тёмным мрамором, высокими окнами и линией солнца на полу.       Настоящего солнца.       Ирис остановилась в нескольких шагах от него.       Потому что Кайус стоял в этом свете.       Ещё не под прямым лучом, но достаточно близко, чтобы грань была очевидной.       Он был одет в тёмное, без излишней парадности, но, как Ирис и сказала, выглядел так, будто любая человеческая толпа должна сама расступиться, подписать завещание и ещё поблагодарить за возможность. Пальто идеально сидело на плечах, волосы были убраны чуть строже обычного, алые глаза казались особенно яркими на фоне дневного сияния.       Ирис вдруг забыла, что хотела сказать.       — Что? — спросил он.       Она моргнула.       — Ты очень класивый.       Кайус замолчал.       Несколько стражей у дальних дверей проявили чудеса самосохранения и одновременно стали смотреть в разные стороны.       — Это всё? — спросил он наконец.       Ирис прикусила губу.       — Нет. Но остальное ещё глупее.       — Говори.       — Ты выглядишь так, будто театр сам должен сыглать лучше, чтобы тебя не лазочаловать.       Кайус посмотрел на неё.       Она невинно улыбнулась.       — Это комплимент.       — Сомнительный.       — Зато мой.       Он протянул ей руку.       Ирис вложила пальцы сразу, без колебания. И только потом вспомнила:       — Иллюзия?       — Да.       Она улыбнулась так мягко, что солнечная линия на полу, казалось, стала теплее.       — Тогда стой спокойно.       — Я стою.       — Внутленне тоже.       — Ирис.       — У тебя лицо, как у человека, котолого сейчас будут красить на детском плазднике.       — Я могу передумать.       — Не можешь. Театр.       Он позволил.       И это было куда важнее, чем он хотел признать.       Ирис подняла руку. Её дар лёг на него почти невесомо. Не как ткань, не как маска, не как чужое прикосновение – как решение света смотреть иначе. Его кожа осталась прежней. Каменной, холодной, сверкающей в реальном солнце.       Но для человеческих глаз теперь он был просто очень бледным, невероятно красивым мужчиной с чуть старомодной осанкой и опасным взглядом.       Алые глаза стали тёмными. Почти карими, с едва заметной теплой глубиной, которую Ирис зачем-то добавила.       Кайус заметил.       — Карие?       Она смутилась.       — Алые нельзя. Золотые было бы странно. Синие тебе не подходят. Зелёные тоже. А эти… красивые.       — Ты решила, какие человеческие глаза мне подходят.       — Да.       — Смело.       — Тебе идёт.       Он чуть наклонился к ней.       — А ты?       — Что я?       — Себя изменишь?       Ирис покачала головой.       — Только кожу, чтобы не сверкала. Глаза оставлю. Люди подумают, что линзы.       — Они будут смотреть.       — Пусть.       Она сказала это легко.       Светло.       С той самой новой уверенностью, от которой Кайус чувствовал одновременно гордость и желание немедленно заслонить её от всех.       — Если будут смотреть слишком долго, — сказал он, — я решу вопрос.       Ирис сияюще улыбнулась.       — Очень театрально.       — Практично.       — Кайус.       — Что?       Она поднялась на носочки и тихо поцеловала его в щёку.       Стражи у дверей, вероятно, мысленно попрощались с жизнью за то, что вообще существуют в этом коридоре.       Кайус же только сжал её руку крепче.       — Идём.       Они шагнули в солнечную полосу.       Ирис вдохнула по привычке – резко, радостно.       Она не сверкала. Он тоже.       Но они знали.       И от этого в каждом шаге было что-то почти запретное: два вампира, один из древнейших правителей мира и маленькая золотоглазая иллюзионистка, идут днём по человеческому городу, спрятав невозможность под её даром.       Кайус ненавидел толпы.       Но сегодня терпел.       Потому что Ирис смотрела на город так, будто он подарил ей не прогулку, а целую планету.

