Ирис.Солнце Вольтерры

      Ирис утром не захотела вставать.       Формально, конечно, утро для них ничего не меняло. Вампиры не спали, не просыпались, не нуждались в мягком человеческом переходе из сна в день. Рассвет за тяжёлыми шторами был просто сменой света над Вольтеррой, ещё одним движением мира, который давно не диктовал им правил.       Но Ирис всё равно упрямо назвала это утром.       И ещё упрямее решила, что утро создано для того, чтобы лежать.       — Я не встану, — пробормотала она в его грудь.       Кайус опустил взгляд.       Она лежала на нём почти всем телом, укрытая тёмной тканью, рыжие волосы рассыпались по его груди и плечу, одна прядь щекотала ему ключицу. Ирис лениво водила пальчиком по его коже, рисуя какие-то невидимые линии: круг, спираль, маленькую звезду, потом, кажется, кота, потому что она тихо хихикнула сама себе.       — Тебя никто не поднимает, — сказал он.       — Пока.       — Думаешь, кто-то посмеет войти сюда и потребовать, чтобы ты встала?       Она подумала.       — Челси.       Кайус чуть приподнял бровь.       — Челси?       — Если узнает, что я до сих пор вчелашняя и вся… — она смутилась, но не спряталась, только прижалась щекой к его груди сильнее, — вся такая.       — Такая?       — Кай.       — Ирис.       — Не делай вид, что не понял.       Он провёл рукой по её волосам.       — Челси не войдёт.       — Феликс?       — Тем более.       — Деметли?       — Остановит Феликса.       Она довольно вздохнула.       — Тогда я точно не встану.       Кайус смотрел на неё и думал, что вот это, возможно, и было самым опасным после прошедшей ночи: не её стоны, не её пальцы на его плечах, не первое сорвавшееся «Кай», от которого он почти потерял рассудок.       А это.       Её ленивая доверчивость.       То, как она лежала на нём без страха, без попытки отодвинуться, без привычного «можно?», будто его тело уже стало местом, где ей разрешено не держаться ровно. Будто древний правитель Вольтури был не троном, не угрозой, не законом, а чем-то, на чём его маленькое солнце могло лежать утром и рисовать пальцем бессмысленные спирали.       И он хотел, чтобы так было всегда.       Невыносимо.       Жестоко.       До боли.       — Ты опять думаешь так громко, — сказала Ирис.       — Ты не Эдвард Каллен.       Она фыркнула.       — И слава всем звёздам. Но у тебя всё лицо становится как закрытая дверь с шипами.       — Я лежу.       — Дверь тоже может лежать, если её снять с петель.       Кайус посмотрел на неё.       Ирис подняла голову, золотые глаза блестели смешинками.       — Что?       — Ты сравнила меня с лежащей дверью.       — Очень класивой. Длевней. Уважаемой.       — С шипами.       — Для защиты.       Он коснулся пальцами её подбородка.       — Дерзкая.       Она улыбнулась, уже не пряча радости от этого слова.       — Твоя.       Он притянул её ближе, и Ирис тут же довольно устроилась обратно на его груди, будто именно этого и добивалась.       Некоторое время она молчала.       Водила пальцем по его коже, иногда сбивалась, начинала заново. Потом вдруг спросила:       — Кай?       — М?       — А сколько тебе лет?       Он посмотрел в потолок.       — Много.       Она тихо ущипнула его за бок.       — Это не ответ.       — Почти три тысячи.       Палец на его груди остановился.       Ирис подняла голову.       Глаза снова стали круглыми, как у маленького совёнка.       — Почти тли тысячи?       — Да.       — Тли тысячи лет?       — Да, Ирис.       — Это… — она запнулась, пытаясь уложить это в человеческое воображение, — это очень много.       — Я заметил.       — Нет, ты не так заметил. Для тебя это твоя жизнь, а для меня… — она нахмурилась. — Я даже сто лет пока не могу нолмально пледставить. А тли тысячи – это как если бы весь мил успел стать длугим много лаз. Не одежда или дома. Всё. Языки. Стланы. Боги. Гланицы. Люди. Музыка.       — Да.       — Каково это? Застать смену целой элы? Даже не одной.       Кайус задумался.       Не потому, что не знал ответа.       Потому что ответов было слишком много, и большинство из них не подходили для её ленивого утра.       — Сначала кажется, что мир меняется вокруг тебя, — сказал он наконец. — Потом понимаешь, что меняется не мир, а декорации. Люди всё так же хотят власти, крови, любви, бессмертия, прощения, имени, чужой земли. Они меняют оружие, молитвы, флаги, но не голод.       Ирис слушала очень внимательно.       — Это очень млачно.       — Ты спросила меня, а не Карлайла.       Она тихо засмеялась.       — А красивое было?       Он опустил взгляд на неё.       — Было.       — Что?       — Города, которые строили так, будто они должны спорить с богами. Моря, по которым люди плыли, не зная, вернутся ли. Первые театры, где толпа молчала перед масками. Костры армий ночью. Мрамор, который становился лицами. Музыка в залах, где все давно мертвы, кроме тех, кто её запомнил.       Ирис замерла.       — Ты любишь музыку?       — Терплю.       — Кай.       — Некоторые вещи терплю охотно.       Она улыбнулась.       — Значит, любишь, но очень по-каюсовски.       — Возможно.       Её палец снова задвигался по его груди.       — А когда к вам плишли Феликс и Деметли?       Кайус чуть усмехнулся.       — Конечно, после почти трёх тысяч лет тебя интересуют именно они.       — Они мои, — сказала Ирис просто.       И Кайус, к своему неудовольствию, почувствовал привычный укол ревности – даже сейчас, когда она лежала на нём, после ночи, где назвала себя его. Ревность была глупой, примитивной, древней, как огонь.       И всё равно живой.       Ирис подняла глаза.       — Ты опять левнуешь?       — Да.       Она улыбнулась так нежно, что стало хуже.       — Но они же длугое.       — Я знаю.       — Но всё лавно?       — Всё равно.       — Мой бедный дламатичный Кай.       — Ты слишком смело говоришь это в моей постели.       Она спрятала улыбку у него на груди.       — Потому что ты меня не выгонишь.       Он положил ладонь ей на затылок.       — Нет.       Ирис довольно замолчала на пару секунд, потом мягко напомнила:       — Феликс и Деметли.       — Феликс пришёл давно. Очень давно. Не так давно, как мы, но достаточно, чтобы человеческие королевства, в которых он родился, стали пылью. Он был силой ещё до обращения. Из тех людей, которые входят в комнату – и остальные сразу считают, сколько у них выходов.       — Очень Феликс.       — После обращения это стало хуже. Или лучше, с нашей точки зрения. Он разнёс несколько мелких кланов, прежде чем Аро решил, что такую силу либо нужно уничтожить, либо поставить у нашей двери.       — А Феликс согласился?       — Не сразу.       Ирис оживилась.       — Он длался?       — Конечно.       — С кем?       — Со мной в том числе.       Она резко поднялась на локте.       — Плавда?!       — Да.       — И?       — Я здесь.       — А Феликс тоже здесь!       — Потому что Аро вовремя оценил пользу.       Ирис несколько секунд смотрела на него, потом прыснула.       — Он тебе потом это вспоминал?       — Нет, если хотел сохранить голову.       — Надо сплосить.       — Не надо.       — Очень надо.       — Ирис.       — Ладно. Потом.       Он подозрительно посмотрел на неё.       Она невинно улыбнулась.       — А Деметли?       — Деметрий пришёл позже. Его дар был слишком редким, чтобы оставлять его в чужих руках. Следопыт, который однажды взял след, уже почти не теряет его. Для Вольтури это не просто полезно. Это власть над расстоянием. Над беглецами. Над теми, кто думает, что исчезновение – защита.       Ирис замолчала.       Кайус понял, о ком она подумала.       Об Орестисе.       О себе.       О том, как долго она бежала.       Он провёл пальцами по её волосам.       — Деметрий тогда был не таким, каким ты его знаешь.       — Каким?       — Тише. Холоднее. Ещё меньше интересовался тем, что не было маршрутом или приказом.       — А тепель?       — Теперь он смотрит с тобой детективы и позволяет тебе обнимать его после тренировок.       Ирис сияюще улыбнулась.       — Он холоший.       — Он опасный.       — И холоший.       — Для тебя – да.       — А Челси и Афтон?       