Глава 54.Три Месяца Без Солнца
18 июня 2026 г., 00:33
В первый день Кайус ещё считал минуты.
Не потому что надеялся.
Не потому что в его голове оставалось что-то человечески жалкое вроде: вот-вот найдут, ещё немного, ещё час, ещё одна ниточка.
Нет.
Он считал минуты, потому что каждая из них была отдельным оскорблением.
Минута без её шагов.
Минута без запаха.
Минута без её голоса за дверью: «Кай?»
Минута, в которой мир продолжал существовать, хотя Ирис в нём рядом не было.
Раньше он сказал ей правду:
Теперь я ненавижу каждую минуту, в которой тебя нет рядом.
Тогда это было признанием.
Теперь стало пыткой.
Потому что вампир не забывался сном. Не проваливался в усталость. Не притуплял горе сменой дня и ночи. Время не смягчалось телом. Оно шло остро, голо, безжалостно – каждая секунда ясная, как лезвие.
И каждая секунда была без неё.
На третий час после исчезновения Ирис Кайус стоял в её комнате.
На десятый – у её двери.
На двадцатый – в галерее, где всё ещё горел её иллюзорный закат.
На вторую ночь – снова у двери.
Не потому что ждал, что она откроется.
Потому что если бы он отошёл, мир мог бы окончательно признать: её нет.
А Кайус не собирался разрешать миру такую наглость.
Комната Ирис жила.
Это было худшим.
Лучшим.
Невозможным.
Под потолком плавали медузки. Они пели тихо, почти неслышно – тонкой, звенящей мелодией, которую Ирис однажды назвала «колыбельной для тех, кто не спит». Каждая медузка пахла по-своему: мармеладом, грозой, мокрой луной, пыльцой, старой бумагой, чем-то сладким и смешным, похожим на её хихиканье.
Кайус ненавидел их.
И не позволял никому трогать.
На подоконнике сидел Герцог и осуждал всех молча, что было ещё хуже, чем когда он осуждал вслух.
На ковре оставалась Монополия. Фигурка Ириски с крылышками стояла на клетке «Солнечный театл Кая» и иногда, по заложенной программе, подпрыгивала, устраивая крошечный золотой фейерверк.
Карточка этой клетки была у Кайуса.
Он носил её с собой.
Бумажка.
Смешная, иллюзорно подкрашенная, нелепая.
Самая опасная вещь в мире – потому что на ней было написано её рукой.
Солнечный театл Кая.
Без «р».
С кривой буквой.
С маленьким сердцем в углу, которое она, вероятно, нарисовала и сама же пыталась зачеркнуть.
Кайус смотрел на это сердце так долго, что однажды Феликс, вошедший с очередным отчётом, развернулся и вышел обратно, не сказав ни слова.
Потому что на войне с внешним миром Феликс мог стоять рядом.
А вот здесь – нет.
Здесь даже он был слишком большим, слишком шумным, слишком живым рядом с пустотой, где должна была сидеть Ирис.