***

      Театр был старым.       Не самым большим в Италии, не самым знаменитым, но достаточно изящным, чтобы Ирис остановилась у входа и ахнула:       — Ой.       Кайус посмотрел на неё.       — Художественная пауза?       Она засмеялась.       — Очень.       Фасад театра светился в полуденном солнце. Человеческие зрители входили через широкие двери: дамы в лёгких платьях, пожилые пары, туристы с программками, несколько детей, которых явно привели на дневной спектакль, и один мужчина, слишком громко рассказывающий спутнице, что он «не очень любит балет, но билеты достались».       Кайус посмотрел на него так, что мужчина внезапно замолчал.       Ирис шепнула:       — Ты даже без алах глаз умеешь.       — Разумеется.       — Стлашный талант.       — Полезный.       У входа их уже ждали.       Не просто служащий театра – сам управляющий, с лицом человека, которому очень подробно объяснили, насколько важные гости сейчас войдут и насколько не стоит создавать им неудобства.       — Синьор, синьорина, — он склонился почти слишком низко. — Ложа готова. Всё, как вы распорядились.       Ирис покосилась на Кайуса.       — Всё?       Кайус не ответил.       Управляющий продолжил:       — Никто не будет беспокоить вас во время представления. Отдельный вход, отдельный коридор, напитки и программа уже в ложе. Остальные места, как и было оплачено, закрыты.       Ирис закрыла лицо ладонью.       — Все места.       Кайус повёл её внутрь.       — Ты знала.       — Одно дело знать, другое – слышать от человека, который говорит так, будто ты купил половину театла.       Управляющий, услышав только конец, радостно добавил:       — Синьор действительно сделал очень щедрое пожертвование на реставрацию малого зала.       Ирис медленно повернулась к Кайусу.       — Кайус.       — Театр нуждался в реставрации.       — Ты купил ещё и реставлацию?       — Не купил. Пожертвовал.       — Зачем?       — Ты любишь красивые потолки.       Ирис остановилась.       Прямо посреди коридора.       Люди позади благоразумно обошли их стороной – не потому что поняли, а потому что Кайус Вольтури даже в человеческой личине оставался существом, вокруг которого пространство само требовало уважения.       — Я люблю красивые потолки, — повторила Ирис очень тихо.       — Да.       — И ты…       — Да.       Она смотрела на него с таким выражением, будто сейчас расплачется, если бы могла.       — Это очень… очень…       — Драматично? — подсказал он.       Она засмеялась, но голос дрогнул.       — Красиво.       Кайус чуть наклонился к ней.       — Привыкай.       — К чему?       — К тому, что если ты скажешь, что любишь красивые потолки, у театров будут красивые потолки.       Ирис вцепилась в его руку обеими ладонями.       — Ты невозможный.       — Да.       — И очень мой.       Сказала – и сама замерла.       Кайус тоже.       Где-то впереди управляющий сделал вид, что рассматривает стену с афишами с таким интересом, будто всю жизнь мечтал изучить трещину в штукатурке.       Ирис медленно подняла глаза.       — Я… сказала вслух?       — Да.       — О.       Он наклонился ближе.       — Повтори.       Она зажмурилась.       — Нет.       — Ирис.       — Потом.       — Когда?       Она приоткрыла один глаз.       — В ложе. Там меньше людей.       Кайус посмотрел на людей вокруг.       Потом на неё.       — Приемлемо.       И повёл дальше.

