Ирис.Солнце Вольтерры

      Вечером у Ирис снова собрались все.       Это уже происходило так часто, что её комната постепенно переставала быть комнатой одного члена клана и превращалась в странное маленькое гнездо, которое Вольтерра делала вид, что не замечает.       На ковре лежали подушки – настоящие, потому что Феликс однажды заявил, что если Ирис может превратить потолок в звёздное небо, то уж нормальные подушки под его спину ей организовать несложно.       На подоконнике величественно сидел Герцог.       На столе лежали альбомы, старые флешки, блокноты, несколько детских фотографий и раскрытая коробка с какими-то человеческими мелочами: билеты, ленточки, маленькие бумажные браслеты с фестивалей, засушенный лист, который Ирис зачем-то хранила с четырнадцати лет, и три пуговицы, назначение которых она сама уже не помнила, но выбросить не могла, потому что «они же уже так долго со мной, это будет невежливо».       Челси сидела на диване, как королева, которую временно уговорили править с мягкого пледа. Афтон рядом с ней перебирал старые фотографии, очень осторожно, будто человеческая бумага могла обидеться на вампирскую силу.       Деметрий устроился у стены, но не слишком далеко. Так, чтобы видеть дверь, окно, Ирис и то, как Феликс занимает половину ковра.       Феликс, соответственно, занимал половину ковра.       Ирис сидела между ними всеми, почти в центре, в мягком домашнем платье с маленькими вышитыми ромашками на рукавах. Рыжие волосы были распущены и немного спутаны, потому что перед этим она показывала иллюзорный фейерверк в миниатюре, подпрыгнула от собственного удачного эффекта и чуть не врезалась в подушку Феликса.       Теперь она светилась.       Не даром.       Просто собой.       — Так, — сказал Феликс, взяв одну фотографию двумя пальцами. — Что это?       Ирис вытянула шею.       На фото маленькая синеглазая девочка лет семи сидела в траве рядом с грязной картонной коробкой, полной улиток. Лицо у неё было абсолютно счастливое и перепачканное землёй. На футболке крупными буквами было написано что-то яркое и детское, а один рукав был явно мокрым.       Ирис сразу зажала рот руками.       — О нет.       Феликс мгновенно оживился.       — О да.       Челси наклонилась ближе.       — Теперь ты обязана объяснить.       — Это была спасательная опелация, — сказала Ирис с достоинством.       Деметрий поднял бровь.       — Против кого?       — Против детей с младшей глуппы. Они сказали, что улитки мелзкие и их надо собирать в ведло, а потом… ну… — она поморщилась. — Я решила эвакуировать всех улиток.       Феликс посмотрел на коробку.       — Всех?       — Максимально доступное количество.       Афтон тихо усмехнулся.       — Очень официально.       — Я была селёзная! Я нашла коробку, написала на ней «дом свободы», положила листья и перенесла их за огладу.       Деметрий спокойно спросил:       — За ограду приюта?       Ирис на секунду замерла.       — Да.       — Тебе было семь.       — Почти восемь.       — И ты перелезла через ограду с коробкой улиток.       — Не с коробкой. Коробку я плосунула снизу, а сама перелезла.       Феликс закрыл глаза.       — Великолепно.       Челси, не скрывая улыбки, спросила:       — И чем закончилась спасательная операция?       Ирис вздохнула.       — Меня нашли в кустах. Я плакала, потому что одна улитка сбежала от свободы не туда, и я боялась, что она не поймёт, где лес. Воспитательница сказала, что я невозможная.       Феликс пробормотал:       — Женщина была пророком.       Ирис показала ему язык.       — А потом?       — Потом мне запретили подходить к ограде. И к коробкам. И к улиткам. Но улитки были спасены.       Афтон посмотрел на фотографию и мягко сказал:       — Уже тогда.       — Что?       — Ты уже тогда строила маленьким существам новые миры.       Ирис смущённо уткнулась носом в рукав.       — Это звучит красивее, чем было. Я просто была очень глупая и грязная.       Челси тут же провела пальцами по её волосам.       — Грязная, возможно. Глупая – нет. Моё маленькое чудо с коробкой улиток.       Ирис смущённо-счастливо пискнула в рукав.       — Челси-и-и.       Феликс фыркнул.       — Титул оставляем.       Деметрий кивнул.       — Исторически подтверждён.       — Нельзя, — возмутилась Ирис, но смеялась так, что спорить было бесполезно.       Они расспрашивали её всё глубже.       Не как следователи.       Хотя Деметрий временами задавал вопросы с такой точностью, будто составлял карту маленькой человеческой Ирис по годам, привычкам и местам побегов.       Не как врачи.       Хотя Челси запоминала каждую мелочь, от которой у девочки загорались глаза.       А как хищники, нашедшие в мире что-то тёплое и решившие: раз прошлое нельзя забрать себе, его можно хотя бы услышать всё. До последнего смешного кусочка.       — А это? — спросил Афтон, показывая другую фотографию.       На ней Ирис лет десяти стояла на сцене в костюме дерева. Очень серьёзного дерева. На голове у неё была картонная крона, на плечах – коричневая ткань, а в руках – табличка с нарисованным солнцем.       Феликс медленно повернулся к ней.       — Ты была деревом.       Ирис подняла подбородок.       — Главным деревом.       Деметрий чуть склонил голову.       — В пьесе были второстепенные деревья?       — Да. Три куста и пень.       Феликс очень старался не смеяться.       Получалось плохо.       — И что делало главное дерево?       Ирис с торжественным видом ответила:       — Я должна была сказать: «Птицы вернутся, когда весна услышит наши песни». Но я забыла текст и сказала: «Птицы вернутся, когда весна перестанет плитворяться мёрзлой».       Челси прикрыла губы пальцами.       Афтон тихо рассмеялся.       Деметрий сказал:       — Импровизация лучше оригинала.       — Вот! — обрадовалась Ирис. — Я тоже так думала. А воспитательница нет.       — Воспитательницы у тебя часто ошибались, — заключил Феликс.       — Не всегда. Иногда я правда была ужасная.       — Пример.       Ирис тут же оживилась.       — Я однажды налисовала всем детям в спальне усы.       Пауза.       — Всем? — уточнил Деметрий.       — Почти. Двое проснулись.       — И?       — Я сказала, что это ночной праздник котов, и им повезло получить облик избранных.       Феликс медленно лёг на спину и уставился в потолок.       — Я хочу видеть отчёт воспитательницы.       — Его нет!       — Жаль. Это был бы ценный исторический документ.       Челси спросила:       — А тебе самой?       Ирис улыбнулась ещё шире.       — Себе я тоже налисовала. Самые большие. Чтобы не было нечестно.       Афтон с удовольствием произнёс:       — Значит, лидер котов.       Герцог на подоконнике возмутился:       — Незаконное присвоение титула.       Ирис повернулась к нему:       — Ты тогда ещё не существовал.       — Тем более преступление против будущей монархии.       Деметрий сухо сказал:       — Герцог ревнует к усам.       Феликс издал такой громкий смешок, что подушки снова сдвинулись.       Ирис почти легла на Челси от смеха.       Через какое-то время разговор сам собой повернул к воспоминаниям остальных.       Ирис не спрашивала сначала.       Не потому, что ей было неинтересно – наоборот, она вся вибрировала от любопытства, но боялась лезть туда, куда не звали.       Это заметил Афтон.       — Ты хочешь спросить.       Ирис замерла с фотографией в руках.       — Что?       — Про нас.       Она смутилась.       — Я не хочу быть невежливой.       Феликс буркнул:       — С тех пор как ты показала нам видео с четырнадцатилетней собой в ромашках, невежливость стала понятием гибким.       — Феликс!       — Спрашивай, Пиккола.       Ирис посмотрела на каждого по очереди.       — Вы… помните себя людьми?       Тишина стала не тяжёлой, но странной.       Будто комната на мгновение вспомнила, что все они здесь – не просто её близкие, не просто хищники с подушками, шутками и семейными вечерами.       Древние вампиры.       Слишком старые, чтобы человеческая жизнь оставалась чёткой линией.       