Ирис.Солнце Вольтерры

      Через месяц Ирис уже приходила в покои Кайуса так, будто это было не нарушение всех мыслимых правил замка, а маленькая привычка.       Сначала – с разрешения.       Потом – с осторожным стуком.       Потом – со стуком уже после того, как дверь открывалась, потому что «так всё лавно вежливее».       А теперь она просто появилась у его порога ночью, босиком, в мягком светлом платье, с распущенными рыжими волосами и маленькой иллюзорной бабочкой на плече. Бабочка лениво шевелила крыльями, то исчезая, то проявляясь снова, будто сама не могла решить, хочет ли быть частью этой сцены.       Кайус услышал её ещё в коридоре.       Узнал по шагам.       По тому, как стражи снаружи мгновенно стали тише, будто сама тишина тоже склонилась перед её правом входить сюда.       Он не поднял глаз от старой книги, лежавшей на столе.       — Войди.       Дверь приоткрылась.       Ирис заглянула внутрь, вся сияющая и немного виноватая.       — Ты знал?       — Конечно.       — А если бы это была не я?       — Тот, кто подошёл бы к моей двери твоими шагами, умер бы особенно медленно.       Она замерла.       Потом тихо хихикнула.       — Это очень мило.       Кайус поднял взгляд.       — Нет.       — Да. По-вашему. По-вольтулийски.       Она вошла и закрыла за собой дверь. Не сразу подошла – сначала огляделась, как всегда. Не потому что боялась. Потому что ей нравились его покои, хотя она каждый раз говорила, что здесь «слишком много тлона даже без тлона».       Тёмный камень. Высокие окна. Тяжёлые шторы, сейчас отдёрнутые, потому что ночь над Вольтеррой была ясной. На столе – книги, карты, письма, нож для конвертов, несколько печатей. На подоконнике – маленькая иллюзорная птичка, которую Ирис «временно» оставила неделю назад и которую Кайус почему-то так и не велел убрать.       Она заметила.       Разумеется.       — Она всё ещё тут, — сказала Ирис радостно.       — Она молчит.       — Потому что воспитанная.       — Потому что я ей приказал.       Ирис повернулась к нему с возмущёнными глазами.       — Ты приказал птичке молчать?       — Да.       — Кайус.       — Она щебетала во время совещания.       — Она волновалась.       — Она отвлекала.       — Она маленькая.       — Именно поэтому жива.       Ирис засмеялась и подошла наконец ближе. Сначала к столу, потом вокруг него, потом прямо к нему – туда, где он сидел в высоком кресле. Она остановилась рядом, положила ладони на край подлокотника и посмотрела снизу вверх.       В глазах у неё были искорки.       Смелые.       Домашние.       Счастливые.       — Я опять соскучилась.       Кайус закрыл книгу.       — Опять?       — Да.       — Мы виделись три часа назад.       — Это было давно.       — Для вампира?       — Для меня.       Он смотрел на неё несколько секунд.       Потом протянул руку и коснулся её подбородка, чуть поднимая лицо.       — Тогда скажи это правильно.       Ирис сразу поняла.       И тут же смутилась.       — Кайус…       — Нет.       Она моргнула.       — Я же сказала по имени.       — Не это.       Он провёл большим пальцем по линии её нижней губы – медленно, внимательно, наблюдая, как она замирает от одного только прикосновения.       — Ты всё ещё иногда говоришь мне «вы», когда пугаешься.       Ирис виновато опустила глаза.       — Это вежливо.       — Это расстояние.       — Не всегда.       — Со мной – всегда.       Она подняла взгляд.       В нём уже не было шалости. Только мягкость и то самое доверие, от которого Кайус иногда хотел сжать пальцы на горле всего мира.       — Я пливыкла. Ты же… правитель. Длевний. Стлашный. И ты иногда смотлишь так, будто стены сами должны извиниться.       — Стены могут продолжать.       Она тихо фыркнула.       — Вот видите...       — Ирис.       — Да?       — Перестань мне выкать.       Она замерла.       Просьба была простой.       Но не маленькой.       В его покоях, ночью, без свидетелей, без трона, без Аро, без Феликса у двери и Челси, готовой превратить любую неловкость в красивый жест, это звучало почти как очередное снятие замка.       