Ирис.Солнце Вольтерры

      За второй год Вольтерра привыкла к невозможному.       Не полностью – Вольтури не были существами, которые легко признавали перемены. Они могли веками сохранять один и тот же порядок, одни и те же маршруты, одни и те же взгляды в тронном зале, одни и те же способы заставить мир склониться.       Но Ирис была не переменой.       Она была мягким, упрямым, рыжим вторжением света, которое сначала казалось странностью, потом ценностью, потом проблемой безопасности, потом частью клана, а потом – настолько естественной частью замка, что её отсутствие начинало ощущаться неправильным даже теми, кто никогда в жизни не признался бы в подобном вслух.       Корин однажды назвала это «гравитацией Ирис».       А потом, увидев, как Ирис сидит на ковре в малой гостиной между Феликсом, Деметрием, Челси и Афтоном, слушает их спор о том, можно ли считать человеческую комедию стратегическим материалом для изучения эпохи, и одновременно рисует на полях блокнота маленького дракона в парике, Корин лениво сказала:       — А, понятно. Квартет снова при своём солнце.       Ирис тогда подняла голову.       — Квалтет?       Корин усмехнулась.       — Ну да. Твой квартет. Две стены, одна королева нитей и один тихий убийца, который делает вид, что просто муж королевы нитей.       Афтон мягко поднял бровь.       — Я бы оспорил формулировку.       Челси улыбнулась так, что в комнате стало чуть холоднее.       — А я нет.       Феликс довольно сказал:       — Мне нравится «стена».       Деметрий сухо добавил:       — Потому что это единственное слово из четырёх, которое тебе не пришлось уточнять.       Ирис рассмеялась, уткнулась носом в плечо Челси и прошептала:       — Мой квалтет.       С тех пор так и осталось.       Не официально, конечно.       В Вольтерре многое становилось настоящим задолго до того, как становилось официальным.       Ирис проводила с ними много свободного времени.       Иногда – почти всё.       Если Кай не забирал её к себе.       А Кай забирал часто.       С Каем всё стало одновременно проще и опаснее.       Проще – потому что Ирис больше не путалась в титуле. Не называла его «господин» в его покоях, не пряталась за вежливым «вы», не стояла у двери, ожидая, пока её позовут. Она приходила сама. В кабинет, в галерею, в покои, в тот внутренний двор, где он иногда тренировался один.       — Кай? — звучало у двери.       И он, ещё до того как отвечал, уже знал: мир временно возвращён в правильное положение.       Опаснее – потому что теперь отсутствие Ирис стало не раздражением, а прямой атакой на его терпение.       Если она была слишком долго с Аро в библиотеке, Кайус начинал ненавидеть библиотеку.       Если Маркус задерживал её через картину, Кайус ненавидел картину.       Если Феликс слишком громко смешил её в коридоре, Кайус ненавидел Феликса ровно до того момента, как вспоминал, что Ирис любит его как брата, и это ничего не забирает.       Потом всё равно ненавидел немного. Для порядка.       Ирис это знала.       И, хуже того, иногда дразнила.       — Ты опять левнуешь к книжке? — спрашивала она, сидя у него на столе и болтая ногой.       — Книга лежала у тебя на коленях.       — Книги так делают.       — Не в моём кабинете.       — Она была очень приличная.       — Тем более.       Ирис смеялась, сгибалась почти пополам, потом сползала со стола прямо к нему на колени, обнимала за шею и шептала:       — Мой бедный Кай. Я всё лавно плихожу к тебе.       Это не помогало.       Это уничтожало.       Кайус каждый раз сжимал её у себя так, будто она могла раствориться прямо от смеха, и говорил в волосы:       — Ненавижу каждую минуту, в которой тебя нет рядом.       Ирис теперь уже понимала лучше.       Не до конца.       Но лучше.       