Кайус на секунду взглянул к окну. Свет за шторами стал ярче, но в комнате всё ещё держалась мягкая темнота.       — Челси была находкой Аро. Очень ценной. Её дар… не так зрелищен, как твой, не так пугает, как Джейн, не так очевиден, как Деметрий. Но кланы держатся на связях, Ирис. На верности, привязанностях, привычках, зависимостях. Челси умеет видеть эти нити и укреплять нужные.       — Или ослаблять?       — Да.       Ирис задумалась.       — Она никогда не делала это со мной.       — Потому что не может.       — Из-за щита.       — Да.       Она улыбнулась.       — Значит, она любит меня сама.       Кайус посмотрел на неё.       — Да.       Ирис так счастливо уткнулась обратно в его грудь, будто это было лучшее доказательство в мире.       — Я люблю её тоже. Она такая… как мама, только с ножами в улыбке.       — Точное описание.       — А Афтон?       — Он пришёл с ней. Или за ней. В зависимости от того, кого спросить.       Ирис тихо хихикнула.       — Он бы сказал – с ней.       — Челси сказала бы – за ней.       — А правда?       — И то, и другое. У него тоже есть дар, но он тихий. Люди и вампиры слишком легко не замечают его, если он сам этого хочет. Аро ценил Челси больше. Но Афтон остался, потому что Челси осталась. И со временем замок понял: незаметность иногда полезнее громкой силы.       — Он правда очень тихий, — сказала Ирис нежно. — Но когда рядом с Челси, он как будто… держит воздух вокруг неё.       Кайус подумал, что это снова слишком точное определение для девочки, которая ещё недавно спрашивала, почему он ревнует к видео.       — Да.       Она снова стала рисовать пальцем у него на груди.       — А ты не жалеешь?       — О чём?       — Что у тебя нет дала.       Он молчал достаточно долго, чтобы она подняла голову.       — Я не обидно. Просто… у Ало есть. У сеньола Маркуса есть. У Джейн, Алека, Деметли, Челси, Афтона. У меня. А у тебя нет. Тебе не бывает… — она наморщила нос, подбирая слово, — досадно?       Кайус посмотрел на неё.       — Нет.       — Совсем?       — Дар не делает вампира великим.       — Но помогает.       — Помогает. Иногда портит. Иногда заставляет других видеть в тебе инструмент раньше, чем личность.       Ирис тихо сказала:       — Как у меня.       Он коснулся её подбородка.       — Как у тебя. Именно поэтому ты должна помнить: твоя ценность для нас не заканчивается на даре.       Она улыбнулась мягко.       — Я знаю.       — Знаешь?       — Да. Потому что если бы только дал, ты бы не покупал театл из-за потолка.       Он усмехнулся.       — Логично.       — Я учусь у Деметли.       — Опасно.       Она снова легла ему на грудь.       — А ты без дара всё лавно страшнее многих с дарами.       — Разумеется.       — Скромно.       — Правдиво.       — Но никогда не хотелось? Например читать мысли, как сеньол Ало? Или видеть связи? Или делать больно взглядом?       — Нет. Я предпочитаю, чтобы боль, которую я причиняю, была моей рукой, моим решением и моей ответственностью.       Ирис замолчала.       Потом тихо:       — Это очень ты.       Он провёл пальцами по её спине.       — А ты? Хотела бы другой дар?       — Нет.       — Даже такой, который мог бы защитить тебя лучше?       Она задумалась.       — Иногда. Когда вы все волнуетесь. Но если бы у меня не было иллюзий, я бы не умела делать небо в зале. Или калтину для сеньола Маркуса. Или птичку для шпионажа. Или смешного Гелцога. Или маленькую пчелу с колоной.       — Короной.       — Я так и сказала.       — Ты сказала «колоной».       — Может, пчела любила архитектулу.       Кайус тихо усмехнулся.       Ирис довольно замерла, будто поймала редкое явление.       — Ты смеёшься.       — Нет.       — Почти.       — Опасное обвинение.       — Я запомню.       Она немного помолчала.       А потом её пальчик на его груди замедлился.       Кайус почувствовал, как изменилось её настроение, ещё до вопроса. Она стала тише. Осторожнее. Не испуганной – но такой, будто подошла к двери, за которой может быть чужая боль.       — Кай?       — Да.       — А почему сеньол Маркус такой?       Он не ответил сразу.       