Глава 61.Целый Квартал Для Одного Солнца
22 июня 2026 г., 05:00
Кайус снова повёл Ирис в театр днём.
Ирис узнала об этом не сразу.
Сначала она узнала, что «прогулка» состоится.
Потом – что ей нельзя выбирать маршрут.
Потом – что маршрут уже проверили Феликс, Деметрий, Рената, два внешних кольца охраны, Хайди через человеческие каналы, Афтон через свои пустоты и Челси через «я лично посмотрела на ложу и мне не понравилась ткань на креслах, но я это переживу».
Ирис слушала весь этот список, сидя на кровати в своей комнате, и постепенно становилась всё круглее глазами.
— Это прогулка или захват небольшого госудалства?
Феликс, стоящий у двери, сказал:
— После прошлого раза? Прогулка.
Деметрий сухо добавил:
— Захват государства был бы проще.
Челси поправляла Ирис ворот платья и даже не подняла головы:
— Не спорь, моё солнце.
— Я не сполю. Я уточняю масштаб бедствия.
— Масштаб бедствия – ты, — сказал Феликс.
Ирис оскорблённо прижала руку к груди.
— Я маленькая.
— Именно поэтому тебя слишком легко унести.
На секунду комната стала тише.
Феликс будто сам ударил себя этой фразой.
Ирис сразу повернулась к нему. Встала, подошла и ткнулась лбом ему в предплечье, потому что выше, как обычно, было неудобно.
— Феликс, — сказала она мягко. — Я здесь.
Феликс закрыл глаза.
Огромная ладонь легла ей на макушку.
— Знаю.
— И ты здесь.
— Да.
— И Деметли здесь. И мама Челси. И папа Афтон. И Кай сейчас плидёт и будет делать вид, что он не самый дламатичный вампил в замке.
Деметрий тихо сказал:
— Он услышит.
— Он всегда слышит.
Феликс глухо фыркнул.
— И всё равно ты жива.
— Потому что он меня любит.
Челси на секунду замерла.
Потом улыбнулась – не широко, но так, что Ирис сразу заметила.
— Да, дорогая. Именно поэтому.
Ирис повернулась к зеркалу.
Её глаза уже не были ярко-алыми, как в день возвращения, но краснота всё ещё держалась глубоко, рубиновым отблеском в тёмном янтаре. Ирис могла скрыть это иллюзией за секунду. Для человеческого выхода – должна была. Для них всех – нет.
Кайус вошёл без стука.
Разумеется.
Феликс и Деметрий одновременно выпрямились. Челси отошла на шаг. Ирис повернулась к нему с тем самым сиянием, которое за последние дни возвращалось всё чаще и каждый раз, кажется, заново спасало кому-нибудь вечность.
— Кай.
Он остановился у двери.
Взгляд прошёл по ней сразу: волосы, лицо, глаза, горло, руки, запястья, пальцы, осанка, расстояние до окна, расстояние до двери, Феликс справа, Деметрий слева, Челси рядом, Афтон в коридоре.
Потом только – улыбка Ирис.
— Готова?
Она прищурилась.
— Это зависит.
— От чего?
— Ты купил ложу?
— Да.
— Этаж?
— Нет.
— Театр?
— Да.
Ирис вздохнула:
— Кай…
Феликс вдруг начал очень внимательно смотреть в потолок.
Деметрий – в стену.
Челси – в складку платья.
Ирис медленно повернула голову к ним.
— Что?
Кайус сказал:
— Квартал.
Она замерла.
Потом моргнула.
— Что квартал?
— Я выкупил квартал.
Тишина.
Герцог с подоконника басом произнёс:
— Финансовая адекватность покинула помещение.
Ирис резко повернулась к Каю.
— Целый квартал?
— Да.
— Воклуг театла?
— Да.
— Зачем?!
Кайус посмотрел на неё так, будто вопрос был странным.
— Чтобы ты могла выйти в театр.
Ирис открыла рот.
Закрыла.
Снова открыла.
— Обычно для этого покупают билеты.
— Обычно люди смертны, медленны и не представляют интереса для враждебных кланов.
— Кай.
— Ирис.
— Целый квартал?
— Временно.
— Это не улучшает.
— Улучшает. Я не купил город.
Феликс кашлянул.