Она больше не отвечала на это человеческим: «Но я же ненадолго». Она прижималась ближе, иногда касалась губами его шеи и очень тихо говорила:       — Я здесь, Кай.       И этого ему хватало.       На несколько минут.       Потом снова становилось мало.       С «квартетом» Ирис была другой.       Мягче, легче, рассыпчатее, как солнечный блик на воде.       У Феликса она могла виснуть на руке, даже не пытаясь достать выше локтя, и требовать:       — Подблосишь?       — До потолка?       — Нет!       — До половины потолка?       — Феликс!       — Пиккола Илиска, ты плохо ведёшь переговоры.       — Ты плохо ведёшь меня в воздухе!       — Клевета. Я идеально веду тебя в воздухе.       И он подбрасывал её – аккуратнее, чем делал бы с кем угодно в мире. Для другого наблюдателя это всё равно выглядело бы так, будто огромный древний вампир играючи запускает маленькую рыжую девочку к потолку, но Вольтури уже знали: Феликс в эти моменты осторожнее ювелира.       Ирис смеялась на взлёте.       Каждый раз.       Не как в человеческом видео. Не так, как с тем парнем из прошлого. Теперь в этом смехе не было старой беззаботности, но было другое – абсолютная уверенность, что её поймают.       Феликс ловил.       Всегда.       Деметрий смотрел на это с лицом, на котором было написано: «неодобрение», а в глазах – «ещё раз, но ниже, иначе я вмешаюсь».       — Деметли, — звала Ирис, когда Феликс ставил её на пол. — Ты тоже?       — Нет.       — Почему?       — Потому что я не участвую в бессмысленных полётах.       — Это не бессмысленно. Это ладость.       — Я участвую в полезных передвижениях.       — Тогда переноси меня полезно.       Деметрий смотрел на неё несколько секунд.       Потом молча подхватывал на руки и переносил с одного края комнаты на другой.       Ирис счастливо хихикала.       — Очень полезно.       — Исключительно.       Челси однажды, наблюдая за этим, сказала:       — Вы понимаете, что она вас дрессирует?       Феликс возмутился:       — Нет.       Деметрий ответил одновременно:       — Да.       Афтон, не поднимая глаз от книги, добавил:       — И весьма успешно.       Ирис, сидя на коленях у Челси и играя с её браслетом, очень серьёзно сказала:       — Это не д-лес… десс… не это. Это семейные тладиции.       Челси поцеловала её в макушку.       — Конечно, моё солнце.       Челси за этот год окончательно перестала делать вид, что Ирис просто подопечная.       Она всё ещё оставалась Челси: опасной, красивой, с улыбкой, способной развязать чужую привязанность так же легко, как ленту на платье. Но с Ирис в её движениях появилось то, чего не было ни с кем другим.       Челси поправляла ей ворот – не потому, что ворот был кривой, а потому что ей нравилось касаться.       Выбирала платья – не потому, что Ирис без неё оделась бы плохо, а потому что «моё сокровище не выйдет в коридор в этом домашнем ужасе, даже если он милый».       Заплетала ей волосы перед чтением, перед тренировками, перед походом к Маркусу через картину, каждое утро.       Ирис позволяла.       Больше того – тянулась сама.       — Челси, — могла она позвать, появляясь в дверях кабинета. — У меня волосы нелвные.       — Нервные?       — Да. Они не хотят лежать класиво.       — Иди сюда.       Ирис тут же бежала.       Садилась на пол у дивана, спиной к Челси, и довольно затихала, когда пальцы проходили по рыжим прядям.       Афтон в такие моменты смотрел на них так тихо, что Ирис однажды спросила:       — Афтон, тебе скучно?       Он улыбнулся.       — Нет, Илиска. Мне спокойно.       Она вспыхнула от прозвища и спрятала лицо в рукав.       — Вы тоже начали.       — Разумеется. Я же часть квартета.       Феликс, услышав это позже, заявил, что Афтон наконец признал официальную структуру.       Деметрий предложил составить устав.       Ирис сказала, что в уставе обязательно должно быть «обниматься можно без пледвалительного лазлешения, если все свои».       