Ирис.Солнце Вольтерры

      Первую настоящую ниточку нашла Джейн.       Не Деметрий.       Не потому, что он был слабее.       А потому что тот след, который оставили похитители, был нарочно сделан не для ищейки. Он был разрезан, раздроблен, вычищен, передан из рук в руки так, чтобы Деметрий каждый раз упирался не в путь, а в пустоту между путями.       Но у пустоты тоже бывают края.       И Джейн умела заставлять края кричать.       Кайус стоял в малом зале совещаний, когда привели вампира.       Тот был невзрачным – насколько вообще может быть невзрачным хищник из камня и яда. Серые волосы, худое лицо, слишком спокойные плечи. Не один из тех, кто нёс Ирис. Не тот, кто касался её стазисом. Даже не тот, кто видел её лицо.       Один из нижних звеньев.       Крошечная косточка в горле цепочки.       Его взяли в старом доме у пересохшего канала на севере Италии, где он последние два месяца жил так тихо, что даже соседи-люди считали его просто странным иностранцем, который выходит только в пасмурную погоду и никогда не покупает еды.       Он не сопротивлялся.       Это сразу не понравилось Феликсу.       — Слишком легко, — сказал он, когда вампира поставили перед столом.       Деметрий не ответил.       Он смотрел не на лицо пленника – на то, как тот стоял.       Не как испуганный.       Не как смирившийся.       Как тот, кто заранее знал: если его нашли Вольтури, игра окончена, но главное уже сделано.       Кайус не смотрел почти вовсе.       И это было хуже.       Он стоял у окна, неподвижный, выпрямленный, с таким лицом, будто его высекли из белого камня до того, как мир изобрёл милосердие. Только те, кто прожил рядом с ним века, могли понять: спокойствие было не контролем.       Оно было вакуумом.       Тем самым безвоздушным мигом перед разрушением.       Аро сидел во главе стола. Перед ним лежали карты, обрывки писем, три чужие перчатки, фрагмент ткани и тонкая золотая шпилька Ирис, которую Кайус больше не выпускал из личного пространства – даже если не держал в руке.       Рената стояла у Аро за плечом.       Маркус – сбоку, почти в тени.       Челси и Афтон были рядом с Феликсом и Деметрием. Челси сегодня не выглядела прекрасной придворной дамой. Она выглядела так, будто красота стала оболочкой для чего-то очень старого и очень голодного.       Джейн подошла к пленнику.       Маленькая.       Бледная.       Почти детская, если смотреть несведущими глазами.       — Имя, — сказала она.       Вампир молчал.       Джейн улыбнулась.       Не обиделась.       Не повторила.       Он рухнул на колени.       Крик длился меньше секунды, потому что Алек мягко забрал у него звук. Рот пленника остался раскрытым, тело выгнулось, мраморные пальцы впились в камень пола, но зал не услышал почти ничего.       Только сухой треск.       Феликс не моргнул.       Кайус не повернулся.       Аро чуть склонил голову.       — Mia cara, оставь ему достаточно мыслей, чтобы он мог отвечать.       Джейн перевела взгляд на Аро.       — Разумеется, господин.       Боль исчезла.       Звук вернулся.       Пленник рухнул вперёд, опираясь на дрожащие руки. Вампиры не дрожали от слабости так, как люди, но тело всё равно могло помнить невозможную боль движением.       — Имя, — повторила Джейн.       — Л… Лоренцо.       Аро улыбнулся.       — Вот видишь, caro Lorenzo, это было несложно.       Пленник поднял глаза.       И почему-то посмотрел не на Аро.       На Кайуса.       Ошибка.       Даже если он не знал, что это ошибка, тело его всё равно поняло раньше разума. Взгляд Кайуса повернулся к нему медленно, и Лоренцо будто стал меньше прямо на полу.       — Где она? — спросил Кайус.       Два слова.       Без рыка.       Без угрозы.       И от этого Феликс едва заметно напрягся сильнее.       Лоренцо сглотнул.       — Я не знаю.       Джейн шагнула ближе.       Он торопливо добавил:       — Я правда не знаю. Я не видел её. Мне не давали видеть. Я был на переходе после седьмого носителя. Я должен был держать пустой коридор и уйти через десять минут.       