Ирис медленно положила свою ладонь поверх его руки.       — Совсем?       — Совсем.       — Даже если я волнуюсь?       — Особенно если волнуешься.       — А если я забуду?       — Напомню.       — Стлашно?       — Настойчиво.       Она улыбнулась.       — Это значит стлашно.       — Это значит, что я хочу слышать от тебя не титул.       Ирис совсем тихо спросила:       — А что?       Кайус поднялся.       Она тут же выпрямилась, но не отступила.       Он оказался над ней – высокий, холодный, мраморный, с алыми глазами, которые в полутьме казались темнее крови. Ирис смотрела на него, запрокинув голову, и у неё на лице не было страха.       Только ожидание.       — Имя, — сказал он. — Моё имя. Как право. Как ты говоришь «мой» и не успеваешь спрятаться.       Она вспыхнула всем лицом, хотя крови для румянца у неё давно не было.       — Кайус…       — Ещё.       Она облизнула губы – нервно, по-человечески, совершенно лишнее движение, которое тут же приковало его взгляд.       — Кайус.       — Лучше.       — Ты невозможный.       — Твой невозможный.       Ирис тихо рассмеялась, но смех сразу стал мягче.       — Мой.       Слово легло между ними, как рука на сердце, которого у них обоих больше не было.       Кайус наклонился и поцеловал её.       Не резко.       Не как тогда, в галерее, когда признание почти сорвалось с него вместе с контролем.       Теперь он знал, что имеет право.       И от этого поцелуй был опаснее.       Ирис подалась к нему сразу, с той доверчивой жадностью, которая всё ещё каждый раз выбивала из него древний стержень. Она ещё не умела целоваться без изумления. Каждый раз будто заново удивлялась, что это можно: тянуться, отвечать, цепляться пальцами за его одежду, тихо выдыхать ему в губы его имя.       — Кайус…       Он отстранился только настолько, чтобы видеть её глаза.       — Вот так.       Она улыбнулась.       — Холошо.       Он провёл пальцами по её волосам, убирая рыжую прядь за ухо.       — Зачем пришла?       — Я сказала. Соскучилась.       — Только?       Ирис чуть отвела взгляд к окну.       — Ещё… хотела сплосить.       — О чём?       Она помолчала.       Потом вдруг села прямо на край его стола – осторожно, почти вызывающе, как будто проверяла, можно ли ей нарушать ещё и это правило. Кайус поднял бровь.       — Челси бы меня убила, если бы увидела, — сообщила Ирис.       — Челси не здесь.       — Поэтому я и села.       — Дерзкая.       — Учусь у плохих людей.       — У своих людей.       Она улыбнулась.       — У своих.       И только после этого спросила:       — Ласскажи мне о себе. О плошлом.       Кайус не ответил сразу.       Слишком простой вопрос.       Слишком человеческий.       И потому сложный.       Ирис смотрела внимательно, но не требовательно. Ноги у неё чуть не доставали до пола, пальцы касались края стола, бабочка на плече исчезла совсем, будто даже она поняла, что сейчас не время махать крыльями.       — Что именно ты хочешь знать? — спросил он.       — Не знаю. Всё, что захочешь. Кем ты был. Что помнишь. Как стал вампилом. Как встретил сеньола Ало и сеньола Маркуса. Любил ли театл. Был ли у тебя хиппи-пелиод.       Кайус посмотрел на неё.       — Нет.       — Жаль.       — Ирис.       — Что? Я должна была уточнить.       Он почти усмехнулся.       Потом подошёл к окну.       Не потому что хотел отдалиться.       Потому что прошлое удобнее было держать там, за стеклом, под ночным городом, а не рядом с её коленями на его столе.       Ирис не спрыгнула. Только повернулась к нему всем корпусом.       — Я помню мало человеческого, — сказал он наконец. — И то, что помню, не похоже на твои истории.       — Там не было улиток?       — Вряд ли они имели значение.       — А что имело?       — Сила. Земля. Имя рода. Кровь. Войны, которые начинались из-за слов и заканчивались так, будто слова были священнее жизней.       Ирис слушала, не перебивая.       Кайус смотрел в окно.       — Мир был меньше. Грязнее. Громче. Люди умирали быстрее, чем успевали понять, что хотят жить. Я рос не для доброты. Меня учили брать, удерживать, не уступать. Слабость тогда не называли травмой или ошибкой судьбы. Её просто использовали.       — Тебя тоже?       Он медленно повернулся.       — Меня пытались.       Ирис не улыбнулась.       — Не получилось?       — Нет.       — Потому что ты уже тогда был стлашный?       — Потому что я быстро понял, что страшным быть выгоднее, чем мёртвым.       Она тихо сказала:       — Это глустно.       — Это давно.       — Это не отменяет.       Кайус смотрел на неё.       Вот в этом была вся Ирис. Она могла услышать про древнюю жестокость, про мир, который ломал людей ещё до обращения, и всё равно не сказать «понятно» или «так было». Она видела там грусть. Даже в нём.       Особенно в нём.       — Я не нуждаюсь в жалости, — сказал он.       — Я знаю. Но могу всё лавно немного жалеть. Внутли. Тихо.       — Ты невозможная.       — Ты уже говорил.       Он отвернулся обратно к окну.       — Обращение я помню лучше. Боль. Жажду. Солнце, которое внезапно перестало быть просто светом и стало разоблачением. Первый человек, которого я убил, умер слишком быстро, чтобы я понял, что сделал. Второй – уже не слишком быстро.       Ирис не вздрогнула.       Но стала тише.       — Ты жалел?       — Нет.       Он сказал правду.       Не приукрашенную.       Ирис приняла её.       Не одобрила. Не отвернулась. Просто услышала.       — А потом?       — Потом были века, в которых я выбрал быть тем, кого боятся. Это удобно. Страх честнее любви. Его проще проверить.       Ирис спрыгнула со стола.       Кайус услышал мягкое касание её босых ступней о камень, но не обернулся.       Она подошла сзади.       Обняла его.       Просто так.       Руки сомкнулись у него на животе, щекой она прижалась к его спине.       — Любовь тоже можно пловерить, — сказала она тихо.       — Как?       — Если ты дламатичный, злой, левнивый, покупаешь театлы, угложаешь письмам, командуешь стенами, а я всё лавно плихожу ночью и говорю, что соскучилась.       Кайус молчал.       Она обняла крепче.       — Плохая пловерка?       — Невыносимая.       — Значит, холошая.       Он накрыл её руки своими.       — Аро нашёл меня, когда я уже был достаточно древним, чтобы считать себя непобедимым, и достаточно молодым, чтобы однажды за это умереть. Он предложил не служить. Союз. Закон вместо хаоса. Власть, которой не нужно каждый раз доказывать себя в крови, потому что сама угроза становится доказательством.       — А ты согласился.       — Да.       — Почему?       — Потому что понял: с ним мир можно не просто брать. Его можно перестроить.       Ирис выглянула из-за его плеча.       — И вы перестроили?       — Да.       — Стало лучше?       Кайус усмехнулся.       — Для нас – безусловно.       Она ткнулась лбом ему в спину.       — Очень каюсовский ответ.       — Правдивый.       — А сеньол Маркус?       — Маркус был другим. Не слабым. Никогда не слабым. Но он видел связи там, где мы видели возможности. Иногда это раздражало. Иногда спасало.       Ирис помолчала.       — Он был счастлив?       Кайус закрыл глаза.       Перед ним на мгновение возник Маркус таким, каким Ирис его не знала: не тенью у окна, не тихим голосом у картины, не древним вампиром, который улыбается редко и будто вспоминает, как это делается. Другой. Живой в вечности. Связанный.       — Да, — сказал Кайус.       — А ты?       Вопрос был тихим.       Слишком тихим.       Он повернулся в её руках.       Ирис не отпустила сразу, только позволила ему развернуться, и теперь стояла почти вплотную, всё ещё обнимая его.       — Нет, — ответил он.       Она подняла глаза.       — Никогда?       — Удовлетворён. Раздражён. Заинтересован. Доволен победой. Развлечён чужой глупостью. Но счастлив – нет.       Ирис смотрела так, будто это слово стало у неё в руках маленьким раненым зверьком.       — А тепель?       Кайус коснулся её лица.       — Ты действительно хочешь, чтобы я сказал?       