Челси сказала:       — Принято.       Феликс сказал:       — Подписываю.       Деметрий сказал:       — С оговорками.       Афтон сказал:       — Оговорки отклонены.       Ирис сияла так, что устав на этом был признан действительным.       С Джейн и Алеком тренировки стали регулярными.       Ирис всё ещё не была бойцом.       Никто в здравом уме не стал бы выпускать её одну против сильного вампира и рассчитывать на победу. Но за год она научилась тому, чему не мог научить её Феликс: быть маленькой правильно.       Джейн говорила это почти с раздражением:       — Ниже, Искра. Ты опять оставляешь плечо.       — Оно моё, я имею плаво его оставлять.       — Враг тоже решит, что имеет.       — Фу. Забрала плечо.       Алек учил её тишине между движениями.       — Ты предупреждаешь телом.       — Чем?       — Всем.       — Это обидно.       — Это поправимо.       Джейн учила её пользоваться тем, что противник думает о размере.       — Если он уверен, что ты убежишь назад, иди под руку.       — Там стлашно.       — Именно поэтому он не ждёт.       — Вы все учите очень ужасные вещи.       — Мы Вольтури.       — Я уже знаю!       Иногда Ирис получалось.       Редко.       Но достаточно, чтобы Феликс, наблюдавший со стороны, однажды гордо сказал:       — Вот теперь если кто-то попытается её поймать, она хотя бы оскорбит его перед смертью.       Ирис бросила в него полотенцем.       Джейн посмотрела на полотенце, потом на Ирис.       — Хорошая реакция.       Ирис просияла.       — Плавда?       — Не на врага. На Феликса – да.       Алек усмехнулся.       Ирис за год научилась не бояться Джейн.       Точнее – бояться правильно. С уважением к опасности, но без зажатости. Она могла подойти после тренировки, остановиться рядом и спросить:       — Можно?       Джейн закатывала глаза.       — Быстро.       Ирис обнимала её.       Каждый раз Джейн стояла неподвижно первые две секунды. Потом одна ладонь всё-таки ложилась Ирис на спину.       Алек уже не делал вид, что это не забавно.       Однажды Джейн сказала ему:       — Если ухмыльнёшься, я применю дар.       Алек ответил:       — На Ирис не сработает.       — На тебе сработает.       — Тогда я серьёзен.       Ирис, всё ещё обнимая Джейн, хихикнула ей в плечо.       — Вы очень милые.       Джейн холодно сказала:       — Ещё одно слово, и тренировка будет длиннее.       — Молчу.       — Не умеешь.       — Но сталаюсь.       С Хайди Ирис неожиданно сошлась на моде.       Не сразу.       Хайди сначала смотрела на неё как на очередное чудо Аро – красивое, полезное, окружённое слишком большим количеством охраны. Потом однажды услышала, как Ирис в коридоре спорит с Челси, что «человеческая мода не становится хуже только потому, что ей меньше ста лет», и остановилась.       — Повтори, bambina.       Ирис повернулась.       — Я сказала, что клоссовки могут быть частью образа.       Челси закрыла глаза.       — Не при Хайди.       Хайди медленно улыбнулась.       — Нет, cara, продолжай.       Ирис продолжила.       Через десять минут они уже обсуждали, почему люди в двадцать первом веке одновременно потеряли вкус и обрели интересные ткани. Через двадцать – спорили о том, можно ли сочетать старинные силуэты с современными материалами. Через час Хайди притащила три каталога, две старые фотографии, одну коробку перчаток и сказала:       — Ты странная, piccola illusionista. Но не безнадёжная.       Ирис потом прибежала к Челси сияющая.       — Хайди сказала, что я не безнадёжная!       Челси посмотрела на неё с ужасом и гордостью.       — Дорогая, в её устах это почти предложение дружбы.       Хайди иногда брала Ирис с собой в свои «человеческие» обсуждения – не на охоту, нет, к этому Кайус отнёсся бы как к объявлению войны, – но в вопросы платьев, тканей, витрин, человеческих манер, современных брендов и того, почему люди готовы платить за вещи, которые выглядят как «ошибка портного после землетрясения».       