Деметрий впервые заговорил:       — Пустой коридор.       Лоренцо замер.       — Что?       — Ты сказал это так, будто это термин.       Пленник молчал.       Аро протянул руку.       — Подойди.       Лоренцо не двинулся.       Джейн улыбнулась.       Он пополз бы, если бы гордость не была последним, что у него оставалось. Поэтому поднялся и пошёл сам, шатко, медленно, чувствуя взгляды всех в зале.       Аро взял его за ладонь.       Мягко.       Почти ласково.       — Non temere, — произнёс он, и улыбка стала тоньше. — Бояться нужно было до того, как ты согласился стать частью чужой боли.       И положил руку ему на плечо.       Аро видел куски.       Не линию.       Не полный рассказ.       Те, кто строил цепочку, хорошо знали не только Деметрия. Они знали Аро тоже. Нижним звеньям не давали имён, лиц, причин. Давали короткие задачи, места, временные промежутки и запрет смотреть туда, куда не следует.       Но память нельзя полностью очистить от привычки.       Лоренцо не знал Ирис.       Не знал, кого несли через цепочку.       Не знал заказчика по имени.       Но он знал пустые коридоры.       Не конкретные.       Тип.       Именно это Деметрий и искал.       Аро вытягивал из его памяти не мысли, а ощущения: как тело поворачивает в узком проходе, как взгляд автоматически ищет трещину на левом краю пола, как нос помнит воду, запертую глубоко в камне, как шаг становится осторожнее возле мест, где звук возвращается не эхом, а глухим ударом – будто за стеной полость.       На столе перед Аро начали появляться заметки.       Не он писал.       Рената.       Быстро, точно, без лишних слов.       Трещины на полу.       Белая зернистость камня.       Запах подземной воды.       Сухая известь.       Переходы с резким падением температуры.       Коридоры без эха.       Карст.       Деметрий стоял рядом, закрыв глаза.       Не касался Лоренцо.       Не смотрел на него.       Слушал память через слова Аро так, будто пытался взять след не носом и не даром, а самой формой пространства.       Феликс смотрел на пленника.       Его лицо было почти скучающим.       И только Челси, знавшая его слишком хорошо, видела: если сейчас дать Феликсу волю, от Лоренцо не останется даже полезной памяти.       Афтон стоял рядом с женой, тихий, почти незаметный.       Пока не понадобился.       Лоренцо вдруг дёрнулся.       Не к двери – это было бы глупо.       В сторону тени у стены.       Там, где, как ему, вероятно, казалось, был крошечный шанс исчезнуть из линии взгляда. Не сбежать из замка, нет. Просто оборвать прикосновение, выиграть секунду, может быть, расколоть собственную голову о камень до того, как Аро достанет глубже.       Он не успел.       Афтон поднял взгляд.       И пространство вокруг Лоренцо стало пустым.       Не тёмным.       Не закрытым.       Пустым именно для внимания.       Будто вампир исчез из комнаты, хотя все видели, что он стоит на месте. Он оказался в глухом кармане, в слепом пузыре, где чужой взгляд соскальзывал, где любое движение теряло смысл, потому что выходы переставали казаться выходами.       Лоренцо замер.       Зрачки расширились.       Он видел зал – и одновременно не мог ухватить его.       — Тихо, — сказал Афтон.       Очень мягко.       Очень буднично.       Лоренцо осел на колени.       Челси не повернулась к мужу, но её губы дрогнули в опасно нежной улыбке.       — Спасибо, дорогой.       — Всегда.       Ирис бы сказала: «Вы оба такие стлашные, но очень милые».       Феликс услышал эту воображаемую фразу так ясно, что у него на секунду свело челюсть.       Челси, кажется, тоже услышала.       Потому что её лицо на мгновение стало невыносимо мягким.       А потом снова красивым и злым.       — Продолжайте, господин, — сказала она Аро.       Аро склонил голову.       — Naturalmente.       И снова погрузился в память.

