Глава 64.То, Что Важно Каю
26 июня 2026 г., 08:19
В покоях Кайуса было тихо.
Не пусто – с Ирис пустота вообще не умела долго держаться. Даже если она просто сидела, просто молчала, просто рисовала что-то в своём хаотичном блокноте, пространство вокруг неё начинало жить иначе.
Сегодня на подлокотнике кресла стояла маленькая иллюзорная уточка.
Она была не настоящей, но очень уверенно делала вид, что имеет право присутствовать при разговоре правителя Вольтури с его парой. Уточка иногда поворачивала голову, смотрела на Кайуса глазами-бусинками и, кажется, осуждала его за недостаточную поддержку хлебной инициативы.
Кайус её терпел.
Пока.
Ирис сидела у него на коленях, свернувшись боком, с блокнотом в руках. Рыжая коса, заплетённая Челси, спускалась через плечо, лента мягко блестела в свете ламп. На руке у неё было одно из пробных колец – не боевое, не окончательное, а маленькая серебристая заготовка с камнем цвета мёда. Она крутила его туда-сюда, наблюдая, как на странице оживает крошечная схема утиного маячка.
— Нет, — сказал Кайус.
Ирис даже не подняла головы.
— Ты ещё не знаешь, о чём я подумала.
— Об утке.
— Ну… да.
— Тогда нет.
Она подняла на него глаза, большие, возмущённые, почти янтарные теперь, хотя в глубине всё ещё теплился красноватый отблеск.
— Это не честно. Может, это очень важная штука.
— Для кого?
— Для утки.
— Ирис.
— Кай.
Уточка на подлокотнике тихо крякнула.
Кайус медленно повернул к ней голову.
Уточка перестала существовать.
Ирис ахнула.
— Ты убил подалочную концепцию!
— Я устранил свидетеля.
— Она была невиновна.
— Она мешала.
— Она была маленькая.
— Ты тоже маленькая. Это не аргумент.
Ирис нахмурилась, но улыбка уже тянула уголки губ.
— Очень жестокий длевний вампил.
— Да.
Он не отрицал.
Никогда особенно не отрицал.
Ирис закрыла блокнот, но оставила ладони на обложке. Блокнот под её руками подозрительно дрогнул, будто внутри кто-то хотел перебежать со страницы на страницу, но передумал под угрозой её взгляда.
Кайус смотрел на неё.
На лицо.
На шею.
На руки.
На тонкие линии, уже почти исчезнувшие у запястий.
На глаза.
Они менялись. Медленно, но менялись. Алый ушёл, растворился, уступая место тёмному золоту. Ещё несколько охот – и люди не увидели бы ничего необычного даже без иллюзии. Вампиры, конечно, увидели бы. Кайус видел всегда.
И ненавидел этот цвет.
Не потому что ему не нравилось, как он переливается в её глазах.
Нет.
Он ненавидел этот цвет на Ирис, потому что знал – это свидетельство её слабости.
Однажды она получила алый.
Не выбором.
Не охотой.
Не яростью.
Не свободой.
А его рукой, поднесённой к её губам, когда она была слишком далеко внутри своих окон, чтобы сказать да или нет.
Она не обвиняла.
Это бесило ещё сильнее.
— Кай? — тихо позвала она.
Он понял, что молчит слишком долго.
— Что?
— Ты смотлишь так, будто опять хочешь купить стлану.
— Не страну.
— Город?
— Нет.
— Театр?
— Уже.
— Квартал?
— Недостаточно.
Она вздохнула и осторожно отложила блокнот на столик рядом. Потом полностью повернулась к нему, устроившись удобнее на его коленях, и положила ладони ему на грудь.
— Тогда что?
Кайус не ответил сразу.
Он мог бы сказать: всё.
Весь мир.
Все города, все театры, все страны, все живые и мёртвые дороги, только бы ни одна из них больше никогда не вела от него к пустоте.
Но это было не то, о чём нужно говорить сейчас.
— Ты знаешь, что.
Ирис улыбаться перестала.
Не испуганно. Просто серьёзно.
— О питании?
— Да.
Она чуть опустила взгляд.
— Кай…
— Не начинай с этого тона.
— С какого?
— С того, которым ты заранее жалеешь меня за то, что собираешься отказать.
Ирис подняла глаза.
— Я не жалею.
— Жалеешь.
— Нет. Я… — она поморщилась, подбирая слово, — мне больно тебе отказывать. Это длугое.
Он усмехнулся без веселья.
— А мне больно смотреть, как ты выбираешь слабость.
Она не отстранилась.
Раньше, давно, когда он только начинал резать её такими фразами, она могла сжиматься, опускать глаза, теряться между страхом и желанием быть принятой. Теперь уже нет. Не потому что стала жёстче. Потому что знала его лучше.