Ирис спорила.       Живо.       С горящими глазами.       — Это самовылажение!       — Это безобразие, cara.       — Иногда безобразие тоже класивое.       — Это сказала девочка, которая подарила Феликсу дракона в боевом шлеме. Я учту источник.       — Длакон был великолепен!       — Разумеется. Именно поэтому я молчу о нём целых два раза в неделю.       Аро забирал Ирис в библиотеку.       Не так, как Кайус – собственнически, почти хищно. И не так, как Челси – по-домашнему, с лентами и волосами.       Аро делал это как коллекционер, который знает: сокровище нельзя просто поставить под стекло. С ним нужно разговаривать, слушать, удивлять, иногда позволять ему думать, что оно свободно выбирает полку.       Ирис прекрасно знала, что Аро опасен.       Она не была глупой.       Наивной – да. Доброй – до невозможности. Но не слепой.       И всё равно рядом с ним ей было интересно.       Аро мог часами говорить с ней об искусстве, о старых языках, о забытых поэтах, о картинах, которые Ирис знала только по репродукциям, а он видел, когда краска ещё пахла свежо. И ей нравилось, как он вставлял итальянские слова так естественно, будто сам язык был шёлковой лентой в его пальцах.       — Mia cara, ты слишком быстро сочувствуешь художнику и слишком медленно – заказчику.       — Потому что художник плакал над небом, а заказчик сказал «сделайте синее подоложе».       — Подороже, tesoro.       — Я так и сказала.       — Naturalmente.       Ирис прищуривалась.       — Вы смеётесь надо мной, сеньол Ало?       — Восхищаюсь, bellissima. Это совсем другое.       — У вас это звучит одинаково.       — Тогда ты уже очень хорошо меня понимаешь.       Она фыркала, но оставалась.       Иногда показывала ему маленькие иллюзорные реконструкции старых полотен. Иногда Аро просил оживить сцену из книги, которую читал ей вслух, и Ирис строила над столом миниатюрный мир: корабль, бурю, город, маленькие фигуры под дождём.       — Magnifico, — говорил Аро тихо, и в его глазах вспыхивал тот самый восторг, который однажды, в первый день, заставил его сказать братьям, что девочку нужно удержать любой ценой.       Только теперь в этом восторге было большее.       Не меньше жадности.       Нет.       Аро не перестал быть Аро.       Но Ирис уже была не просто бриллиантом сокровищницы.       Она была тем, кто иногда приносил в библиотеку крошечные бумажные закладки с криво нарисованными котами и говорил:       — Это вам. Чтобы книги не скучали.       Аро принимал их так, будто ему вручили дипломатическую реликвию.       — Grazie, mia cara.       — Не смейтесь.       — Никогда.       — Сеньол Ало.       — Почти никогда.       С Маркусом Ирис говорила регулярно.       Через картину.       Сначала – раз в несколько дней. Потом чаще. Потом это стало почти ритуалом: если в замке всё было спокойно, вечером в комнате Маркуса тихо стучали по раме.       Ирис отзывалась.       Девушка на оживлённом лунном берегу поворачивалась, шла к краю полотна и выходила из него – не настоящая, но связанная с настоящей Ирис в этот момент. Смотрела её глазами, говорила её голосом, иногда приносила с собой иллюзорный шум моря.       — Доблый вечел, сеньол Маркус.       — Добрый вечер, Ирис.       Она всё ещё обращалась к нему на вы.       Не из страха.       Из нежности к расстоянию, которое Маркус сам выбирал. С Каем это расстояние стало бы стеной. С Маркусом – было частью уважения.       Они говорили обо всём.       О картинах.       О книгах.       О том, почему люди так упрямо пишут стихи о море, даже живя далеко от него.       О Дидим – иногда, очень осторожно, когда Маркус сам касался имени.       О том, что Ирис снова подралась с Джейн и «почти не улетела в стену».       