***

      В клетке Ирис в этот момент было темно.       Не потому что наступила ночь.       Под землёй не было ни дня, ни ночи. Только редкие приходы чужого света, когда заказчик открывал дальний проход, и ещё более редкие отблески факела, которые ей не были нужны, но которые он почему-то приносил, будто хотел, чтобы она видела камень.       Будто камень должен был стать её миром.       Ирис уже не спорила с этим вслух.       Сил на голос почти не было – не физических в человеческом смысле, а внутренних. Говорить в пустоту оказалось слишком похоже на просьбу. А она больше не хотела просить у стен.       Её глаза были чёрными.       Не тёмно-янтарными, не голодными после долгого перерыва в охоте, а глубоко, сухо чёрными. Жажда стала постоянной. Не вспышкой. Не болью, которую можно переждать. Она была средой, в которой Ирис существовала. Как если бы горло превратилось в трещину, а каждая мысль проходила через неё с острым шорохом.       Руки по-прежнему лежали за пределами решётки.       Она уже давно не смотрела на них.       Сегодня она смотрела в замок.       Через медузку.       В её комнате Феликс стоял у окна и ругался с Герцогом.       Без слов.       Ирис не слышала всего – окно было мутным, связи давила аномальная зона, звук доходил кусками. Но она видела Феликса. Видела, как он стоит слишком неподвижно, будто если начнёт двигаться, сломает не только комнату.       Герцог на подоконнике говорил что-то басом.       Феликс резко повернул голову.       Ирис попыталась улыбнуться.       Не получилось.       Не обижай его, Гелцог. Ему и так плохо.       Герцог, конечно, не услышал.       Феликс тоже.       Она скользнула дальше.       К картине Маркуса.       Лунное море было спокойным.       Маркус стоял перед рамой.       Сегодня он не стучал.       Просто смотрел.       Ирис тянулась к фигурке на полотне так, что если бы желание могло стать телом, оно бы выползло из картины на коленях.       Сеньол Маркус. Я здесь. Я вижу. Пожалуйста, не смотрите так.       Фигурка не повернулась.       Маркус вдруг сказал:       — Я знаю, что ты пыталась бы ответить.       Ирис застыла.       Он не мог знать.       Не мог.       Но сказал.       И добавил тихо:       — Поэтому я буду ждать так, будто ты слышишь.       Если бы она могла плакать – теперь бы точно смогла.       Она ушла от картины резко, почти с болью.       И оказалась у птички в покоях Кая.       Птичка молчала.       Послушная.       Глупая.       Любимая.       Через неё Ирис увидела пустую комнату.       Стол.       Статуэтку.       Карточку театра рядом.       Кайуса не было.       Это было хуже, чем видеть его.       Пустая комната Кая без Кая и без неё была похожа на мир после конца.       Ирис закрыла внутреннее окно.       Осталась клетка.       Камень.       Жажда.       Тишина.       И где-то очень далеко – слабое, почти невозможное ощущение: в замке что-то изменилось.       Не сигнал.       Не связь.       Просто все её окна одновременно будто повернулись к одному направлению.       Вольтерра затаила дыхание.       Ирис, лежащая на камне, без рук, с чёрными глазами, впервые за много дней подняла голову.       Совсем чуть-чуть.

***

      — Север, — сказал Деметрий.       Он произнёс это не как предположение.       Как первое слово после долгого молчания следа.       Аро не отпустил Лоренцо сразу. Его взгляд всё ещё был сфокусирован на чужой памяти, но губы чуть изогнулись.       — Север большой, caro.       — Не просто север. Карстовый массив. Старые пустоты. Вода в известняке. Запах запертой глины. Холодные коридоры без эха. И привычка держать пленников не в доме, а ниже дома.       Феликс подался вперёд.       — Где?       Деметрий открыл глаза.       Взгляд был не победным.       Впервые за три месяца – живым.       Но не победным.       — Пока не точка. Вектор.       Кайус, который до этого молчал у окна, повернулся.       — Сколько.       Не «сколько времени нужно».       Не «насколько точен след».       Просто: сколько.       Деметрий понял.       — Дайте мне все памяти, где есть такие коридоры. Всех, кто бывал у северных кланов за последние пятьдесят лет. Всех, кто слышал о вампире, вокруг которого глохнут дары. Всех, кто знает места, где камень белый, а вода пахнет железом и известью. Я сужу за несколько часов.       Аро отпустил руку Лоренцо.       Тот рухнул.       Афтон удержал карман пустоты ещё на мгновение, потом снял.       Лоренцо остался лежать, не пытаясь больше двигаться.       Умный.       Кайус посмотрел на него.       — Живым.       Феликс резко повернул голову.       — Господин?       — Живым, — повторил Кайус. — Пока он полезен.       Лоренцо, кажется, понял, что это не милость.       Маркус, до этого молчавший, сказал:       — Потом тоже не сразу.       Аро посмотрел на брата.       В зале повисла тишина.       Маркус редко говорил о расплате.       Но когда говорил, даже Джейн слушала иначе.       — Не сразу, — согласился Аро мягко. — Certamente.       Челси подняла подбородок.       — Кто-то должен был привести его к этой привычке.       — Да, — сказал Деметрий.       — Значит, он видел не только коридоры.       Деметрий посмотрел на Лоренцо.       — Видел хозяина этих коридоров, даже если не знал лица.       Аро снова наклонился к пленнику.       — Видишь, Lorenzo, ты всё-таки оказался ценным.       Тот закрыл глаза.       Джейн подошла ближе.       — Он рад?       — Скоро спросим, — сказал Аро.