Она кивнула.       — Да. Очень.       — Теперь я ненавижу каждую минуту, в которой тебя нет рядом.       Ирис замерла.       — Это не совсем ответ.       — Это мой ответ.       — Стлашный.       — Да.       — Но красивый.       — Да.       Она улыбнулась дрожащими губами.       — И счастливый?       Кайус наклонился к ней.       — Когда ты здесь.       Ирис закрыла глаза на секунду.       Так, будто это было слишком много света.       Потом сама поднялась на носочки и поцеловала его.       В этот раз она не отстранилась быстро.       И не спряталась после.       Её руки поднялись к его плечам, потом выше, в волосы, неловко, жадно, будто она давно хотела, но не знала, можно ли. Кайус замер на долю секунды от этого прикосновения – не потому что ему не нравилось. Потому что понравилось слишком.       Она почувствовала.       Сразу.       И, конечно, потянулась снова.       — Ирис, — сказал он ей в губы.       — М?       — Ты понимаешь, что делаешь?       Она отстранилась совсем чуть-чуть.       Глаза у неё были огромные, тёмно-золотые, полные волнения и упрямой нежности.       — Целую тебя.       — Не только.       Она сглотнула.       Потом, очень тихо:       — Я хочу не только.       Кайус стал совершенно неподвижным.       Комната будто исчезла. Остались только её пальцы у него в волосах и фраза, сказанная почти шёпотом, но без отступления.       — Ты понимаешь, что после этого я не стану меньше твоим? — спросил он. — Я не умею быть умеренным, Ирис. Не с тобой.       Она смотрела на него.       Не испуганно.       Сияюще и немного растерянно, как перед высоким обрывом, с которого виден не падение, а полёт.       — А я не хочу меньше.       — Это твой первый раз.       Она кивнула.       — Да.       В слове не было неловкости.       Только правда.       — Вообще первый, — добавила она, будто ему нужно было точное примечание к документу. — И человеческий тоже не было. Я тогда больше лисовала, пела и спасала улиток. А потом стала вампилом, и как-то… не до этого.       Кайус почти рассмеялся бы, если бы внутри не было так остро.       — Ты говоришь о первой близости и улитках в одном предложении.       Ирис смутилась.       — Я волнуюсь.       — Я вижу.       — Но я не передумала.       Он провёл ладонью по её спине, медленно, сверху вниз, чувствуя, как она вся откликается на движение, хотя её тело было таким же холодным и мраморным, как его.       — Если станет страшно…       Она подняла руку и закрыла ему рот пальцами.       — Не говори так, будто я стеклянная.       Его взгляд потемнел.       — Ты сама говорила – маленький мрамор.       — Мламор выдержит.       — Мрамор трескался от моей руки.       — И сросся.       Она убрала пальцы с его губ и положила ладонь ему на щёку.       — Я хочу, Кайус. Не потому что надо. Не потому что ты хочешь. Хотя ты хочешь, да?       Он тихо зарычал.       Низко.       Так, что у неё расширились глаза.       — Да.       Она улыбнулась.       — Холошо. Я тоже. Мне стлашно немного. Но это… сладко стлашно. Как пелед сценой. Или пелед прыжком, когда знаешь, что тебя поймают.       — Я поймаю.       — Знаю.       Он больше не стал отступать.       Подхватил её на руки – легко, без вопроса, потому что она сама тут же обвила его шею и счастливо выдохнула:       — Ой.       — Художественная пауза?       Она спрятала улыбку у него на шее.       — Нет. Просто ой.       Кайус понёс её к спальне.       Не торопясь.       И именно эта неторопливость оказалась для Ирис почти мучительной. Она чувствовала каждое движение его рук, каждую линию мраморного тела под своей ладонью, слышала тишину между ними – не человеческую, тишину дыхания и сердец, а вампирскую, где любое касание звучало громче пульса.       Его спальня была такой же строгой, как он сам: тёмный камень, тяжёлые ткани, широкая постель, больше похожая на место для правителя, который не спит, но имеет право на покой. Ирис, оказавшись на покрывале, вдруг смутилась сильнее.       — Я не знаю, что делать, — призналась она почти шёпотом.       