***
Квартет перестал быть квартетом на несколько дней. Не потому что распался. Потому что все четверо превратились в разные виды оружия. Феликс уходил на вылазки и возвращался в пепле. Иногда это был пепел врагов. Иногда – старых переходных точек, пустых домов, мест, где курьеры успевали исчезнуть, но не успевали стереть всё. Иногда – его собственная одежда темнела от сгоревшего камня, и тогда Челси молча приказывала ему переодеться, потому что Ирис не любила, когда он выглядел «как дламатичная печка». Он переодевался. Не спорил. Это пугало сильнее всего. Деметрий почти не выходил из состояния охоты. Его взгляд стал не холодным, а высушенным. Он больше не тратил слова на то, что не вело к следу. Сидел над картами, чужими воспоминаниями, записями маршрутов, движениями кланов, торговыми точками, старыми долгами, подземными ходами, запахами на тканях, обрывками слухов. Иногда он вставал посреди фразы и уходил. Иногда возвращался через час. Иногда через сутки. Каждый раз без Ирис. И каждый раз Феликс смотрел на него одним и тем же взглядом. Не с обвинением. Хуже. С надеждой, которую Деметрий снова должен был убить. Челси меняла детали в комнате Ирис. Не убирала. Никогда. Но поправляла. Лента на спинке кресла смялась – Челси разгладила. Платье, оставленное на манекене, показалось ей слишком тёмным – она сменила пояс на янтарный, потому что Ирис любила, когда «светло даже в тёмном». Подушки на ковре сбились – Челси разложила их так, как Ирис любила: одна большая для Феликса, две мягкие у дивана, одна маленькая с вышитой пчелой, которую Ирис считала «официальной». Она делала это с таким лицом, будто выполняла придворный ритуал. Афтон однажды остановился в дверях и сказал: — Ты не обязана. Челси не повернулась. — Обязана. — Она не увидит. Пальцы Челси замерли на янтарной ленте. — Увидит. Афтон подошёл и встал рядом. — Через окна? — Когда вернётся, — ответила Челси. Афтон не стал спорить. Только взял вторую ленту и подал ей. — Тогда эта. Она теплее. Челси впервые за три дня закрыла глаза. Не надолго. Потом взяла. — Да. Эта. Маркус начал звать её чаще. Сначала – вечером, как всегда. Он подошёл к картине «Неаполитанский залив в лунную ночь» и постучал по раме. Один раз. Тихо. — Ирис. Лунное море двигалось. Волны шли к берегу. Корабли покачивались. Дым над Везувием тянулся в тёмное небо. Маленькие человечки гуляли по берегу. Девичья фигурка стояла в воде по колено, спиной к зрителю, и смотрела на луну. Не повернулась. Маркус ждал. В ту первую ночь ждал долго. Потом снова постучал. — Ирис. Фигурка не шелохнулась. И это было, пожалуй, первым моментом после похищения, когда Аро, вошедший к брату без предупреждения, увидел на лице Маркуса не привычную пустоту. Боль. Свежую. Тень той, старой, которую все они знали. Аро остановился у двери. — Marcus… Маркус не повернулся. — Она обещала отвечать. Аро закрыл глаза. — Да. — Она не отвечает. — Нет. Маркус стоял перед картиной, как перед дверью, которую нельзя выбить силой, потому что за ней не стена, а отсутствие. С тех пор он звал её каждый вечер. Потом чаще. Иногда днём. Иногда среди разговора с Аро вдруг вставал и уходил к картине. Стучал. — Ирис. Тишина. Вода. Луна. Фигурка спиной к миру. Однажды, на седьмой день, Аро услышал, как Маркус сказал почти неслышно: — Если ты видишь, возвращайся. Фигурка не повернулась. Но море продолжало шуметь. И Аро, у которого Дидим снова стала не прошлым, а открытой раной, впервые за много веков захотел не править, не владеть, не собирать, а просто вернуть. Одну девочку. Рыжую. Картавую. Невозможную. И если для этого нужно будет распотрошить половину бессмертного мира – что ж. Naturalmente. Аро строил карту долгов. Не