Ирис тут же подняла голову.       — Не надо, если нельзя.       — Можно.       — Но больно?       — Да.       Она прикусила губу.       — Тогда можно не…       — Ты спросила не из любопытства к сплетне.       — Нет. Я просто… он иногда смотрит так, будто его здесь только часть. А другая где-то очень далеко. И когда я говорю челез калтину, он становится чуть ближе. Ненадолго. Я не понимаю почему, но хочу понимать. Чтобы не сделать больно.       Кайус смотрел на неё.       Вот поэтому ей рассказывали.       Не потому, что она имела право на все тайны Вольтури. Не потому, что была его. Не потому, что однажды всё равно узнала бы.       А потому, что она спрашивала так.       — У Маркуса была пара, — сказал он.       Ирис замерла.       — Была?       — Дидим. Сестра Аро.       Её глаза сразу стали мягче.       — Сестра сеньола Ало?       — Да. Она была… светлой.       Ирис почти улыбнулась от неожиданности.       — В Вольтули?       — Тогда Вольтури были не такими, как сейчас. И даже сейчас в замке есть свет.       Он посмотрел на неё.       Ирис смутилась, но не отвела глаз.       — Что с ней случилось?       Кайус стал холоднее.       Не к ней.       К прошлому.       — Румыны.       Ирис перестала двигаться совсем.       — Они её убили?       — Да.       — Во время войны?       — Во время одного из ударов, который должен был ослабить нас. Они знали, что она важна. Возможно, не понимали насколько. Или понимали слишком хорошо.       Ирис легла обратно, но теперь уже не лениво. Осторожно. Как будто хотела быть ближе, когда слышит страшное.       — Она была парой сеньола Маркуса.       — Да.       — И сестрой сеньола Ало.       — Да.       — Значит, они оба…       — Да.       Кайус видел это слишком ясно, хотя прошло столько веков, что человеческие цивилизации успели бы забыть не только имена, но и форму горя.       Аро, впервые по-настоящему без слов. Не красивый, не сладкий, не играющий. Просто брат, которому принесли пепел сестры.       Маркус – не кричащий. Нет. Крики были бы проще.       Маркус тогда смотрел так, будто связь, которую он видел всегда, оборвали не перед ним, а внутри него. И всё, что осталось после, было не жизнью, а невозможностью умереть.       — Дидим обладала даром, — сказал Кайус. — Она приносила счастье. Не иллюзию. Не принуждение. Рядом с ней становилось легче быть живым. Даже нам.       Ирис тихо выдохнула.       — Как солнце.       Кайус не ответил.       Она поняла сама и чуть сильнее прижалась к нему.       — А сеньол Ало… он тоже тоскует?       — Да. По-своему.       — А Маркус?       — Маркус потерял не только любимую. Пара для вампира – не человеческая любовь, которую можно пережить, закрыть, однажды заменить. Это ось. Связь. Когда её вырывают, ты остаёшься, но мир больше не держится на месте.       Ирис долго молчала.       Потом прошептала:       — Поэтому он такой.       — Да.       — Он не просто грустный.       — Нет.       — Он… после.       Кайус посмотрел на неё.       — Да. После.       Она сжала пальцы на его груди.       — Но он всё ещё здесь.       — Аро не отпустил бы его. Я тоже.       — Потому что он ваш брат.       — Да.       Ирис молчала, но Кайус чувствовал, как она думает. Как пытается собрать это в человеческую форму, где смерть любимого – трагедия, но жизнь продолжается, люди плачут, стареют, иногда снова любят, иногда нет, но мир всё равно тянет их дальше.       Она не понимала.       Не до конца.       Не могла ещё.       Для неё «навсегда» всё ещё было красивым словом, не бездной.       — Кай?       — Что?       — Если бы… — она запнулась.       Он сразу напрягся.       — Осторожно.       Она подняла глаза.       — Я не буду говорить плохо. Просто… если вампил теряет пару, он всегда становится как сеньол Маркус?       Кайус молчал.       Ирис смотрела на него доверчиво, серьёзно, с человеческой попыткой понять нечеловеческий масштаб.       — Нет, — сказал он наконец. — Не всегда.       Она чуть выдохнула.       — Значит, можно иначе?       — Можно хуже.       Ирис замерла.       Он провёл пальцами по её волосам, но не смягчил ответ.       — Некоторые сгорают сами. Некоторые идут просить нас. Некоторые ищут смерть в бою. Некоторые уничтожают всё вокруг, пока их не уничтожают в ответ. Некоторые остаются, как Маркус, потому что те, кто рядом, не позволяют им уйти. Но они уже не те.       Ирис смотрела на него.       Очень тихо спросила:       — А ты?       Кайус почувствовал, как в нём что-то стало абсолютно неподвижным.       — Что я?       Она сглотнула.       — Если бы потерял пару.       Он поднял её лицо к себе.       — Ты спрашиваешь не то.       — А что надо?       — Не «если бы потерял пару». А «если бы потерял тебя».       Ирис замерла под его рукой.       Она всё ещё не понимала.       Он видел.       Видел это в её глазах: она знала, что он любит, что ревнует, что страшен в защите. Знала, что принадлежит ему и что он принадлежит ей. Но какая-то часть её всё ещё думала по-человечески: смерть как боль, как ужас, как горе, после которого кто-то однажды всё равно продолжает.       Она не понимала, что её смерть не оставила бы Кайусу «после».       Не в том смысле.       — Кай…       — Если тебя не станет, — сказал он тихо, — мир перестанет быть местом, которое я намерен сохранять.       Она побледнела бы, если бы могла.       — Это очень страшно.       — Да.       — Ты не должен…       — Не говори мне, что я должен чувствовать.       Она сразу замолчала.       Не обиженно. Поражённо.       Кайус смягчил пальцы на её лице, но не взгляд.       — Я не Маркус. Я не стану сидеть у окна и ждать, пока вечность закончится сама. Я не Аро, который превратит горе в новые планы и будет улыбаться, пока внутри пусто. Если тебя отнимут, Ирис, я не знаю, сколько останется от мира, прежде чем кто-то остановит меня.       Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.       — Но… я же…       — Что?       — Я просто я.       В тишине эта фраза прозвучала почти невыносимо.       Кайус медленно перевернул её под себя, нависая над ней, удерживая взглядом, телом, всем своим древним страшным существом.       — Нет.       Она затихла.       — Ты не «просто ты». Не для меня.       Ирис подняла руки и очень осторожно коснулась его лица.       — Я не хотела сделать больно.       — Знаю.       — Я правда не понимаю до конца.       — Знаю.       — Но хочу.       Его ярость – не на неё, на саму мысль – чуть отступила.       Ирис провела большим пальцем по его скуле.       — Я буду стараться понять. Не человечески. По-настоящему. Только… не злись, если я иногда спрашиваю глупо.       — Я буду злиться.       Она тихо улыбнулась.       — Но не уйдёшь.       — Нет.       — И не перестанешь объяснять?       Он наклонился ниже.       — Нет.       Она обняла его за шею.       — Тогда объясняй долго. У нас же есть… вечность?       Кайус смотрел на неё.       Её голос дрогнул на последнем слове – не от страха, а от попытки произнести его всерьёз.       Вечность.       Не как красивая идея.       Как обещание.       Он опустился к ней и поцеловал медленно. Не для желания, хотя желание всегда было рядом теперь. Для печати. Для тишины. Для того, чтобы она почувствовала: вот так выглядит ответ, когда слов недостаточно.       — Да, — сказал он у её губ. — У нас есть вечность.       Ирис закрыла глаза.       — Холошо.       Потом, уже совсем тихо, почти в его кожу:       — Я не буду исчезать, Кай.       Его рука легла на её волосы.       — Нет. Не будешь.       За шторами утро окончательно поднялось над Вольтеррой.       Где-то в замке Аро, возможно, уже читал письма. Маркус, возможно, стоял перед картиной с лунным морем. Челси, возможно, выбирала платье для Ирис на день, ещё не зная, что девочка не собирается скоро вставать. Феликс и Деметрий, несомненно, уже знали, где она, и делали вид, что не знают подробностей.       А Ирис всё ещё лежала с Каем, водила пальцами по его плечу и училась понимать, что для вампира «навсегда» – не красивая строка из песни.       Это клятва.       Ось.       И если её вырвать – рушится весь мир.       Она ещё не понимала до конца.       Но теперь хотя бы знала, куда смотреть.