Знала, где в его жестокости прячется страх.
И где страх притворяется презрением.
— Я выбилаю не слабость, — сказала она тихо. — Я выбилаю себя.
Кайус сжал челюсть.
— Ты называешь это собой. Я называю это опасной прихотью.
— Это не плихоть.
— Три месяца без охоты, Ирис.
— Я знаю.
— Твои руки лежали отдельно от тела.
Она дрогнула – не только от воспоминания, но и от того, что это всё ещё разрывало его голос изнутри.
— Я знаю.
— Если бы ты питалась нормально, тело восстановилось бы быстрее.
— Навелное.
— Не наверное.
— Хорошо. Быстлее.
— Если бы ты была сильнее, возможно, у тебя было бы больше шансов.
— Кай.
— Нет. Ты будешь слушать.
Она замолчала.
Кайус говорил негромко. От этого каждое слово было тяжелее.
— Я не прошу тебя охотиться на детей. Не прошу ловить случайных людей на улицах. Не прошу убивать тех, кто вызывает у тебя жалость. Если твоя мягкость требует оправдания – я дам тебе оправдание.
Ирис смотрела на него внимательно.
Он продолжил:
— Я могу находить для тебя преступников. Убийц. Насильников. Тех, кто причиняет боль слабым и получает от этого удовольствие. Последних отморозков человеческого мира. Тех, кого ты сама, будь человеком, хотела бы остановить. Ты не будешь видеть невинных. Не будешь выбирать из прохожих. Я сделаю это за тебя.
Она закрыла глаза.
— Кай…
— Нет. Слушай.
Он наклонился ближе.
— Ты будешь питаться теми, кого не жалко. Теми, чья смерть станет полезнее их жизни. Если тебе нужна моральная граница, я построю её. Если тебе нужен суд, я принесу приговор. Если тебе нужна уверенность, я дам тебе их дела, их имена, их жертв. Всё, что ты попросишь.
Ирис открыла глаза.
— А если я поплошу не делать этого?
— Тогда ты снова выберешь опасность.
— Нет.
— Да.
— Кай, нет.
Она вздохнула, но не раздражённо. Скорее так, будто ей очень хотелось обнять его мысль, но никак нельзя было принять её форму.
— Дело не только в том, жалко мне их или нет.
— А в чём?
— В том, что я не хочу делать смерть едой.
Он почти зарычал.
— Ты вампир.
— Да.
— Смерть уже стала едой. Ты просто выбрала животных, чтобы не видеть в этом правду.
Ирис не вздрогнула.
— Я вижу правду. Каждую охоту вижу. Поэтому сначала ломаю шею. Поэтому не играю. Поэтому не выбираю молодых и здоровых, если могу выбрать старого. Поэтому благодалю, даже если звучит глупо.
— Звучит не глупо. Звучит бесполезно.
— Для тебя.
— Для природы.
— Может быть.
Она тихо положила руку ему на щёку.
— Но для меня это важно.
Он перехватил её взгляд.
— А я?
Вот это прозвучало иначе.
Не громче.
Тише.
И оттого опаснее.
Ирис замерла.
Кайус смотрел на неё без привычной холодной брони. Не полностью открыто – он никогда не становился полностью открытым даже с ней. Но достаточно, чтобы она увидела не спор о рационе.
Другую рану.
— А я важен? — спросил он.
— Кай…
— Не говори быстро.
Она закрыла рот.
Он продолжил:
— Каждый раз, когда ты доводишь себя до голода, ты выбираешь своё милосердие. Когда скрываешь, что тебе трудно. Когда тянешь до последнего, потому что тебе жалко зверя, жалко человека, жалко мир, жалко кого угодно, кроме себя.
— Я стараюсь больше так не делать.
— Стараешься.
— Да.
— А я должен ждать, когда твоего старания снова окажется недостаточно?
Ирис побледнеть не могла, но глаза стали темнее.
Кайус держал её ближе, чем требовалось. Голос почти не менялся, но в нём было то самое, что Ирис слышала редко: не приказ, не ревность, не гнев.
Пара.
Вампирская привязка, которую она до сих пор понимала больше сердцем, чем умом.
Человеческая любовь могла скучать. Могла тревожиться. Могла ревновать, злиться, бояться, мучиться разлукой, потом притупляться, потом снова вспыхивать.
Вампирская парность не притуплялась.
Не уставала.
Не засыпала.
Не «переживала время».
Для Кая её отсутствие не было эмоцией. Оно было дефектом реальности. Как если бы из мира вынули закон гравитации, но заставили всё продолжать падать.
— Три месяца, — сказал он. — Три месяца я не знал, существуешь ли ты. Не “жива ли” в человеческом смысле. Не дышишь ли, не двигаешься ли. Я не знал, есть ли в мире место, где ты ещё есть.