***

      За следующие часы Вольтерра превратилась в механизм.       Не в замок.       Не в клан.       В механизм, построенный вокруг одной задачи.       Хайди подняла свои человеческие связи и старые вампирские маршруты.       Корин вскрывала ложное спокойствие у тех, кто пытался казаться непричастным.       Алек снимал лишнее восприятие с пленников, оставляя их в такой чистой пустоте, что в ней любые воспоминания становились громче.       Джейн аккуратно задавала болью нужный ритм ответов.       Аро касался, смотрел, извлекал не факты, а обрывки пространственной памяти: холод на повороте, вкус извести в воздухе, низкие потолки, камень с жёлтыми прожилками.       Рената составляла схему.       Афтон закрывал карманы, куда складывали тех, кто мог ещё пригодиться.       Челси следила за нитями – не даром на Ирис, нет, это было невозможно, – а за теми связями, которые могли выдать ложь: кто боялся кого, кто ненавидел имя, кто в глубине своего мёртвого сердца радовался боли Вольтури.       Феликс стоял рядом с Деметрием и не мешал.       Это было, пожалуй, самым трудным.       Каждая часть его существа хотела двигаться, ломать, догонять, рвать. Но Деметрий вёл слабый вектор, и сейчас любой лишний шум мог стоить ещё одной потерянной линии.       Феликс молчал.       Пока Деметрий не сказал:       — Есть повтор.       Все в малом зале замерли.       — Что? — спросил Кайус.       Деметрий провёл ладонью над картой, не касаясь.       — Три памяти. Разные вампиры. Разные годы. Один и тот же тип входа: не дверь, а трещина в скале, закрытая снаружи каменной плитой. Рядом вода. Не река. Подземный выход. И запах… — он нахмурился, — запах старого дыма, хотя огня там давно нет.       Аро посмотрел на Ренату.       Та уже ставила отметки.       — Ещё.       — Все три связаны с северным карстом. Не Альпы. Ниже. Старые известняковые полости. Там когда-то прятался клан, который Вольтури считали уничтоженным.       Феликс резко поднял голову.       — Считали?       — Да.       Аро улыбнулся.       — Как неприятно, когда прошлое не умеет умирать правильно.       Кайус сказал:       — Имя.       Деметрий молчал долю секунды.       — Не клан. Один выживший. Или тот, кто забрал их место. Вампир, рядом с которым дары слабеют или не могут проявиться.       Аро медленно произнёс:       — Аномальная зона.       — Физическая, — сказал Деметрий. — Не щит. Не ментальное подавление. Созданное им место. Именно поэтому Ирис не может…       Он не договорил.       Не мог.       Кайус договорил за него:       — Позвать.       В комнате стало тише.       Феликс отвернулся.       Челси закрыла глаза.       Маркус смотрел на карту.       Аро больше не улыбался.       — Координаты, — сказал Кайус.       — Пока нет, — ответил Деметрий. — Но теперь у меня есть не её след. Есть его решение. Его привычки..       Он поднял взгляд.       — И я могу идти.       Кайус подошёл к столу.       — Тогда идёшь.       — Не один, — сказал Феликс.       — Нет, — согласился Деметрий.       Аро поднял руку.       — Сначала разведка. A sangue freddo. Холодно. Без рывка, который предупредит нору.       Кайус посмотрел на него.       — Она была там три месяца.       — И если мы сорвёмся на первую похожую пещеру, а истинная клетка закроется глубже, она будет там дольше, — ответил Аро.       Кайус молчал.       Слишком долго.       Потом сказал:       — У тебя шесть часов.       Аро склонил голову.       — У нас будет меньше.