***

      Ложа была прекрасна.       Ирис поняла это ещё до того, как вошла.       Маленький отдельный коридор, тяжёлая дверь, мягкий свет, запах старого дерева, бархата и человеческой пыли, приглушённые голоса зала за стеной. Когда управляющий распахнул дверь, она увидела глубокую ложу с золотыми резными перилами, тёмно-красной обивкой и лучшим обзором сцены.       И да.       Все места были пустыми.       Кроме двух.       Ирис медленно повернулась к Кайусу.       — Ты мог выкупить два места.       — Мог.       — Но выкупил всю.       — Да.       — Чтобы рядом никто не сидел.       — Да.       Она улыбнулась.       Не возмущённо.       Счастливо.       — Ревнивый.       Управляющий, кажется, решил, что внезапно оглох.       Кайус сказал ему:       — Можете идти.       — Разумеется, синьор. Если что-то понадобится…       — Не понадобится.       Дверь закрылась.       Они остались вдвоём.       Ирис сразу подошла к перилам ложи, осторожно выглянула в зал и ахнула второй раз за день.       — Кайус…       Театр изнутри был ещё красивее. Ряды кресел, полукруг лож, позолота, плафон на потолке – не идеально отреставрированный ещё, местами старый, чуть потемневший, но живой. Люди занимали места, шелестели программками, говорили вполголоса. Где-то внизу оркестр настраивал инструменты.       Ирис смотрела на всё это так, будто она снова четырнадцатилетняя девочка с ромашками на голове, которой дали билет в невозможное.       Кайус смотрел на неё.       Не на зал.       На неё.       Она была красивее любого потолка.       И опаснее любой войны.       — Что показывают? — спросила она вдруг.       — Балет.       Она резко обернулась.       — Балет?       — Да.       — Ты выбрал балет?       — Ты занималась.       — Немножко.       — Достаточно.       Она молчала.       Потом тихо сказала:       — Ты видел видео?       — Нет.       — Но знаешь.       — Да.       Ирис подошла к нему, поднялась на носочки и быстро обняла за талию.       Просто.       Сразу.       Как будто благодарность в ней не могла остаться словами.       — Спасибо.       Кайус положил ладонь ей на спину.       — Смотри.       — С тобой.       — Со мной.       Она довольно устроилась рядом с ним у перил, но Кайус почти сразу взял её за руку и повёл к креслам.       — Сядешь здесь.       — Почему?       — Лучший обзор. И не слишком близко к краю.       — Я не выпаду.       — Не проверяем.       — Ты выкупил ложу, чтобы я не упала из неё?       — Я выкупил ложу по многим причинам.       — Назови три.       — Не сейчас.       — Потом?       — Возможно.       Она улыбнулась и села в первое кресло у центра.       Кайус сел рядом.       Не через кресло.       Не официально.       Рядом.       Ирис сразу это заметила и засияла.       — Ты будешь держать меня за руку?       — Если ты перестанешь задавать очевидные вопросы.       Она тут же вложила пальцы в его ладонь.       — Перестаю.       Через две секунды:       — А можно я буду шептать, если мне очень понлавится?       — Тихо.       — Я умею тихо.       Он посмотрел на неё.       — Почти тихо.       — Реалистичнее.       Кайус почти улыбнулся.       Внизу гас свет.       Первый акт Ирис смотрела не мигая.       Балет был о весне, проклятии и девушке, которая каждый рассвет превращала каменный сад в живой. Кайус предполагал, что Аро посчитал бы выбор слишком символичным и стал бы невыносимо улыбаться.       Кайус выбрал не из-за символизма.       Точнее, не только.       Там были танцы.       Много света.       И в афише он увидел фразу о «девушке, возвращающей утро туда, где веками была ночь».       После этого вопрос выбора решился.       Ирис, конечно, ничего этого не знала.       Она смотрела на сцену, как зачарованная.       Иногда пальцы её сжимались в его руке. Иногда она почти подавалась вперёд, когда балерина поднималась на пуанты. Иногда улыбалась так широко, что Кайус переставал слышать музыку.       В какой-то момент танцовщик подхватил балерину и поднял её над головой.       Ирис тихо-тихо выдохнула:       — Вот.       Кайус повернул к ней голову.       — Что?       — Полёт.       Он посмотрел на сцену.       На мужчину, держащего женщину в воздухе.       Потом на Ирис.       — Не начинай.       Она даже не повернулась.       — Я ничего не сказала.       — Сказала глазами.       — Глаза имеют плаво.       — Нет.       Она тихо хихикнула.       — Ты всё ещё левнуешь к поддержкам.       — Я ревную к рукам.       — Даже на сцене?       — Особенно на сцене. Там все смотрят.       — Но он держит её класиво.       — Он держит её слишком долго.       Ирис прикусила губу, чтобы не засмеяться слишком громко.       — Кайус, это балет.       — Я вижу.       — Там так надо.       — Не аргумент.       Она наклонилась ближе к нему, почти касаясь плечом.       — А если ты когда-нибудь поднимешь меня так, я тоже скажу, что ты держишь слишком долго?       Он посмотрел на неё.       Очень медленно.       Ирис мгновенно поняла, что зашла на опасную территорию.       — Художественная пауза? — прошептала она.       — Нет.       — Ой.       — Вот теперь да.       Она спрятала улыбку в его плечо.       Кайус наклонился к её уху:       — Я держал бы тебя столько, сколько захотел бы.       Ирис замерла.       А потом вся стала такой сияюще-смущённой, что иллюзия на её коже дрогнула на долю секунды – не исчезла, нет, но Кайус заметил лёгкий перелив.       Он сжал её руку.       — Осторожно.       — Плости. Ты сказал… очень…       — Смотри балет.       — Злой.       — Ревнивый, ты сказала.       Она улыбнулась.       — Ревнивый и злой.       — Мудро исправила.