Ирис перестала дышать по привычке.
— Кай…
— Я не спал, Ирис. Не забывался. Не терял время. Каждая минута была полной. Каждая. И каждая была без тебя. Ты понимаешь?
Она не ответила сразу.
Он знал, что нет.
Не до конца.
И не потому что была глупой. Она могла понять словами, могла чувствовать его боль, могла прижиматься и шептать «я здесь». Но человеческая часть её опыта всё ещё пыталась мерить любовь людскими категориями: сильно, очень сильно, невыносимо сильно.
А у него не было «очень».
У него было навсегда.
— Ты думаешь, что когда я прошу тебя перейти на человеческую кровь, я прошу тебя предать принцип.
— Нет, — тихо сказала она. — Не только.
— Тогда что?
— Ты просишь меня стать более защищённой. Для тебя.
— Для нас.
Она кивнула.
— Для нас.
— И ты всё равно отказываешь.
— Да.
Одно слово.
Мягкое.
Без вызова.
Но окончательное.
Кайус зарычал так тихо, что снова появившаяся где-то на подлокотнике иллюзорная уточка благоразумно исчезла сама.
— Невозможная девчонка.
— Да.
— Упрямая.
— Да.
— Милосердная до идиотизма.
— Навелное.
— И всё равно моя.
Ирис подняла на него глаза.
— Да.
Он ненавидел, как легко она говорит это.
Не потому что сомневался.
Потому что каждый раз это слово открывало в нём нечто слишком древнее, чтобы называться нежностью.
— Тогда почему? — спросил он. — Не про людей. Не про зверей. Не про смерть. Про меня. Почему моё спокойствие не перевешивает?
Ирис смотрела на него долго.
Потом осторожно убрала руки с его груди и обняла его за шею, устраиваясь ближе. Не прячась. Просто так ей было легче говорить.
— Потому что если я сделаю себя другой только чтобы тебе было спокойнее, ты не станешь спокойнее.
Он застыл.
— Объясни.
— Ты же любишь не только то, что я рядом. Ты любишь… — она смутилась, но продолжила, — то, какая я. Я знаю, тебя это бесит. Но ты любишь. То, что я могу смотреть на Джейн и видеть не только боль. На Феликса – и видеть не только силу. На сеньола Ало – и видеть не только власть. На тебя – и видеть не только монстла.
Кайус молчал.
— Если я начну говорить: “этот человек плохой, значит, его можно съесть, и мне не должно быть жалко”, я не стану сильнее так, как ты хочешь. Я начну ломать в себе то, что ты сам защищаешь, даже когда лугаешься.
— Ты считаешь, что человеческая кровь сломает тебя.
— Нет. Не сама кровь.
Она посмотрела на свои руки – целые теперь, светлые, с исчезнувшими линиями.
— Я уже пила. Тело помнит. Я не стала длугой. Но если я сделаю из этого плавило… если ты начнёшь плиносить мне людей, пусть самых ужасных, а я буду учиться думать, что это нормально, потому что они плохие… это изменит что-то. Не сразу. Но изменит.
— Может быть, это нужно.
— Нет.
Она сказала это мягче, но твёрже.
— Кай, я не суд. Не палач. Не бог. И не хочу, чтобы моя еда зависела от того, достаточно ли кто-то плохой, чтобы мне стало легче.
— Ты слишком добра к ним.
— Я не о них.
— Тогда о ком?
— О себе. И о тебе.
Он нахмурился.
Ирис чуть улыбнулась – грустно, нежно.
— Я не хочу, чтобы ты стал тем, кто каждый вечер ищет для меня самого ужасного человека и плиносит как доказательство любви. Ты можешь. Я знаю. Ты даже будешь считать это заботой. И это будет заботой. Очень твоей. Но я не хочу, чтобы твоя любовь ко мне шла через чью-то шею.
Кайус смотрел на неё долго.
Очень долго.
— Я вампир, Ирис.
— Я знаю.
— Чужая шея – не трагедия.
— Для тебя – нет.
— И ты всё равно любишь меня целиком.
— Да.
— Но не хочешь брать то, что я могу дать.
Она провела щекой по его плечу, почти как кошка.
— Я беру очень много.
— Недостаточно.
— Для тебя никогда не будет достаточно.
Он почти улыбнулся.
Почти.
— Верно.
— Вот.
Она отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо.
— Ты можешь дать мне квартал, театр, кольца, охлану, уток, мир, если захочешь. Но это не значит, что я должна позволить тебе отдать мне всё, что ты можешь отдать. Иногда мне нужно сказать нет, чтобы ты не делал из своей боли закон для нас обоих.
Его взгляд стал опасным.
— Осторожнее.
— Я осторожно.
— Нет. Ты говоришь так, будто имеешь право запрещать мне заботиться.