географическую. Сначала, конечно, были карты мест, маршрутов, переходов. Где обрывался след. Где курьер менялся. Где исчезали воспоминания. Где старые тоннели выходили в мёртвые зоны. Где кто-то заранее подготовил химические перебивки запаха, звериную кровь, пепел, соль, гниль, старые ткани, чтобы сбить даже вампирские чувства. Но потом Аро начал строить другую карту. Кто ненавидел Вольтури достаточно. Кто знал о значении Ирис достаточно. Кто понимал Деметрия достаточно. Кто имел доступ к вампирам со странными физическими способностями. Кто мог купить молчание не страхом, а старым долгом. Кто когда-то просил о милости и не получил. Кто получил милость и решил, что это слабость. Кто за последние два года слишком тихо интересовался «маленьким солнцем Вольтерры». На стене малого зала совещаний появилась целая сеть. Имена. Линии. Долги. Письма. Кровные связи. Старые оскорбления. Уничтоженные кланы. Прощённые кланы. Те, кто был слишком слаб, чтобы действовать сам, но достаточно богат, чтобы заказать чужие руки. Хайди приносила слухи. Корин вытягивала из пойманных вампиров голое недовольство, оставляя на поверхности настоящие желания. Джейн и Алек работали без усталости. Рената перестроила безопасность так, что теперь даже тень в коридоре должна была иметь причину существовать. Аро стоял перед картой и улыбался всё реже. Когда улыбался – стражи старались не смотреть. Потому что это уже не было придворной улыбкой. Это было обещание. Кайус по ночам ходил. Хотя ночей для него не существовало. Он шёл через коридоры, где Ирис оставила следы своего света, и каждый из них становился ножом. Здесь она спорила с Деметрием о том, может ли маршрут быть «слишком душным». Здесь Феликс подбросил её слишком высоко, и она задела пяткой люстру, после чего Челси час читала им обоим лекцию. Здесь она впервые сказала Кайусу «мой» при людях, а потом спряталась за собственные волосы. Здесь Аро назвал её tesoro, и она ответила: «Вы опять хотите поставить меня на полку, сеньол Ало». Здесь Джейн позволила себя обнять и потом угрожала всем, кто видел. Здесь жужжала пчела с короной. Здесь медузка улетела не туда и пахла мокрой луной над тронным залом, пока Рената не потребовала убрать «это подозрительное небесное животное». Кайус помнил всё. Вампирская память была безжалостна. Люди спасались тем, что детали стирались. Через день, через месяц, через год. Боль становилась историей. У вампира ничего не стиралось. Каждая минута с Ирис была рядом с каждой минутой без неё. И между ними не было времени. Не было заживления. Только сопоставление. Вот её смех. Вот тишина. Вот её ладонь на его груди. Вот пустая ткань под пальцами. Вот она говорит: «Я не уйду, Кай». Вот она ушла. Нет. Её унесли. И это различие было единственным, что ещё удерживало мир от немедленного уничтожения. Кайус останавливался у её двери. Иногда заходил. Иногда нет. Однажды Феликс нашёл его там на третью неделю. Кайус стоял перед закрытой дверью, не двигаясь. — Господин, — сказал Феликс. Кайус не ответил. Феликс должен был уйти. Не ушёл. — Если она может видеть через свои окна, — сказал он глухо, — она увидит, что вы здесь. Кайус медленно повернул голову. Феликс выдержал взгляд. Он не был так глуп, чтобы утешать Кайуса. Не был так слаб, чтобы сказать «она вернётся» без доказательств. Но он мог дать ему то, что сам повторял себе как приказ: если Ирис где-то видит дом, она должна видеть, что они не ушли. Кайус снова посмотрел на дверь. — Тогда стой. Феликс встал рядом. И они стояли так до утра. Два хищника у двери маленького солнца. Которое не возвращалось.***