Деметрий закрыл глаза.
Челси очень тихо сказала:
— Прогресс.
Ирис закрыла лицо руками.
— Вы все невозможные.
Кайус подошёл и убрал её руки от лица.
— Ты хотела закрыть тему и вернуть жизнь.
Она подняла глаза.
Он говорил спокойно.
Но Ирис уже слишком хорошо знала его спокойствие.
— Да.
— Значит, я возвращаю тебе театр.
Она стала тише.
— Купив квартал.
— Да.
— Потому что иначе не можешь?
— Потому что иначе я сожгу его из-за первого открытого окна.
Ирис смотрела на него.
Потом мягко улыбнулась и положила ладони ему на грудь.
— Очень дламатичный вампил.
— Очень живое солнце.
— Это не ответ.
— Это причина.
Она вздохнула, но уже без возмущения.
— Холошо. Но если ты когда-нибудь купишь город, я буду лугаться.
— Значит, не скажу заранее.
— Кай!
Он почти улыбнулся.
Феликс за её спиной тихо сказал:
— Кажется, он не шутит.
Деметрий ответил:
— Он точно не шутит.
Ирис застонала:
— Мама Челси, спаси меня от этой семьи.
Челси поправила ей рукав.
— Я часть проблемы, дорогая.
— Папа Афтон?
Из коридора донёсся мягкий голос:
— Я поставил пустоты на трёх соседних крышах.
Ирис уронила голову Каю на грудь.
— Никто. Никто меня не спасёт.
Кайус положил руку ей на затылок.
— Верно.
***
Ирис наложила на них личины перед выходом. Она делала это теперь уже почти не задумываясь: кожа – человечески тёплая на вид, глаза – естественные, у Кайуса тёмные, у неё мягко-янтарные, без красного отблеска; волосы чуть менее невозможные, лица всё ещё красивые, но не настолько, чтобы случайный человек уронил телефон и волю к жизни. И, конечно, никакого сияния кожи на солнце. Солнце в тот день было ярким, почти насмешливым. Вольтерра внизу блестела крышами, камнем, стеклом, человеческими голосами. Обычно Ирис любила солнечные дни так сильно, что могла зависнуть у окна, просто наблюдая, как свет падает на стену. Сегодня она стояла у выхода из машины и смотрела на улицу. Не испуганно. Нет. Скорее внимательно. Как художница, которая проверяет, не изменился ли цвет мира после того, как её слишком долго держали без неба. Кайус заметил. Конечно. — Не нравится? Она повернула к нему голову. — Нлавится. — Но? — Просто… настоящее солнце выглядит немного гломче, чем я помнила. Он протянул ей руку. Она взяла сразу. Без раздумья. — Тогда будем ненавидеть его вместе, пока не привыкнешь. Ирис улыбнулась. — Ты правда умеешь утешать только углозой миру. — И это работает. — Иногда. Он повёл её к театру. Квартал действительно был выкуплен. Не метафорически. Ирис поняла это почти сразу. На улицах не было случайной толпы. Люди, которые оставались, были либо актёрами в своей человеческой занятости, либо проверенным персоналом, либо теми, кого Хайди сочла достаточно безопасными, чтобы не вызвать подозрений отсутствием жизни. Окна в домах напротив были закрыты. На крышах Ирис: тени гвардии. В переулках – ещё. У дверей – ещё. Феликс и Деметрий шли чуть позади. Не слишком близко, чтобы не выглядеть как охрана. Слишком близко для любого вампира, который знал, что такое охрана. Челси и Афтон остались в соседнем здании, превращённом на один день в контрольную точку. Рената была в театре заранее. Джейн и Алек – где-то в квартале, не на виду, что делало их присутствие только более тревожным. Ирис посмотрела на Кая. — Это очень много. — Нет. — Кай. — Это минимум. — Если это минимум, я боюсь узнать максимум. — Хорошо. — Что хорошо? — Бойся. Значит, не будешь проверять. Она шлёпнула его пальцами по руке. — Невозможный. Он наклонился чуть ниже. — Твой. Ирис вспыхнула. На улице. Среди людей, которые не знали, что рядом с ними стоит древний вампир, способный купить квартал ради того, чтобы его пара могла посмотреть мюзикл. — Кай… — Здесь можно. — Тут люди. — Они не важны. — Очень по-вольтулийски. — Да. Она фыркнула, но