***

      В антракте Ирис не хотела выходить из ложи.       Не потому что боялась людей.       Потому что ей нравилось там.       Она ходила по маленькому пространству, рассматривала резьбу на перилах, трогала бархатные спинки кресел, читала программку, которую Кайус купил заранее, хотя «купил» в его случае означало, что театр прислал лучшую печатную версию с поклоном.       — Смотли, — сказала Ирис, подбегая к нему с программкой. — Тут написано про художника по костюмам. Она сама делала эскизы! Можно я потом сделаю маленькую иллюзию этого костюма? Не для подглядывания, плосто сохранить.       — Можно.       — А ещё тут есть история театла. Он был закрыт двадцать лет назад, потом отклылся, потом опять были плоблемы с деньгами, а тепель…       Она остановилась.       Медленно посмотрела на него.       — Кайус.       — Что?       — Ты дал денег не только на потолок.       — Нет.       — На весь театр?       — На реставрацию нескольких частей.       — Нескольких.       — Да.       Ирис прищурилась.       — Насколько нескольких?       — Ирис.       — Ты купил театл?       — Нет.       Пауза.       — Не полностью.       Она издала тихий звук, похожий одновременно на смех и потрясение.       — Кайус!       — Что? Он был в плохом состоянии.       — Ты не можешь покупать все класивые места, которые мне нлавятся!       — Могу.       — Это не аргумент.       — Это факт.       Она закрыла лицо программкой.       — Ты ужасный.       — Ты улыбаешься.       — Потому что это очень… — она выглянула из-за программки, — очень приятно. Но ужасно.       — Привыкай.       — Ты всё влемя так говоришь.       — Потому что ты медленно привыкаешь.       Она подошла ближе, всё ещё держа программку у груди.       — Я не хочу, чтобы ты покупал мне весь мил.       — Я не собирался.       Ирис с облегчением выдохнула.       — Хорошо.       — Только те части, на которые ты смотришь так.       Она замерла.       — Как?       Кайус протянул руку и коснулся её щеки.       — Как будто они возвращают тебе что-то, что не должны были отнимать.       Ирис стала тихой.       Но не грустной.       Скорее переполненной.       — Кайус…       — Что?       — Можно я тебя обниму?       Он приподнял бровь.       — Ты всё ещё спрашиваешь?       Она улыбнулась.       — Иногда. Для класоты.       И тут же обняла.       Крепко, насколько могла, уткнувшись лицом в его грудь прямо посреди выкупленной им ложи, пока за дверью ходили люди, внизу шумел антракт, а за окнами театра был день.       Кайус положил руку ей на затылок.       — Моя маленькая странность.       — Моё.       Ирис замерла.       Просто на этом одном слове.       Потом подняла голову.       Глаза огромные, золотые, счастливые.       — Твоя?       — Да.       — А ты мой?       Кайус посмотрел на неё.       Вопрос был задан без игры.       Совсем.       Наивно, прямо, с тем самым детским, невозможным доверием, которое разоружало сильнее любого дара.       — Да, — сказал он.       Ирис медленно улыбнулась.       — Холошо.       И всё.       Ни клятв.       Ни пышных слов.       Ни свидетелей.       Только выкупленная ложа, дневной театр и её простое «хорошо», после которого Кайус снова понял: если мир когда-нибудь решит, что имеет право отнять это у него, мир ошибётся в последний раз.