Статуэтка Ирис стояла в покоях Кайуса. Маленькая, серебристая, с иллюзорным блеском, сидящая на подставке с книгой и покачивающая ножкой. Когда Ирис подарила ему её, она сказала: — Если тебе будет скучно, она может показывать всякое. Чтобы ты не скучал, Кай. Он, разумеется, злоупотреблял. Сначала – редко. Потом чаще. До похищения это было почти игрой. Он спрашивал у статуэтки: — Что делает твоя хозяйка? И маленькая Ирис, если программа знала достаточно из последних обновлений, могла ответить: — Навелное, отвлекает Феликса от дел. Или плитволяется, что не левнует к моей книжке. Или думает, как убедить тебя, что медузки в кабинете – это полезно. Иногда она отвечала не по программе, а почти как настоящая. Слишком живо. И Кайус когда-то решил, что обязательно будет этим злоупотреблять. Теперь он стоял перед статуэткой и не знал, хочет ли услышать её голос или уничтожить её за невозможность быть настоящей. — Где твоя хозяйка? — спросил он. Статуэтка подняла голову. Крошечные золотые глаза посмотрели на него. — Я не знаю, Кай. Он закрыл глаза. Имя. Она говорила его так, как Ирис. Почти так. С той же мягкой картавостью, с тем же тёплым изломом. Почти. Почти было хуже, чем молчание. — Она жива? Статуэтка несколько секунд молчала. Это была программа, а не сознание. Иллюзия, сложная, удивительная, пропитанная Ирис настолько, что иногда казалась живой. Но она не была окном туда, где Ирис сейчас. Не могла знать то, чего Ирис не вложила. — Я не знаю, — повторила она тише. Кайус сжал край стола. Камень под его пальцами треснул. Статуэтка посмотрела на трещины. — Ирис не любит, когда ты лом… ломаешь вещи. — Замолчи. Она замолчала. На несколько секунд. Потом, уже совсем тихо: — Она бы не хотела, чтобы ты стоял один. Кайус открыл глаза. — Ты не она. — Нет. — Тогда не говори за неё. Статуэтка опустила взгляд в свою крошечную книгу. — Плости. Кайус отвернулся. Потом резко повернулся обратно. — Если она смотрит через тебя… — Она не смотрит, — сказала статуэтка. И эта фраза была ударом. — Откуда ты знаешь? — Если бы хозяйка смотрела, я бы знала. Во мне сейчас программа ответа, а не окно. Я могу отвечать по тому, что она вложила. Не чувствовую её взгляд. Кайус молчал. Статуэтка покачнула ножкой. — Но если она может, она будет смотлеть домой. Он подошёл ближе. — Почему? Иллюзорная Ирис подняла лицо. — Потому что здесь ты. На этот раз он действительно разбил стол. Не весь. Только край. Камень треснул с сухим, резким звуком, и несколько осколков упали на пол. Статуэтка не исчезла. Она сидела на своём месте, маленькая, хрупкая, невозможная, и смотрела на него глазами, которые не были её глазами. Кайус опёрся руками о стол. Если бы он мог дышать, он бы задыхался. Если бы мог плакать, возможно, он бы возненавидел себя за это. Но у него не было ни дыхания, ни слёз. Только вечность. И отсутствие пары в каждой её секунде. — Я найду её, — сказал он. Статуэтка улыбнулась. Мягко. Слишком похоже. — Я знаю, Кай. — Ты не знаешь. — Нет. Но она бы знала. Кайус смотрел на неё долго. Потом взял статуэтку вместе с подставкой и поставил на новый, целый стол. Осторожно. Почти нежно. — Если она смотрит домой, — сказал он, — она должна видеть, что всё на месте. Статуэтка наклонила голову. — Тогда не ломай больше. — Не приказывай мне. — Я маленькая иллюзия. Мне можно быть наглой. Он почти услышал её хихиканье. Почти. И это «почти» снова разорвало его.***