***

      Через час Аро снова взял Лоренцо за руку и наконец нашёл там след.       Не лицо.       Фразу.       Сказанную много лет назад в одном из тех пустых коридоров.       — Боль нужно держать при себе, — прошептал он чужими словами. — Иначе она становится легендой. А в честь легенд приходят мстить.       Деметрий резко повернулся.       — Повтори.       Лоренцо дрожал.       — Боль нужно держать при себе.       Деметрий закрыл глаза.       Вектор, который он держал всё это время, вдруг стал чуть плотнее.       Не след Ирис.       Не запах.       Не маршрут.       Решение.       Держать при себе боль Вольтури.       Не убить сразу.       Не выкупить.       Не показать миру.       Спрятать.       Глубоко.       Так, чтобы Вольтури сходили с ума от незнания, а боль оставалась у заказчика как каменная ваза на полке.       Деметрий ухватился.       Очень слабо.       Почти невозможно.       Но впервые – не пусто.       Он открыл глаза.       — Есть.       Кайус не двинулся.       — Где.       Деметрий посмотрел на карту.       Провёл линию от одной отметки к другой. Потом к третьей. Потом остановился в участке, где рельеф был отмечен слишком условно – старые карстовые полости, часть из них не нанесена на современные карты, часть закрыта обвалами, часть принадлежала людям, которые даже не знали, что под их землёй есть чужая вечность.       — Здесь.       Феликс подался вперёд.       — Радиус?       — Двадцать километров.       — Слишком много.       — Для людей – да.       Кайус сказал:       — Для нас?       Деметрий поднял взгляд.       — Достаточно, чтобы начать убивать правильный камень.       Аро улыбнулся.       — Eccellente.       Челси тихо спросила:       — Она там?       Деметрий не ответил сразу.       И это было честно.       — Я не чувствую Ирис.       Кайус стал ещё неподвижнее.       — Но?       — Но я чувствую решение, которое существует до сих пор. Не прошлое. Настоящее. Кто-то всё ещё держит боль Вольтури при себе.       Феликс медленно выдохнул.       — Значит, он всё ещё держит её.       — Или то, что считает ею, — сказал Аро.       Феликс резко повернулся.       — Не надо.       Аро посмотрел на него.       — Я не утешаю и не пугаю. Я считаю варианты.       Кайус сказал:       — Живая.       Все повернулись к нему.       Он не смотрел ни на кого.       Только на карту.       — Она живая.       Никто не возразил.       Не потому что знали.       Потому что сейчас это было не утверждение факта.       Это был закон, который Кайус навязывал миру до тех пор, пока сам мир не посмеет предъявить доказательство обратного.       А мир, если был разумен, не посмеет.

***

      Через шесть часов после первого вектора Вольтури уже не были замком.       Они были охотой.       Кайус, Феликс, Деметрий, Джейн, Алек, часть старшей гвардии и несколько тех, кого Аро выбрал лично, стояли в нижнем зале перехода. Не парадные плащи – боевые, тёмные, без лишнего золота. Никакой человеческой красоты. Только функция.       Аро оставался в Вольтерре.       Не потому что хотел.       Потому что кто-то должен был держать центр, если ловушка окажется не только снаружи, но и внутри. Рената останется с ним       Маркус вышел проводить.       Кайус остановился перед ним.       Они не обнялись.       Не сказали лишнего.       Маркус только произнёс:       — Верни её.       Кайус ответил:       — Да.       Не «попробую».       Не «найду».       Да.       Маркус кивнул.       Аро подошёл последним.       — Caro.       Кайус не повернулся к нему сразу.       — Не говори мне ждать.       — Я собирался сказать другое.       Кайус посмотрел на него.       Аро улыбнулся.       Очень мягко.       Очень страшно.       — Если он создал место, где не действуют дары, не полагайся на наших одарённых. Полагайся на ярость и руки.       Феликс, стоящий рядом, тихо сказал:       — Это мы умеем.       Джейн улыбнулась.       — И зубы.       Деметрий смотрел на север на карте, будто видел сквозь камень.       Кайус положил карточку «Солнечный театл Кая» во внутренний карман.       Золотую шпильку – туда же.       Две вещи.       Два доказательства, что она была.       Два приказа вернуть.       — Идём, — сказал он.       Они исчезли.       Не громко.       Не эффектно.       Просто в один миг нижний зал стал пустее, а где-то в мире первая линия расплаты двинулась к северу.       Аро остался стоять, пока последний след их шагов не исчез из слуха.       Потом повернулся к Ренате.       — Подготовить зал.       — Какой, господин?       Аро улыбнулся.       — Тот, где будет удобно слушать, как заказчик объясняет, почему решил, что имеет право на наше солнце.       Рената склонила голову.       — Да, господин.       Корин, стоявшая у стены, тихо сказала:       — Он не доживёт до объяснений, если Кайус найдёт её первой.       Аро посмотрел на неё.       — Тогда будем слушать очень быстро.       А в комнате Ирис, далеко наверху, медузки всё ещё пели.       Герцог сидел на подоконнике и молчал.       Фигурка Ириски на поле Монополии подпрыгнула на клетке «Солнечный театл Кая» и устроила крошечный фейерверк, потому что такова была программа.       И если бы кто-то в тот момент смотрел через старое мутное окно из глубокой каменной клетки, он увидел бы, что в Вольтерре больше никто не ждал.       Вольтерра шла за своим светом.