руку не отпустила. Театр был старым. Ирис поняла, почему Кай выбрал именно его, ещё до того, как увидела афишу. Высокие своды, тяжёлые двери, каменный фасад, вытянутые окна, декоративные арки – не собор, конечно, но театр старался казаться немного собором. Или, может быть, все старые здания, созданные для музыки и человеческого восхищения, неизбежно начинали притворяться храмами. Афиша у входа заставила Ирис остановиться. «Горбун из Нотр-Дама». Она повернулась к Каю. — Ты выблал это? — Да. — Почему? Он посмотрел на афишу. На силуэт собора. На колокола. На имя истории, которую люди пересказывали снова и снова – о красоте, уродстве, храме, толпе, чудовище, милосердии и огне. — Ты любишь соборы. — Да. — И музыку. — Да. — И истории, где люди слишком много думают о том, кто чудовище. Ирис замолчала. Потом тихо сказала: — Это опасная тема для Вольтули. — Именно. Она посмотрела на него внимательнее. — Ты выблал не только для меня. — Для нас. — Для тебя? Кайус не ответил сразу. Вместо этого провёл пальцами по её руке – по месту, где совсем недавно оставалась тонкая линия шва. — После трёх месяцев я хотел посмотреть на человеческую историю о монстрах, сидя рядом с тобой в зале, который никто не посмеет занять без моего разрешения. Ирис долго молчала. Потом мягко сказала: — Очень дламатично. — Ты уже говорила. — Но красиво. Он посмотрел на неё. — Это тоже уже говорила. Она улыбнулась. — Значит, ты должен был запомнить. Кайус коснулся губами её пальцев. — Я всё помню. В ложе им оставили тёмный бархат, но Челси всё-таки добилась замены кресельных накидок. Ирис заметила сразу. — Мама Челси была здесь. Кайус прищурился. — Ткань? — Ткань. — Я думал, она преувеличивает. — Она никогда не плеувеличивает про ткань. — Спорное утверждение. Ирис села рядом с ним, всё ещё держа его руку. Ложа была закрыта так, что их видели минимально. Для людей – богатая странная пара, решившая выкупить частный показ. Для персонала – важные иностранцы. Для Вольтури – две точки света и смерти в центре идеально просчитанной схемы. Ирис смотрела в зал. Зрителей почти не было. Только несколько проверенных людей в дальних местах для видимости, часть пустых кресел, оркестр, сцена, занавес, тёплый свет, пыль в лучах. — Ты правда купил целый квартал, чтобы я посмотлела мюзикл. — Да. — Ты понимаешь, что это не нолмально? — Да. — И? — Мне безразлично. Она улыбнулась. — Очень честно. — Ты хотела обычную жизнь? — Я хотела жизнь. — Это она. Ирис чуть повернулась к нему. — С кварталом? — С кварталом. — С Феликсом на соседней лестнице? Из темноты у входа в ложу донеслось тихое: — Я всё слышу. Ирис засмеялась. — Конечно слышишь. — И одобряю квартал, — добавил Феликс. Деметрий откуда-то с другой стороны сухо сказал: — Недостаточно улиц перекрыто с востока. Ирис закрыла глаза. — Вы неисправимы. Кайус ответил: — Мы учимся. Она открыла глаза и посмотрела на него. Вот тут он не шутил. Не совсем. Они действительно учились. Только не отпускать – нет. Этому Вольтури не собирались учиться. Они учились возвращать Ирис мир так, чтобы самим не сойти с ума от расстояния между ней и опасностью. Покупали квартал. Ставили гвардию на крыши. Проверяли людей. И всё равно выводили её под настоящее солнце. Это была их странная, хищная форма заботы: не «не выходи», а «выходи, и мы заставим весь район подчиниться твоему выходу». Ирис сжала его руку. — Спасибо. Кайус посмотрел на сцену. — Не благодари за контроль. — Я благодалю за театр. — Тогда можно. Она хихикнула. Когда начался мюзикл, Ирис почти сразу перестала двигаться. Музыка поднялась не резко, а широко – как камень, как колокол, как огромный собор, который раскрывает внутри себя дыхание. Хор наполнил зал, и Ирис, привыкшая создавать звуки сама, вдруг