Ирис не умирала. Вампирское тело было слишком прочным, чтобы три месяца в каменной клетке без еды стали человеческим умиранием. Она не слабела так, как слабели люди. Не худела. Не теряла сознание. Не спала. Не забывалась. Голод был другим. Жажда стала трещиной в камне. Сначала – горло. Потом – грудь. Потом – всё тело, будто внутри мрамора медленно росла сухая пустыня. Не кровь – отсутствие крови. Не боль – потребность, которую нельзя заглушить. Она не охотилась. Её не кормили. В аномальной зоне запахи были глухими, редкими, чужими. Иногда проходил вампир. Иногда издалека доносился слабый след животного, случайно оказавшегося где-то выше. Иногда заказчик приходил и стоял за решёткой, пахнущий камнем, металлом и терпением. Он не трогал её. После первого дня – почти никогда. Не потому что милосердие. Потому что он хотел сохранить её. Как каменную вазу. Как вещь, которую нельзя разбить раньше времени, потому что её ценность в том, что она стоит на виду и напоминает владельцу о потере. Он не кормил её. Чтобы ломалась внутри. Не телом. Там всё было слишком прочным. А там, где она была Илиской, солнцем, смешной девочкой с медузками и монополией. Её руки лежали за пределами клетки. Сначала Ирис смотрела на них часто. Потом перестала. Не потому что привыкла. Потому что если смотреть слишком долго, реальность становилась совсем узкой: камень, решётка, руки, жажда. А ей нужна была Вольтерра. Она уходила в окна. Не могла создать новые. Не могла позвать. Не могла изменить ни одну линию. Но старые иллюзии продолжали жить, и через некоторые из них она могла смотреть. С трудом. Словно через воду. Словно дом был по ту сторону толстого стекла, а она — на дне. Но могла. Она смотрела на свою комнату. Видела Челси, которая меняет ленты, и хотела сказать: эта лучше, мама, эта правда теплее. Не могла. Видела Феликса, стоящего у пледа, и хотела рассмеяться: не делай такое лицо, Феликс, это же просто плед. Не могла. Видела Деметрия над картами и хотела шепнуть: я знаю, ты найдёшь. Плости, что так тлудно. Не могла. Видела Аро в библиотеке, где маленькая закладка с котом всё ещё осуждала рукописи, и хотела сказать: сеньол Ало, не улыбайтесь так, мне стлашно. Не могла. Видела Маркуса у картины. Он стучал по раме. Звал её. — Ирис. Она была там. В каком-то смысле. По ту сторону. В воде. В лунном море. Она пыталась повернуть фигурку. Пыталась шагнуть к раме. Пыталась отозваться. Ничего. Фигурка стояла спиной к зрителю и смотрела на луну, а настоящая Ирис в клетке без рук беззвучно кричала: Я здесь, сеньол Маркус. Я слышу. Я тут. Пожалуйста. Ничего. Только море. Иногда она смотрела через птичку в покоях Кая. Та самая, которой он приказал молчать. Птичка молчала. Очень послушная. Очень плохая птичка. Через неё Ирис видела куски комнаты: стол, трещину на камне, его руку, карточку «Солнечный театл Кая», иногда край его лица. Один раз она видела, как он спрашивает статуэтку: — Она жива? Ирис попыталась ответить. Так сильно, что если бы аномальная зона была стеклом, она бы разбилась об неё до крошки. Да. Да, Кай, я жива. Я здесь. Я не ушла. Я не ушла, слышишь? Статуэтка сказала: — Я не знаю. Ирис в клетке беззвучно закричала. Потом долго лежала, уткнувшись лицом в камень, и смотрела уже не в окно, а в темноту. Потому что даже дом мог стать пыткой, если нельзя было постучать в ответ.***
Прошёл месяц. Потом второй. Потом третий начал стирать разницу между «сегодня» и «ещё один день без неё». Вольтерра не остановилась. Это было неприлично. Приходили письма. Гости. Просьбы. Угрозы. Люди для обеда. Слуги с тканями. Новости из внешнего мира. Аро отвечал. Правил. Улыбался там, где улыбка была нужнее ножа. Подписывал приказы, от которых исчезали кланы. Проводил аудиенции. Благодарил за подарки, которые теперь казались оскорблением, потому что среди них не было Ирис. Кайус присутствовал. Иногда. Когда Аро настаивал. Он сидел в тронном зале с таким лицом, что просители забывали собственные речи. Один вампир, прибывший с жалобой на соседний клан, замолчал на середине фразы, посмотрел на Кайуса и неожиданно сказал: — Я… отзову просьбу. Аро улыбнулся. — Мудро. Кайус