О том, что Аро назвал её новую иллюзорную сцену magnifico, а потом попытался оставить себе все три варианта.       О том, что Кай опять выкупил слишком много пространства «потому что люди смотрят».       Маркус слушал.       Иногда отвечал одним словом.       Иногда – целой фразой, что в первый месяц общения с Ирис считалось бы почти чудом.       Она не пыталась «лечить» его. Не говорила, что нужно жить дальше. Не вытаскивала его силой из тишины.       Она просто приносила туда звук.       Шум моря.       Смешную историю.       Свет луны на воде.       Собственное любопытство.       — Сеньол Маркус, а правда, что раньше синий пигмент был дороже золота?       — Иногда.       — Тогда если бы я была художницей тогда, я бы плакала.       — Ты и сейчас плачешь без слёз из-за любой краски, которую считаешь недостаточно честной.       — Это не то же самое.       — Конечно.       Ирис замирала.       — Вы шутите.       Маркус смотрел на неё.       И уголок его губ едва заметно поднимался.       — Возможно.       В первый раз, когда это случилось, Ирис потом три часа сияла так, что Феликс спросил, не взорвалось ли в ней что-нибудь.       Челси сказала:       — Она вытащила улыбку из Маркуса.       Феликс присвистнул.       Деметрий сухо сказал:       — Значит, теперь точно усилят охрану.       — Почему? — спросила Ирис.       — Потому что если ты умеешь такое, тебя нельзя выпускать из замка вообще.       — Деметли!       Но он был не совсем неправ.       Аро тоже заметил.       Кайус – тем более.       Маркус всё чаще смотрел на Ирис не сквозь мир, а на неё. Иногда, когда она через картину показывала ему маленький новый пейзаж или рассказывала, как придворная пчела получила «официальную должность хранительницы цветка», в его лице появлялось что-то живое.       Не счастье.       Нет.       Но отзвук.       И для Вольтури это было почти событием исторического масштаба.       Аро однажды остановился у двери брата, услышав изнутри тихий голос Ирис:       — А если луна была бы оранжевая, вы бы назвали это безвкусицей или смелым художественным лешением?       И после паузы Маркус ответил:       — Зависит от художника.       — От меня?       — Смелым.       Ирис засмеялась.       Аро стоял за дверью и не входил.       Только улыбнулся – не сладко, не придворно, а почти больно.       — Ah, Didyme, — прошептал он едва слышно. — Ты бы полюбила её.       За почти два года Ирис обросла Вольтеррой так, как Аро и планировал, но совсем не так, как он мог бы рассчитать.       Планировать привязанность было легко.       Управлять ею – сложнее.       Потому что Ирис не просто привязалась.       Она проросла.       В ковры, на которых сидела.       В кабинеты, где оставляла птичек.       В галереи, где картины начинали шевелиться, стоило ей пройти мимо.       В тренировочные залы, где Джейн называла её Искрой.       В библиотеку Аро, где появились закладки с котами.       В комнату Маркуса, где лунное море теперь шумело чаще.       В покои Кая, где её светлое платье однажды осталось на спинке кресла – и он никому не позволил его убрать.       Она не стала менее наивной.       Не стала жёстче в том смысле, в каком Вольтури могли бы счесть полезным. Всё ещё жалела зверей. Всё ещё морщилась от чужой боли. Всё ещё могла остановиться посреди коридора, чтобы дорисовать иллюзорной бабочке узор на крыльях, потому что «ей было скучно быть однотонной».       Но теперь, когда кто-то называл её чудом, она не сжималась.       Сияла.       Когда Челси говорила «моё солнце», Ирис сама тянулась ближе.       Когда Феликс рычал «наша Пиккола», она смеялась и цеплялась за его руку.       Когда Деметрий сухо называл её «катастрофически липкой Илиской», она гордо отвечала:       — Зато ваша.       