замерла от человеческого множества голосов. Настоящих. Живых. Не идеальных. Именно поэтому прекрасных. Она смотрела на сцену с таким лицом, что Кайус перестал смотреть на спектакль почти сразу. Ему был интересен не собор. Не актёры. Не человеческая попытка понять чудовищность. Ему была интересна Ирис, видящая всё это впервые после камня. Свет сцены ложился на её лицо. Иллюзия скрывала алые глаза от людей, но Кайус видел истинный цвет под ней. Тёмный рубин, уже уходящий в янтарь, но всё ещё напоминающий о том, что он сам держал живого человека и подносил кровь к её губам. Ирис не прятала глаза от него. И это тоже было доверием. На сцене звучали колокола. Ирис чуть подалась вперёд. — Кай, — прошептала она едва слышно. — Что? — Я понимаю, почему люди любили соборы. Там звук как будто больше тела. Он посмотрел на сцену. — Да. — Не как у вампилов. Мы и так большие внутри. А люди маленькие, но делают места, где могут стать огромными. Кайус перевёл взгляд на неё. Иногда она говорила так – без подготовки, без пафоса, просто потому что мысль пришла – и ему снова хотелось запереть её от всего мира только затем, чтобы ни одна чужая вечность не услышала то, что принадлежит ему. — Ты скучала по человеческому искусству? Она подумала. — Я скучала по искусству вообще. Там… — она не стала говорить «в клетке». Просто провела пальцем по его руке. — Там было мало класивого. Кайус сжал её пальцы. — Теперь будет много. — Кай. — Что? — Ты сейчас звучишь так, будто купишь все театлы. — Не все. — Кай. — Некоторые. Она прикусила улыбку, чтобы не засмеяться слишком громко. Сцена жила дальше. Толпа на сцене пела о праведности, грехе, уродстве, страхе перед другим. Фигуры двигались в свете, собор становился то убежищем, то клеткой, то голосом Бога, то камнем, равнодушным к человеческой жестокости. Ирис смотрела всё внимательнее. Кайус заметил момент, когда история перестала быть просто красивой. Её пальцы сжались. Не от страха. От узнавания. — Что? — тихо спросил он. Она не сразу ответила. На сцене один человек называл другого чудовищем так легко, как будто слово могло объяснить всё. Ирис прошептала: — Люди очень любят лешать, кто монстл. — Вампиры тоже. Она повернула к нему голову. — А ты? — Я знаю, кто я. — Монстр? — Да. Она посмотрела на него долго. — И тебе не больно так говолить? — Нет. — Почему? — Потому что я не считаю это оскорблением. Ирис задумалась. — А если я не считаю тебя только монстлом? — Ты всегда была склонна к опасному милосердию. Она улыбнулась чуть грустно. — Нет. Просто монстл – это слишком маленькое слово для тебя. Кайус замер. Ирис снова посмотрела на сцену. — Ты стлашный. Жестокий. Собственнический. Иногда вообще невозможный. Купил квартал. — Это опять в списке преступлений? — Да. Но ещё ты… мой. И ты держал меня, когда я не могла найти себя. И плинёс домой. И злишься на моклую луну. И ревнуешь к книжкам. И можешь смотреть на меня так, будто я не девочка с далом, а весь смысл комнаты. Он молчал. Очень долго. Потом наклонился к её уху. — Ты сейчас оправдываешь чудовище? Она повернулась к нему, глаза под иллюзией светились мягким янтарём, под которым всё ещё жил рубин. — Нет. Я люблю его целиком. Если бы в зале в этот момент рухнул потолок, Кайус, возможно, заметил бы не сразу. Феликс в тени у входа в ложу резко отвернулся. Деметрий где-то рядом стал ещё неподвижнее. Ирис, кажется, только после сказанного поняла, как это прозвучало. Но не забрала. Только смутилась, прижалась плечом к Каю и снова стала смотреть на сцену. Кайус поднял её руку к губам. — Повтори позже. — Что? — Всё. Она тихо хихикнула. — Очень дламатичный. — Ирис. — Повтолю. Во втором акте она плакала бы, если бы могла. Не громко. Не трагично. Просто сидела очень тихо, с пальцами