даже не повернул голову. Его мир сузился. Не до Ирис. До отсутствия Ирис. Это были разные вещи. Если бы она была рядом, мир стал бы больше: её картины, вопросы, театры, нелепые игры, желание показать Феликсу видеоигры, спор с Хайди о кроссовках, разговоры с Маркусом о луне, её пальцы на его груди утром. Без неё мир не стал прежним. Он стал дырой. И всё вокруг существовало только как поверхность этой дыры. На седьмой неделе Аро вошёл к нему и увидел, что Кайус стоит перед статуэткой. Опять. — Ты снова спрашивал? — тихо сказал Аро. Кайус не ответил. Статуэтка сидела на подставке, книга раскрыта на коленях. — Что она сказала? — Ничего. Аро подошёл ближе. — Ты спрашивал не то. Кайус повернул голову. Взгляд был таким, что другой отступил бы. Аро не отступил. — Она не знает, где Ирис. Не знает, жива ли. Но она знает, что Ирис вложила в неё. Спрашивай это. Кайус смотрел на него. Потом медленно произнёс: — Что бы она сказала мне сейчас? Статуэтка подняла голову. Несколько секунд молчала. Потом очень тихо: — Кай, не делай вид, что ты камень. Я знаю, что ты стлашный камень, но всё лавно. Я бы… я бы сказала, что ты должен найти меня. И что я очень сталаюсь не исчезнуть. И что если ты ломаешь мои вещи, я буду лугаться, когда велнусь. Аро закрыл глаза. Кайус не двигался. Статуэтка добавила: — И ещё, навелное, я бы сказала… я не ушла. Кайус отвернулся. Но не до конца. Потому что если он отвернётся полностью, это тоже будет похоже на бегство. А Кайус Вольтури не бежал. Даже от боли, которая носила рыжие волосы и не отвечала три месяца.***
В конце третьего месяца Челси начала говорить с комнатой Ирис вслух. Не постоянно. Иногда. — Сегодня Хайди принесла ужасное платье, — сказала она однажды, меняя ленту на манекене. — Ты бы назвала его «смелым художественным лешением», а я называю это преступлением против талии. Медузки пели. — Феликс снова пытался спорить с банком, — сказала в другой раз. — Да, с тем самым. Герцог считает, что финансовая дисциплина в замке упала без тебя. Герцог молчал. — Кай стоит у твоей двери почти каждую ночь, — сказала она на третий месяц, уже тише. — Я не знаю, видишь ли ты. Но если видишь… он здесь, моё солнце. Мы все здесь. В клетке, далеко, за аномальной зоной, Ирис смотрела через старое окно комнаты и беззвучно шептала: — Я вижу. Но комната не слышала. Челси не слышала. Никто не слышал. Только Ирис слышала саму себя. И держалась. Потому что если она перестанет смотреть домой, останется только каменная клетка. А если останется только клетка, заказчик победит. Не убив её. Сделав так, что она перестанет быть Ирис. Заказчик приходил редко. Иногда стоял за решёткой и смотрел. Однажды сказал: — Они всё ещё ищут. Ирис не подняла головы. Она лежала на боку, волосы спутались, плечи со сколами давно перестали пытаться срастись без рук. Глаза были абсолютно чёрными от жажды. В горле – пустыня. — Твой Кайус сжёг три убежища, — продолжил он. — Аро разослал письма, которые звучат как шёлк и пахнут смертью. Деметрий, говорят, впервые за столетия потерял след. Феликс уничтожил клан, который просто знал имя одного курьера. Челси перестала улыбаться гостям. Это, пожалуй, самое интересное. Ирис молчала. — Ты правда стала их болью. Она закрыла глаза. Перед внутренним взглядом был не он. Комната. Ковер. Медузки. Карточка театра. Кай, который спрашивает статуэтку. — Они не найдут тебя, — сказал заказчик. — Здесь не работают ваши фокусы. Не работает его след. Не работают их дары. Ты слышишь меня? Ирис слышала. Но была далеко. В коридоре Вольтерры. Где маленькая иллюзорная пчела с короной летела над цветком, не зная, что её хозяйка лежит в камне и учится не кричать. Заказчик долго смотрел. Потом сказал: — Сломаешься позже. И ушёл. Ирис открыла глаза. Камень. Решётка. Руки за пределами клетки. Жажда. Она снова ушла в окно.***