***

      Во втором акте Ирис уже почти не пыталась сидеть ровно.       Она то склонялась к перилам, то возвращалась к Кайусу, то шептала ему на ухо какие-то человеческие театральные наблюдения:       — У этой девочки слева очень хорошие стопы.       — Что?       — Балетное. Потом объясню.       Или:       — Смотли, деколация немного кривая, но это мило.       — Декорация.       — Я так и сказала.       Или:       — Если бы у них была я, сад мог бы правда светиться.       — У них нет тебя.       — Это да.       — И не будет.       Она повернулась к нему и улыбнулась:       — Ревнивый даже к театлу?       — К любому, кто «мог бы иметь тебя».       — Театр не живой.       — Тем проще уничтожить.       Ирис зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться слишком громко.       Кайус смотрел на сцену.       Но чувствовал каждое её движение рядом.       Её плечо у своего рукава. Её пальцы в ладони. Её тихие вспышки восторга. То, как она неосознанно придвигается ближе в тёмные моменты сюжета и почти подпрыгивает, когда музыка становится светлой.       Это была не политика.       Не охрана.       Не Вольтури.       Это было хуже.       Лучше.       Она рядом.       И ему было мало.       Даже когда она сидела рядом, держала его за руку, называла своим, он уже знал: будет мало. Потому что вампирская любовь не насыщается присутствием, как жажда кровью. Она только распознаёт источник и требует ближе. Ещё. Всегда.       Кайус больше не собирался делать вид, что с ним иначе.       Когда занавес опустился, зал взорвался аплодисментами.       Ирис вскочила первой.       — Можно?       — Что?       — Хлопать!       — Хлопай.       Она начала аплодировать так радостно, так искренне, что несколько людей из соседних лож повернули головы – не раздражённо, скорее невольно, на свет.       Кайус сразу заметил.       Его взгляд прошёлся по ним.       Люди тут же отвернулись.       Ирис ничего не заметила.       Она сияла сцене, артистам, музыке, потолку, всему театру сразу.       Кайус встал рядом.       Не аплодировал.       Смотрел на неё.       — Кайус! — прошептала она, не переставая хлопать. — Было очень класиво!       — Я вижу.       — Нет, не видишь, ты смотлишь на меня.       — Именно.       Она сбилась.       Посмотрела на него.       И вдруг смутилась сильнее, чем от всего спектакля.       — Ты… ты невозможный.       — Ты уже говорила.       — Буду говорить ещё.       — Привыкай, — сказал он.       Она рассмеялась.       — Нет, это моя фраза тепель.       — Нет.       — Да.       — Ирис.       — Кайус.       В этом обмене было столько счастливой глупости, что Феликс, если бы слышал, наверняка объявил бы их обоих безнадёжными.