Кайус опустился рядом.       — Знаешь.       — Нет.       — Тянешься. Отвечаешь. Говоришь моё имя. Остальное я заберу.       Она моргнула.       — Забелёшь?       — Да.       — Звучит опасно.       — Так и есть.       — Мне нлавится.       Его контроль треснул ещё на одну линию.       Он поцеловал её снова – глубже, властнее, уже не спрашивая каждое движение, потому что она сама раскрывалась навстречу. Его рука скользнула по её талии, по бедру, сжала ткань платья. Ирис выгнулась к нему, тихо, почти удивлённо выдохнув.       — Кайус…       — Вот так.       — Что?       — Моё имя. Ещё.       Она вся дрожала – вампирское тело не поддавалось человеческой слабости, но чувства всё равно проходили по ней волнами.       — Кайус.       Он снял с неё платье медленно.       Не потому что не мог разорвать.       Мог.       Очень хотел.       Но это был её первый раз, и в этой первой наготе было что-то, к чему даже его хищность отнеслась как к святыне, которую можно присвоить только с благоговением.       Ткань исчезла. Потом его одежда.       Ирис смотрела на него широко раскрытыми глазами, уже без привычного желания спрятаться. Любопытство в ней боролось со смущением и побеждало.       — Ты очень… — она запнулась.       — Что?       — Класивый. Стлашно класивый.       — Страшно?       — Да. Но я уже говорила: мне нлавится.       Он наклонился над ней.       — Ты тоже.       Она сразу улыбнулась.       — Как цветок?       — Как свет, который не должен был выжить в наших стенах.       Ирис замерла.       Потом потянула его к себе обеими руками.       — Тогда не стой далеко.       Он больше не стоял далеко.       Его губы скользнули по её шее, по ключице, ниже – не оставляя следов, хотя зубы сами просились к мрамору. Ирис тихо вскрикнула, когда он коснулся особенно чувствительного места, и тут же зажала рот ладонью, будто испугалась собственного звука.       Кайус перехватил её руку и прижал к покрывалу.       — Нет.       Она смотрела на него сквозь смущение.       — Что?       — Не прячь.       — Это громко.       — Я хочу слышать.       Её глаза вспыхнули.       — Кайус…       — Ещё.       Ирис сдалась не сразу – от смущения, не от нежелания. Но когда он снова поцеловал её шею, когда его ладонь прошла по её боку, когда всё холодное мраморное тело вдруг оказалось способным чувствовать так остро, она не удержала стон.       И Кайус понял, что если бы у него всё ещё было сердце, оно бы в этот момент, возможно, впервые за три тысячелетия ударило.       Она была не хрупкой вещью.       Не ребёнком.       Не тенью травм.       Она была вампиршей, мрамором, даром, светом, желанием – и сейчас вся раскрывалась под ним, доверяя так полно, что его собственничество над ней становилась не цепью, а ответом на её протянутые руки.       Он двигался медленно.       До невозможности медленно для себя.       Каждый раз, когда желание требовало резче, он смотрел ей в глаза и видел: слишком много, слишком новое, но не «нет». Никогда не «нет». Только открытый золотой взгляд, пальцы на его плечах и упрямый шёпот:       — Не останавливайся.       Когда он наконец вошёл в неё, Ирис застыла полностью.       Не от боли – скорее от самого ощущения. От полноты. От невозможности. От того, что граница, которая всю её человеческую и вампирскую жизнь оставалась закрытой дверью, теперь исчезла под ним.       Кайус замер тоже.       Вся его власть, вся древность, вся хищность собрались в одно – не сломать.       Не потому что она стекло.       Потому что она его.       — Ирис.       Она смотрела на него, губы чуть приоткрыты, глаза сияющие и потрясённые.       — Это… очень много.       — Больно?       Она прислушалась к себе.       Покачала головой.       — Нет. Стланно. Сильно. Ты… слишком близко.       — Слишком?       Она обняла его крепче.       — Нет. Просто я не знала, что бывает так близко.       Контроль почти сорвался.       Не от страсти даже.       От этой фразы.       Он наклонился, упёрся лбом в её лоб.       — Теперь знаешь.       — Да.       — Моя?       Ирис закрыла глаза.       Улыбнулась.       — Твоя.       — Скажи полностью.       Она дрогнула от его голоса, от движения, которое последовало за ним, от того, как всё в ней сразу стало острее.       — Я твоя, Кайус.       Он тихо зарычал ей в губы.       Не угрожающе.       Собственнически.       Так, что она вместо страха выгнулась ближе.       После этого медленность стала другой.       Не осторожной, а насыщенной. Каждое движение – как утверждение. Каждое её «Кайус» – как маленькая сдача крепости, которую он всё равно не хотел разрушать. Его руки держали её крепко, но не давили; его губы забирали её звуки, но не заставляли молчать; его тело учило её не теории, не человеческим правилам, а тому, как может выглядеть вампирская близость, когда камень не холоден, потому что горит без тепла.       Ирис сначала терялась.       Потом начала отвечать.       Сначала несмело – пальцами по его спине, губами в угол его рта, коротким движением навстречу. Потом смелее, цепляясь, притягивая, будто вдруг поняла: ей можно не только принимать. Можно хотеть.       И это открытие едва не лишило Кайуса последних остатков разума.       — Ещё, — прошептала она в какой-то момент, сама не понимая, что просит.       — Что?       — Поцелуй.       Он усмехнулся.       Темно.       Довольно.       — Приказываешь?       Ирис, вся распахнутая под ним, вдруг улыбнулась.       — Плошу.       — Просишь?       — Тлебую очень вежливо.       Он поцеловал её так, что она больше не смогла ответить словами.       Потому что всё стало не словами.       Только камень о камень, шелест шёлковой ткани простыни, тихие, сорванные звуки, его имя в её голосе, её волосы на покрывале, его пальцы между её пальцами, его зубы у её плеча – не ломая, не оставляя трещин, только обещая, что однажды и метка будет, если она захочет.       Ирис распалась первой.       Не понимая, что именно происходит, пока волна не прошла через всё тело сразу – внезапная, яркая, почти испуганная. Она вскрикнула, вцепилась в него так крепко, что на его плечах могли бы появиться трещины, если бы она была сильнее, и спрятала лицо у него на шее.       — Кайус… Кай, я…       Он застыл.       Кай.       Не Кайус.       Кай.       Сорвалось в моменте, когда она не думала, не выбирала, не украшала. Просто сказала.       И этого оказалось достаточно, чтобы его собственное наслаждение ударило следом – жёстко, глубоко, почти яростно. Он удержал её под собой, прижал к себе так, будто весь мир пытался отнять, и впервые за всё своё существование позволил имени, которым она только что назвала его, стать не слабостью, а клеймом.       Её клеймом.       Его.       Их.       Потом Ирис долго молчала.       Не потому что пожалела.       Кайус понял бы сразу.       Нет.       Она лежала на боку, прижавшись к нему всем телом, перебирая пальцами по его руке. Волосы спутались, губы были чуть приоткрыты, глаза – огромные, тёмно-золотые, рассеянные по-человечески, хотя сна в ней не было.       Она просто переживала новое состояние мира.       Кайус лежал рядом – древний вампир, правитель, хищник, который за последние несколько часов окончательно потерял возможность притворяться разумным. Его рука лежала на её талии. Не удерживала.       Но и не отпускала.       — Ирис.       — М?       — Смотри на меня.       Она подняла глаза.       Чуть смущённо.       Чуть счастливо.       — Я сказала «Кай», да?       — Да.       — Можно?       Он коснулся её губ.       — Тебе – да.       Она улыбнулась.       — Кай.       Если бы возможно было умереть от звука собственного имени в её голосе, Кайус, возможно, стал бы первым древним вампиром, уничтоженным картавым шёпотом маленькой рыжей иллюзионистки.       — Ещё, — сказал он.       Она тихо засмеялась.       — Кай.       Он притянул её ближе.       — Теперь ты не будешь выкать мне даже случайно.       — Не буду.       — И не будешь звать господином в этих покоях.       — Не буду.       — И в моём кабинете.       Она задумалась.       — А в тлонном зале?       — Там можешь. Если хочешь поиздеваться.       Ирис подняла голову.       — Ты считаешь, что я издеваюсь, когда говорю «господин Кайус»?       — Теперь – да.       Она рассмеялась и уткнулась ему в грудь.       — Тогда иногда буду.       — Дерзкая.       — Твоя.       Он закрыл глаза.       На этот раз не от боли.       От избытка.       Её рука скользнула по его груди, остановилась там, где у человека было бы сердце.       — А ты счастлив сейчас? — спросила она тихо.       Кайус открыл глаза.       Ирис смотрела на него уже без смеха.       — Ты спрашивала это раньше.       — Сплашиваю опять.       Он накрыл её руку своей.       — Да.       Она выдохнула.       — Холошо.       — А ты?       Ирис задумалась серьёзно, как всегда, когда ей задавали большой вопрос.       — Я… не знаю, как это назвать. Счастлива. Но ещё как будто меня стало больше. И меньше тоже. Как будто ты меня забрал, но я не исчезла. Наоболот.       Кайус смотрел на неё.       Потом медленно сказал:       — Потому что я не забрал тебя из тебя. Я забрал тебя к себе.       Она улыбнулась.       — Звучит очень собственнически.       — Так и есть.       — Мне нлавится.       Его взгляд потемнел.       — Осторожно.       — Почему?       — Потому что если ты будешь говорить, что тебе нравится моё собственничество, я забуду, что это был твой первый раз.       Ирис на секунду смутилась.       А потом, к его почти гибельному удивлению, улыбнулась – маленько, шаловливо, уже не так невинно, как утром.       — Не забудь совсем. Но потом… можешь забывать чуть-чуть.       Он зарычал.       Она засмеялась и тут же спряталась у него под подбородком.       — Художественная пауза?       — Нет, Ирис. Это предупреждение.       — Очень класивое.       — Ты неисправима.       — Ты рад?       Он перевернул её на спину одним движением – осторожным, но таким быстрым, что она ахнула, а потом сразу засияла. Наверху, в полумраке его покоев, её волосы разметались по подушке, словно огонь на тёмном камне.       — Я обречён, — сказал он.       Ирис протянула к нему руки.       — Тогда иди сюда, мой обречённый Кай.       На этот раз он действительно забыл быть осторожным чуть-чуть.       Ровно настолько, чтобы она после уже не могла притворяться, что просто пришла поговорить о прошлом.

***

      Позже, когда ночь над Вольтеррой начала светлеть по краям, Ирис всё ещё была в его постели.       Просто лежала, укрывшись тяжёлой тёмной тканью, и рисовала пальцем невидимые круги на его ладони.       — Кай?       — Что?       — Я тепель могу плиходить сюда не только если соскучилась?       Он посмотрел на неё.       — Ты думаешь, после этой ночи мне нужно объяснять правила заново?       Она улыбнулась в ткань.       — Навелное, нет.       — Ты приходишь, когда хочешь.       — Всегда?       — Всегда.       — Даже если я хочу просто посидеть на ковле?       — В моих покоях нет ковра, на котором ты будешь сидеть после этой ночи.       Ирис возмущённо подняла голову.       — Почему?       — Потому что теперь у тебя есть моё место.       — Постель?       — Рядом со мной.       Она замерла.       Потом вся растаяла – лицом, взглядом, улыбкой.       — Это очень… очень класиво.       — Привыкай.       — Я уже.       Он коснулся её волос.       — Хорошо.       Ирис снова легла рядом, ближе, без всякого стеснения прижимаясь к нему холодным мраморным телом, которое теперь знало его иначе.       — Кай?       — М?       — Спасибо, что поймал.       Он понял, что она говорит не только о ночи.       О прыжке.       О театре.       О галерее.       О первом «я хочу».       О всём.       Кайус опустил губы к её виску.       — Я всегда поймаю.       Она тихо, совершенно счастливо сказала:       — Знаю.       За окном Вольтерры начинались людские утра.       В замке вампиры не спали, не просыпались, не нуждались в рассвете.       Но в покоях Кайуса всё равно начался новый день.       Без титулов.       Без «вы».       С Ирис, которая пришла ночью сама – и осталась.