Челси первой ответила:       — Мало.       Ирис повернулась к ней.       — Совсем мало?       — Обрывки. Цвет ткани. Женский голос. Запах масел для волос. Ощущение солнца на коже – не как сейчас, не распадающееся на искры, а просто тёплое. Лица почти нет. Моего собственного – тем более.       Ирис тихо прошептала:       — Тебе жаль?       Челси задумалась.       — Раньше нет. Я не держалась за человеческую жизнь. Она была короткой, тесной, слабой. После обращения всё стало ярче. Сильнее. Я не оглядывалась.       Она провела пальцами по волосам Ирис.       — А теперь иногда думаю, что было бы любопытно. Не вернуть. Просто посмотреть, как ты смотришь свои видео.       Ирис мягко прижалась к её руке.       — Я могу сделать тебе что-то похожее. Не настоящее, конечно. Но если ты опишешь ткань или голос… я могу налисовать.       Челси улыбнулась.       — Однажды.       — Плавда?       — Правда.       Феликс, к удивлению Ирис, ответил следующим:       — Я почти ничего не помню.       Она повернулась к нему.       Он пожал плечом.       — Фрагменты. Жара. Металл на руках. Пыль. Кто-то кричит на языке, который я уже не использую. И кровь. Но это, скорее, уже после.       — А детство?       Феликс хмыкнул.       — Пиккола, я не уверен, что у меня было детство в том виде, который ты себе представляешь.       Ирис нахмурилась.       — Но ты же не появился сразу большим и глозным.       — Очень жаль. Это было бы удобнее.       Она дотянулась и ткнула его в руку.       — Феликс.       Он посмотрел на её маленький палец на своей коже и вдруг стал чуть мягче.       — Нет. Не помню. Может, не хотел. Может, когда меня обратили, человеческое просто… перестало иметь значение. Я был силой. Телом. Зубами. Новым миром. За старое не держался.       Ирис слушала с огромными глазами.       — Ты не грустишь?       — Нет.       Она недоверчиво прищурилась.       Феликс фыркнул.       — Правда нет. Но мне нравится, что ты помнишь за нас достаточно смешного.       — Например усы?       — Особенно усы.       Деметрий говорил тише:       — У меня есть несколько запахов. Море. Лошади. Мокрая кожа после дождя. Чья-то ладонь на затылке – наверное, отец или старший брат, не знаю. Лица нет. Имени, которым меня звали тогда, тоже нет.       Ирис осторожно спросила:       — Тебя это не пугает? Что имя исчезло?       — Нет. Деметрий – моё имя уже слишком долго. Старое, если и было, осталось кому-то другому.       Ирис опустила взгляд на свои фотографии.       — А мне почему-то важно всё помнить.       Афтон мягко сказал:       — Потому что ты держалась.       Она посмотрела на него.       — За человеческое?       — За себя. Ты не захотела, чтобы обращение забрало у тебя все комнаты внутри.       Ирис задумалась, а потом совсем по-детски спросила:       — А ты? Что помнишь?       Афтон улыбнулся не сразу.       — Дождь. Очень сильный. Каменный двор. Шум воды в бочке. И чей-то смех из соседней комнаты. Не знаю чей. Я даже не уверен, что это важное воспоминание. Но оно осталось.       — Значит, важное, — упрямо сказала Ирис.       — Почему?       — Раз осталось.       Афтон посмотрел на Челси.       — Железная логика.       — Ирисова, — сказала Челси.       Ирис сразу смутилась и прижалась боком к ней.       — Я не знаю, как это – не помнить. Мне даже странно. У меня иногда кажется, что я помню слишком много. Цвет стен, запах дешёвого мыла, кто как смеялся, кто на какой кровати спал, как звали кота, который плиходил к кухне, хотя ему нельзя было…       Феликс оживился:       — Кот?       — Да! Его звали Султан. Не мы назвали, он сам выглядел как Султан. Очень толстый, очень полосатый, с лицом бухгалтела.       Герцог возмутился:       — Бухгалтер не титул.       — Но лицо было именно бухгалтела.       Деметрий спросил:       — Почему ему нельзя было приходить?       — Потому что у одной воспитательницы была аллергия. Но Султан был стлатег. Он плиходил ровно когда её не было. Мы ему носили остатки еды. А однажды он залез в окно и уснул на чистых полотенцах.       