в руке Кайуса, и смотрела, как человеческая история разрывает своих героев между верой, желанием, страхом, свободой и тем странным, почти невыносимым милосердием, которое у людей иногда вырастает там, где у вампиров чаще вырастают зубы. Ирис особенно внимательно смотрела на Эсмеральду. Конечно. Кайус понял это сразу. Светлая, живая, свободная, слишком сострадательная для мира, который хочет либо владеть, либо уничтожать. Не такая, как Ирис, нет. И всё равно что-то в этой сценической девушке заставляло Ирис податься вперёд, забыть про охрану, квартал, алые глаза, даже про его руку – почти. Кайус почувствовал ревность. К персонажу. К человеческой актрисе. К самой идее того, что Ирис узнаёт в ком-то часть себя. Он счёл это нелепым. И всё равно почувствовал. Ирис вдруг повернулась к нему. — Ты левнуешь к мюзиклу? — Нет. — Кай. — К героине – немного. Она закрыла рот рукой. — Ты невозможный. — Ты сказала, что любишь целиком. — Да, но я не думала, что туда входит левность к Эсмеральде. — Входит. Она тихо засмеялась. Смех был маленький, почти беззвучный, чтобы не мешать спектаклю. Но для Кайуса это был лучший звук в зале. Лучше хора, лучше колоколов, лучше всего человеческого искусства, ради которого он выкупил квартал. — Кай? — Да. — А можно потом я сделаю иллюзию Нотр-Дама у себя в комнате? Маленькую. С колоколами. Не гломкую. — Нет. — Почему? — Феликс попытается залезть на башню. Из тени донеслось: — Попытаюсь. Деметрий сухо сказал: — Я уже внёс это в риски. Ирис зажала рот обеими руками, чтобы не рассмеяться громко. Кайус почти улыбнулся. Почти. После финала зал некоторое время молчал. Даже люди – те немногие, проверенные, оставленные для видимости – не сразу начали хлопать. В этом молчании было что-то настоящее. Не политическое. Не вампирское. Человеческое искусство, когда ему удавалось, иногда заставляло смертных на минуту становиться честнее. Ирис поднялась первой. Не вскочила. Кайус не позволил бы. Просто встала, всё ещё держась за его руку, и посмотрела на сцену с таким сиянием, что актёры, вышедшие на поклон, наверняка запомнят странную маленькую девушку из ложи больше, чем пустой зал. Она хлопала. Тихо. По-человечески. Кайус не хлопал. Феликс, к удивлению Ирис, хлопнул пару раз огромными ладонями, почти осторожно, чтобы не звучать как обвал. Она обернулась к нему с восторгом. — Тебе понравилось? Феликс буркнул: — Колокола были неплохие. — А дламатичность? — Кайусу понравится. — Феликс! Деметрий сказал: — Сюжет неэффективен, но эмоционально структурен. Ирис посмотрела на него. — Это значит понравилось? — Да. Она просияла. Кайус положил руку ей на талию. — Идём. — Уже? — Да. — Но актёлы… — Получат оплату и выживут. — Кай. — Некоторые даже получат цветы от твоего имени. Она замерла. — Плавда? — Да. — Ты подумал? — Челси. — Конечно. Ирис счастливо вздохнула. — Мама Челси очень умная. — Слишком, — сказал Кайус. Они вышли не через общий проход. Разумеется. Частный коридор, заранее проверенный, закрытый, с Ренатой у поворота и двумя стражами за дверью. Ирис уже почти не возмущалась. Иногда только смотрела на очередной уровень защиты и вздыхала так выразительно, что Феликс говорил: — Вздыхай, вздыхай. Маршрут всё равно не изменится. Сегодня она не вздыхала. Она была слишком наполнена музыкой. На улице солнце уже стало ниже, но день всё ещё держался. Камень квартала сиял теплее. Ирис вышла из театра и на секунду остановилась под светом. Личина скрывала их кожу. Никто не видел блеска. Но Кайус видел её. Не настоящим солнцем – своим. Она подняла лицо к небу. — Было очень класиво. — Я знаю. — Ты даже не смотрел половину. — Смотрел на важное. Она повернулась. Смутилась. — На меня? — Да. — Мюзикл был дорогой. — Квартал был дороже. — Кай! — Я