В конце третьего месяца Деметрий вернулся в малый зал иначе. Феликс понял до слов. Челси тоже. Аро поднял голову. Кайус, стоявший у карты, не двинулся. Деметрий держал в руке обгоревший кусок ткани. — Это не след Ирис, — сказал он. Феликс сжал кулаки. — Тогда что? — След решения. Аро медленно улыбнулся. — Говори. Деметрий положил ткань на стол. — Курьеры были пустыми. Но один из них не знал, что несёт. Не знал Ирис, не знал Вольтерру, не знал заказчика. Он знал только место, где ему стало страшно. Кайус повернулся. — Страшно? — Не за себя. За того, кто дал приказ. В его намерении была не мысль «доставить груз». Была привычка к пустым коридорам. К местам, где исчезают звуки. К камню с трещинами на полу. К запаху старой запертой воды. Он уже бывал в похожем месте. Не там, где Ирис. Но у того же хозяина. Феликс медленно произнёс: — Архитектура. — Да. Я не могу взять Ирис. Не могу взять курьеров. Но могу взять привычку заказчика держать боль при себе. Аро подошёл к карте. Глаза его загорелись. — И куда она ведёт? Деметрий поднял взгляд на Кайуса. — На север. Пауза. — Глубина. Карстовый массив. Старые пустоты. Места, где запахи запираются в камне и не уходят наружу. И… — он замолчал на долю секунды, — слухи о вампире, вокруг которого чужие дары глохнут. В комнате не стало громче. Но что-то изменилось. Три месяца тишины впервые дали трещину. Кайус положил на стол карточку «Солнечный театл Кая». Аккуратно. Рядом с тканью. — Сколько времени? Деметрий ответил сразу: — Если выступить сейчас – меньше суток до первого подтверждения. Дальше зависит от глубины. Феликс уже шёл к двери. Челси поднялась. Афтон оказался рядом с ней. Аро улыбнулся. — Нет, мои дорогие. Не все сразу. Сначала – ниточка. Потом – горло. Кайус посмотрел на него. — Я иду. — Разумеется, caro. — Сейчас. — Да. Маркус, молчавший у стены, вдруг сказал: — Живой. Все повернулись к нему. Он смотрел на карту. — Кто бы это ни был. Живой. Пока Кайус не увидит Ирис. Кайус молчал. Потом кивнул. — Пока. И это «пока» было самым страшным обещанием, которое прозвучало в Вольтерре за три месяца.***
В ту же ночь Кайус вернулся в покои перед выходом. Всего на несколько секунд. Статуэтка Ирис сидела на подставке и читала свою маленькую книгу. Он остановился перед ней. — Я нашёл ниточку. Статуэтка подняла голову. — Я знала. — Нет. — Она бы знала. Кайус смотрел на неё. — Если она жива… — Не «если», — сказала статуэтка вдруг. Он застыл. — Что? Иллюзия замерла, будто сама не поняла, откуда взяла фразу. Потом тихо повторила: — Не «если», Кай. Я бы очень лугалась. Он закрыл глаза. Боль не стала меньше. Но в ней впервые за три месяца появилось направление. Кайус наклонился, взял статуэтку в руку и поставил ближе к маленькой птичке, всё ещё молчащей у окна. — Жди. — Я маленькая иллюзия. Я всегда жду. Он вышел. В коридоре уже стояли Феликс и Деметрий. Челси дальше, с Афтоном. Аро у поворота. Маркус в тени. Не все пойдут. Но все будут там, где начинается расплата. Кайус не оглянулся на комнату Ирис. Не потому что не хотел. Потому что если она смотрит через окна, она должна увидеть не его спину у её двери. А то, что Вольтури наконец идут за ней. И где-то далеко, в каменной клетке, Ирис сквозь мутное старое окно увидела, как в коридоре Вольтерры двинулись знакомые силуэты. Не услышала слов. Не могла позвать. Но увидела Кая. Увидела Феликса. Деметрия. Челси. Аро. И впервые за три месяца в её тёмных от жажды глазах мелькнуло что-то похожее на свет. Она не смогла улыбнуться. Но внутри, очень далеко от камня, беззвучно сказала: — Я здесь. Я всё ещё здесь.