Челси уже улыбалась.       — И что сделала воспитательница?       — Закричала. Султан отклыл один глаз, посмотрел на неё, как Гелцог на плохое кино, и снова закрыл.       Герцог с достоинством кивнул.       — Наконец-то достойный представитель вида.       Феликс сказал:       — Я уже люблю Султана.       — Его все любили. Даже воспитательница с аллергией, но тайно. Она называла его «эта полосатая катастрофа» и всё равно оставляла окно плиоткрытым.       Афтон тихо сказал:       — Похоже на то, как некоторые в замке называют тебя катастрофой и оставляют двери открытыми.       Ирис замерла.       Потом улыбнулась.       — Я полосатая?       Феликс смерил её взглядом.       — Нет. Рыжая.       — Рыжая катастрофа?       — Солнечная катастрофа, — сказала Челси и поцеловала её в макушку.       Ирис довольно зажмурилась.       Историй становилось всё больше.       О том, как маленькая Ирис однажды решила, что в приюте слишком серые стены, и ночью нарисовала на одной из них огромную радугу. Не красками – их бы нашли, – а мелками, кусочками старого карандаша, даже чем-то вроде свекольного сока, потому что «цвет должен был победить». Утром её наказали, но фотографию стены всё равно кто-то сделал, а потом новые дети ещё несколько лет называли тот угол «радужным».       О том, как в одиннадцать лет она пыталась организовать хор из детей, которые вообще не умели петь, и назвала его «Голос свободы». Хор продержался три репетиции, потом распался из-за конфликта вокруг печенья.       — Печенье часто рушит великие проекты, — серьёзно сказал Афтон.       — Именно! — обрадовалась Ирис. — Никто не понимал.       О том, как она прятала под подушкой блокнот с первыми песнями, потому что боялась, что их прочитают и засмеют, а потом сама же на празднике выскочила и спела одну перед всем залом, потому что «песня обиделась лежать без дела».       — Твои песни обижаются, — уточнил Деметрий.       — Иногда.       — А иллюзии?       — Чаще.       Феликс сказал:       — Это многое объясняет.       О том, как её прозвище появилось совсем случайно.       Ирис долго мнулась, а потом вдруг сама хихикнула.       — У меня раньше было плозвище.       Феликс тут же сел ровнее.       — Вот.       Деметрий поднял взгляд.       Челси улыбнулась:       — Какое?       Ирис прикрыла лицо волосами.       — Илиска.       Пауза.       — Илиска? — повторил Феликс.       Она кивнула, уже смеясь.       — Ну… на самом деле Ириска. Но я сама говолила «Илиска», потому что «р» тогда совсем не получалось. И все потом так и стали.       Челси тихо, совершенно умилённо:       — Ириска.       Афтон спросил:       — Это сладость?       Ирис тут же оживилась.       — Да! Конфета такая. Сливочно-каламельная. Тянучая. Очень липкая. Она может плилипнуть к зубам и не отпускать.       Феликс медленно улыбнулся.       — Значит, идеальное прозвище.       — Почему?       — Маленькая, сладкая, липнет и не отпускает.       Ирис возмутилась:       — Я не липну!       Все четверо посмотрели на неё.       Она в этот момент сидела под боком у Челси, одной рукой держалась за её рукав, ногой касалась подушки Феликса, а второй рукой теребила край жилета Афтона, потому что минутой раньше рассматривала пуговицу.       Ирис опустила глаза.       — Ладно, может, чуть-чуть.       Феликс расхохотался.       — Пиккола Ириска.       — Нет!       Челси закрыла рот ладонью, но плечи её дрожали.       Афтон улыбался так открыто, как Ирис редко видела.       Герцог басом произнёс:       — Конфета, изменившая геополитику.       Ирис застонала и уткнулась лицом в плечо Челси.       — Я вам больше ничего не лассказ… не расскажу!       Феликс наклонился ближе.       — Расскажешь.       — Нет.       — Ириска.       Она пискнула от смущения и счастья одновременно.       — Нечестно!       Челси гладила её по волосам, совершенно не пытаясь прекратить это безобразие.       — Придётся привыкать, дорогая.       — Вы все ужасные.       — И все твои, — сказал Афтон.       Ирис замерла.       Потом очень медленно выглянула из укрытия.       Глаза у неё были огромные и сияющие.       — Да?       Феликс сразу перестал смеяться.       — Да.       Деметрий кивнул.       Челси улыбнулась.       — Да, моё солнце.       Ирис несколько секунд смотрела на них так, будто ей подарили не прозвище, а ещё один кусочек мира, где её можно было называть смешно, сладко, собственнически – и это не было клеткой. Это было место.       Домашнее.       Липкое.       Сливочно-карамельное.       Её.       — Тогда можно, — прошептала она.       Феликс прищурился.       — Что можно?       Она смущённо улыбнулась.       — Илиска.       Феликс тут же с самым серьёзным видом произнёс:       — Принято, Пиккола Ириска.       Ирис засмеялась и кинула в него подушкой.       Феликс, конечно, мог бы увернуться.       Не увернулся.       Подушка ударила его в грудь и упала на ковёр.       Он посмотрел на неё.       — Нападение на стража Вольтури.       Ирис тут же схватила вторую подушку.       — Самозащита конфеты.       Деметрий тихо сказал:       — Конфета вооружена.       Челси с деланым ужасом прижала руку к груди.       — Что же будет с замком.       Афтон спокойно ответил:       — Он уже сдался.       Ирис, сияющая, растрёпанная, счастливая, замахнулась второй подушкой.       Феликс поднял руки:       — Я сдаюсь.       — Ты? Сдаёшься?       — Перед Ириской – да.       Она замерла.       Потом опустила подушку, улыбаясь так мягко, что даже Феликс на секунду перестал шутить.       — Холошо, — сказала она. — Тогда я вас не съем.       Герцог возмутился:       — Конфеты не едят других. Их едят.       Феликс медленно повернулся к коту.       — Не подсказывай.       Ирис завизжала от смеха, когда Феликс сделал вид, что собирается её схватить, но вместо этого просто придвинул к себе подушку как щит.       В комнате стало шумно, мягко, абсолютно не по-вольтурийски.       И всё-таки именно так теперь выглядела часть Вольтерры.       Древние хищники, не помнящие собственного человеческого детства, сидели на ковре вокруг рыжей девочки, которая помнила улиток, усы, радужные стены, приютского кота Султана, хиппи-песни и конфеты со сливочно-карамельным ароматом.       Они не завидовали.       Не жалели себя.       Они просто слушали и забирали эти воспоминания в круг своих.       Чтобы больше ничего из её света не потерялось.       Чтобы если однажды человеческая жизнь начнёт стираться, как у них, рядом были те, кто скажет:       ты была деревом в картонной кроне;       ты спасала улиток;       ты пела про свободу;       ты рисовала усы;       тебя называли Ириской;       и теперь ты наша.       Ирис будто почувствовала это без слов.       Она устроилась обратно рядом с Челси, но ноги вытянула так, что носком касалась Феликса, а пальцами зацепилась за рукав Афтона.       — Я потом ещё лассказ… расскажу, — сказала она мягким голосом. — Там много глупого.       Деметрий посмотрел на неё.       — Мы любим глупое.       Феликс добавил:       — Особенно если оно твоё.       Ирис закрыла лицо руками.       — Всё. Я окончательно конфета.       Афтон тихо усмехнулся:       — Липкая?       Она выглянула.       — Очень.       Феликс кивнул.       — Мы заметили.       Ирис улыбнулась им всем сразу.       — Тогда я не буду отлипать.       В комнате стало так тихо, что даже Герцог не сказал ничего язвительного.       Челси только прижала её к себе крепче.       Феликс отвернулся к экрану, на котором всё ещё была открыта фотография маленькой Ирис с коробкой улиток.       Деметрий опустил взгляд, будто запоминал фразу.       Афтон мягко коснулся пальцев жены.       Не будет отлипать.       Вот и хорошо.       Потому что в жизни хищников появилась Ириска – солнечная, смешная, нежная, липкая, с золотыми глазами и целой человеческой жизнью, полной маленьких чудес.       И теперь уже никто в этом замке тоже не собирался от неё отлипать.