***

      Из театра они выходили последними.       Не потому что ждали.       Потому что Кайус не собирался вести её через толпу.       Управляющий снова появился у выхода из отдельного коридора, рассыпаясь в благодарностях, заверениях и обещаниях прислать отчёт о реставрации. Ирис слушала с таким серьёзным видом, будто её назначили маленьким покровителем театра.       Потом вдруг спросила:       — А можно, когда потолок отлеставрируют, я приду посмотреть?       Управляющий просиял.       — Разумеется, синьорина! Для вас театр всегда…       — Закрыт для публики, — сказал Кайус.       Ирис повернулась.       — Кайус.       — Что?       — Иногда можно с публикой.       — Нет.       — Почему?       — Они смотрят.       — Они смотрят спектакль.       — Сегодня несколько смотрели на тебя.       — Потому что ты всех пугал.       — Нет. Потому что ты сияла.       Ирис опять смутилась так сильно, что управляющий, кажется, решил записать это как отдельную форму аристократической беседы и молча отступил.       На улице был всё ещё день.       Солнце коснулось их сразу.       Иллюзия держалась безупречно.       Люди видели только пару – странно красивую, слишком старомодную, слишком притягивающую взгляд. Мужчина в тёмном, от которого хотелось держаться на расстоянии. Маленькая рыжеволосая девушка рядом с ним, сияющая после театра.       Ирис подняла лицо к солнцу.       Кайус смотрел на неё.       — Устала?       — Нет. Счастливая.       — Это не ответ.       — Очень счастливая.       — Лучше.       Она вдруг повернулась к нему и взяла его руку обеими ладонями прямо на улице.       — Спасибо.       — За театр?       — За ложу. За балет. За потолки. За то, что ты не заставил меня делать вид, что мне не хочется хлопать. За то, что пливёл днём. За то, что… — она улыбнулась, — выкупил слишком много места, потому что не хотел чужих рядом.       — Это не благодарность, а обвинение.       — Нежное обвинение.       — Опасный жанр.       Она поднялась на носочки и шепнула:       — Мой очень ревнивый Кайус.       Он замер.       На улице. Среди людей. В солнечной иллюзии.       Она сказала это почти неслышно.       Но ему не нужен был громкий голос.       Мой.       Его взгляд стал таким, что ближайший прохожий резко решил перейти на другую сторону улицы.       Ирис проследила за ним взглядом.       — Ты опять пугаешь людей.       — Ты сказала «мой».       — Потому что ты сказал «мой».       — Повтори.       Она улыбнулась – шалость, нежность, солнце.       — Мой Кайус.       Он наклонился к ней, почти касаясь губами виска.       — Ещё.       — Мой стлашный Кайус.       — Ирис.       — Мой дламатичный Кайус.       — Я могу купить ещё один театр и закрыть тебя там до вечера.       Она тихо рассмеялась.       — Мой.       Одно слово.       И этого хватило.       Кайус поцеловал её руку.       На улице.       Не в ложе. Не в пустой галерее. Не в кабинете с закрытой дверью.       Средь бела дня.       Очень по-старинному.       Очень публично.       Очень собственнически.       Люди могли видеть только красивый жест.       Ирис знала лучше.       Она смотрела на него огромными счастливыми глазами и не отнимала руку.       — Теперь все видели, — прошептала она.       — Да.       — Ты специально?       — Да.       Она засмеялась.       — Невозможный.       — Твой.       Ирис прижалась к его руке плечом и пошла рядом, легко, почти вприпрыжку, хотя вампиры не вприпрыжку ходят по солнечным улицам рядом с древними правителями Вольтури.       И всё же она шла именно так.       А Кайус, который выкупил целую ложу, часть театра и, возможно, будущее нескольких красивых потолков только потому, что она любила красоту, держал её руку и думал, что это только начало.       Ложи.       Галереи.       Театры.       Города.       Дни, в которых ей можно будет идти рядом с ним под солнцем, не прячась, потому что её дар перепишет для людей саму видимость мира.       Пусть смотрят на сцену.       На потолки.       На ложи.       На иллюзии.       Но если посмотрят на неё слишком долго – вспомнят, кому принадлежит место рядом с ней.       Ирис вдруг подняла глаза:       — Кайус?       — Что?       — В следующий раз можно опелу?       — Можно.       — С ложей?       — Разумеется.       Она хихикнула.       — Всей?       Он посмотрел на неё.       — Ирис.       — Я уже знаю. Всей.       — Умница.       Она просияла от этого слова.       — Твой умный маленький цветок, — сказала она и тут же спрятала улыбку в его рукав.       Кайус остановился на полшага.       Мир вокруг продолжал идти.       Люди, солнце, город, день.       А он смотрел на рыжую макушку у своего плеча и понимал, что однажды она окончательно убьёт в нём последние остатки притворной сдержанности.       Но не сегодня.       Сегодня он просто повёл её дальше по дневной улице.       Весь мир вокруг был временно терпим.       Потому что она держала его за руку.