Когда Аро произносил мягкое tesoro, Ирис краснела бы, если бы могла, и отвечала:       — Сеньол Ало, вы опять звучите так, будто хотите поставить меня на полку.       Аро улыбался:       — Только на самую красивую, cara.       — Нельзя.       — Я знаю. Кайус не позволит.       — И я не позволю.       — Вот это уже интересно.       А когда Кай говорил «моя», Ирис больше не спрашивала, можно ли ей так нравиться.       Она просто отвечала:       — Твоя, Кай.       И мир на несколько мгновений становился для него терпимым.       Почти два года.       Для человека – большой кусок жизни.       Для вампиров – миг.       Но этот миг изменил Вольтерру сильнее, чем некоторые войны.       Теперь в замке смеялись чаще.       Не громко. Не все. Не так, чтобы признать официально.       Но чаще.       Теперь в коридорах иногда появлялись маленькие иллюзорные метки: крошечная звезда над дверью Челси, драконья лапка у тренировочного зала, смешной строгий кот на полке в библиотеке Аро, лунная капля на раме Маркуса.       Теперь стражи автоматически проверяли, настоящая ли Ирис, только по отсутствию материальности и запаха – и пока этого хватало.       Пока.       Теперь Кайус ненавидел каждую минуту без неё уже не как неожиданную болезнь, а как постоянный закон своей новой природы.       Теперь Аро иногда ловил себя на том, что думает о Дидим не только с болью, но и с вопросом: смеялась бы она над придворной пчелой? Наверняка.       Теперь Маркус иногда отвечал не сразу не потому, что ушёл в пустоту, а потому что действительно думал над вопросом Ирис.       Теперь Челси называла её дочкой не только наедине с Афтоном. Иногда почти вслух.       — Моё солнце, иди сюда. У тебя лента опять спорит с платьем.       Ирис бежала.       Всегда.       Потому что в Вольтерре, среди древних хищников, у неё появились места, куда можно было бежать не от страха, а к своим.       И если раньше она пришла в замок за именем, за принадлежностью, за защитой от Орестиса, то теперь всё это стало слишком маленькими словами.       Она пришла на десять лет.       Почти два уже прошли.       Но в Вольтерре никто больше не произносил эту цифру всерьёз.       Даже Ирис.       Иногда она всё ещё вспоминала.       Сидя у Кая в покоях, уткнувшись щекой ему в грудь, она могла тихо сказать:       — Стланно. Я думала, десять лет – это много.       Кайус сразу становился неподвижным.       — Не говори о конце.       Она поднимала голову.       Смотрела на него.       И уже понимала достаточно, чтобы не смеяться.       — Я не уйду, Кай.       Он касался её лица.       — Скажи ещё.       — Я не уйду.       — Ещё.       Она улыбалась мягко.       — Я не исчезну. Я не уйду. Я здесь. Я твоя. И ещё я очень липкая Илиска, помнишь?       Он зарычал тихо, почти с болью, и прижимал её к себе так, будто каждое слово нужно было вжать в камень.       — Помню.       А где-то далеко, в другом конце замка, Маркус смотрел на лунный Неаполитанский залив, слушал, как иллюзорная фигурка Ирис на берегу напевает что-то тихое и бессмысленное, и впервые за очень долгое время думал не только о том, что потерял.       Аро в библиотеке находил новую закладку с котом и улыбался:       — Monella.       Феликс в тренировочном зале требовал от придворной пчелы боевого расписания.       Деметрий делал вид, что не участвует, и уже составлял маршрут.       Челси выбирала платье, которое Ирис, конечно, сначала назовёт слишком красивым для «просто дня», а потом наденет, потому что Челси скажет:       — Моё сокровище имеет право быть красивым просто потому, что оно моё.       Ирис будет сиять.       Замок будет делать вид, что привык.       Но никто не привык.       Не на самом деле.       Просто за почти два года Вольтури приняли новую истину:       в мире есть свет.       Он картавый, рыжий, наивный, упрямый, липкий, слишком добрый, слишком любопытный и совершенно невозможный.       И он их.