отвечаю на невысказанное. Она покачала головой. — Ты неисправим. — Да. Она шагнула ближе, встала на носочки и тихо поцеловала его в щёку. На улице. Среди людей. Под солнцем. В купленном квартале. Кайус стал неподвижным. Феликс и Деметрий одновременно посмотрели в разные стороны, демонстрируя очень неубедительное уважение к приватности. Ирис шепнула: — Спасибо. За жизнь. Кайус медленно повернул к ней лицо. — За театр. — Нет. За жизнь. За то, что ты не запел меня в комнате, хотя очень хотел. За то, что купил квартал вместо клетки. За то, что… пытаешься. Слово «пытаешься» ударило неожиданно. Не больно. Глубоко. Кайус Вольтури не пытался. Он делал. Приказывал. Уничтожал. Владь. Но с Ирис он действительно пытался. Не стать мягче. Не стать человеком. А строить вокруг неё безопасность так, чтобы внутри неё всё ещё оставался воздух. — Я всё равно хочу запереть тебя, — сказал он честно. Она улыбнулась. — Я знаю. — И всё ещё могу. — Можешь. — Но ты будешь грустить. — Очень. И плидумывать печальные медузки. — Ненавижу медузок. — Вот поэтому я и нужна на свободе. Чтобы они были весёлые. Он почти улыбнулся. — Логично. — Видишь? Я полезная. — Ты моя. — И полезная. — Моё полезное солнце. Она захихикала. Феликс за спиной пробормотал: — Слишком мило. Нужна срочная угроза кому-нибудь для баланса. Деметрий ответил: — Восточный переулок, третье окно. Слишком долго открыто. Феликс тут же оживился: — Вот. Спасибо. Ирис застонала: — Деметли! — Протокол. Кайус взял её за руку крепче. — Домой. Она посмотрела на театр ещё раз. На афишу. На солнце на камне. На квартал, который Кайус купил, потому что иначе не мог позволить миру быть рядом с ней. Потом снова на него. — Кай? — Что? — В следующий лаз можно не весь квартал? — Нет. — Полквартала? — Нет. — Один театр и две улицы? — Ирис. — Я просто тлренируюсь толговаться. — Это заметно. — Получается? — Нет. Она улыбнулась. — Пока. Он посмотрел на неё – маленькую, рыжую, с чужим пока ещё оттенком глаз под иллюзией, живую, упрямую, смешную, снова спорящую с ним о масштабах контроля посреди выкупленного квартала. И впервые за долгое время мысль о будущем не ударила его страхом сразу. Сначала – да, страхом. Всегда. Но потом ещё кое-чем. Ожиданием. — В следующий раз, — сказал он, — я куплю два квартала, если ты продолжишь спорить. Ирис ахнула. — Шантаж! — Воспитание. — Невозможный муж, — буркнула она почти неслышно. Кайус услышал. Конечно. Остановился. Ирис поняла. Застыла. Феликс снова очень резко заинтересовался восточным переулком. Деметрий – открытым окном. Рената – архитектурой. Кайус наклонился к Ирис. — Повтори. Она покраснеть не могла, но смутилась так ярко, что никакая кровь была не нужна. — Нет. — Ирис. — Там люди. — Я купил квартал. — Это не аргумент! — Для меня – да. Она спрятала лицо в его плечо и тихо, едва слышно, с поломанной буквой, прошептала: — Невозможный муж. Кайус закрыл глаза. Всего на мгновение. Потом положил ладонь ей на затылок. — Моя невозможная жена. Ирис совсем замерла. Мир вокруг мог бы рухнуть. Квартал, театр, солнце, охрана, Вольтерра, весь старый вампирский закон. Она всё равно слышала бы только это. — Кай… — Домой, — сказал он, но голос был уже другим. Ни мягким. Ни человеческим. Вампирским до самой глубины: собственническим, вечным, окончательным. Ирис взяла его руку обеими своими. — Домой. Они пошли к машине. Феликс и Деметрий сомкнулись позади. Квартал оставался под контролем. Солнце медленно опускалось на камень. А Ирис, которую три месяца пытались превратить в чужую боль, шла под дневным светом, из театра, рядом с Каем, споря о будущих покупках и пряча улыбку в его рукаве. Вольтури снова учились жить вокруг своего света. Плохо. Чрезмерно. Страшно. Но с каждым таким днём – всё увереннее.