— Нет. Я говорю, что имею право не менять свой выбол.
— Потому что это важно тебе.
— Да.
— А мне важно, чтобы ты жила.
— Я живу.
— Благодаря тому, что я нарушил твой выбор.
Тишина.
Ирис не отвела глаза.
— Да.
Кайус сжал её крепче.
— И если потребуется, я сделаю это снова.
Она не вздрогнула.
— Я знаю.
— Ты должна злиться.
— Не должна.
— Ты должна хотя бы признать, что я прав.
— Ты был прав тогда. Когда нужно было спасать тело. Ты не прав сейчас, когда хочешь сделать из экстренного способа мою жизнь.
Он замолчал.
Ирис осторожно коснулась его губ своим лбом, почти детским движением, как иногда делала, когда хотела быть ближе, но не хотела перебивать.
— Я не злюсь на тебя за кровь. Я не злюсь, что мои глаза стали алыми. Я не злюсь, что ты выблал за меня, когда я не могла. Спасибо. Плавда.
— Не благодари.
— Буду. Но мой выбол не меняется.
Он закрыл глаза.
Вот она.
Опять.
Невозможная девчонка.
Вернулась из камня, из голода, из чужой крови, из собственной отстранённости – и всё равно сидит у него на коленях, спорит тихо, ласково, почти нежно, но не отступает ни на шаг.
Кайус когда-то думал, что его будет бесить её слабость.
Теперь он понимал: сильнее всего его бесит то, что это не слабость.
Это её форма прочности.
Такая странная, что ему хочется ломать стены.
— Тогда что ты предлагаешь? — спросил он наконец.
Ирис оживилась осторожно, но не радостно – понимая, что это ещё не победа, а начало торга.
— Компломисс?
— Ненавижу это слово.
— Знаю.
— Говори.
Она выпрямилась чуть серьёзнее.
— Я не буду голодать. Вообще. Не буду тянуть, чтобы “ещё чуть-чуть” или “потом”. Если глаза темнеют – говорю. Если жажда мешает – говорю. Если охотиться неприятно, всё равно говорю. И не только тебе, чтобы ты не держал это один. Феликсу, Деметли, маме Челси, папе Афтону.
— Мне первому.
— Кай.
— Мне первому.
Она вздохнула.
— Холошо. Тебе первому, если ты рядом. Если нет – ближайшему из своих.
Он кивнул, нехотя.
— Дальше.
— Я буду охотиться чаще. Не когда уже очень надо, а по глафику Деметли.
— Он уже составил.
— Конечно составил.
— Три варианта.
— Конечно тли.
— Я выбрал самый строгий.
— Конечно выблал.
На секунду она улыбнулась.
Он нет.
Но уголки его губ всё же чуть дрогнули.
— Продолжай.
— Если я ранена и нужна кровь для заживления, я не буду спорить с животной кровью. Даже если жалко. Даже если плохо. Ты можешь сам выбрать охоту, чтобы было быстлее.
— Животной.
— Да.
— Если этого недостаточно?
Она замолчала.
Вот тут стало труднее.
Кайус ждал.
Ирис провела ладонью по его плечу, неосознанно успокаивая и себя, и его.
— Если снова будет так, что без человеческой крови я не восстановлюсь… как тогда… — она сделала паузу, но не ушла взглядом в окна, не провалилась, не стала стеклянной; просто сказала, как факт, который не должен владеть комнатой. — Тогда ты сделаешь то, что нужно.
Его взгляд впился в неё.
— И не будешь ненавидеть меня?
— Нет.
— И не будешь потом смотреть на меня так, будто я чудовище, которое заставило тебя?
Она удивилась.
И от этого ему стало почти больно.
— Кай… я и так знаю, что ты чудовище.
Он тихо усмехнулся.
— Утешила.
— Но не из-за этого.
Она взяла его лицо в ладони.
— Ты спасал меня. Я это знаю. Буду знать. Даже если мне будет грустно из-за глаз. Даже если я потом скажу, что мой выбол не меняется. Это не значит, что ты сделал что-то плотив меня. Ты сделал для меня. Я поняла.
Кайус молчал.
Ирис добавила совсем тихо:
— Но не делай из этого подалок. Пожалуйста. Не плиноси мне людей как заботу, если я могу жить иначе.
Эти слова задели.
Не потому что были обвинением.
Потому что были просьбой.
А просьбы Ирис Кайус ненавидел почти так же сильно, как любил выполнять.
— Ты просишь меня смотреть, как ты выбираешь менее сильную кровь.
— Я прошу тебя видеть, что я выбираю не голод.
— Животная кровь – голод с отсрочкой.
— Для тебя.
— Для любого вампира.
— Но Каллены и Денали живут.
— Слабее, чем могли бы.
— Но живут.
— Я не хочу, чтобы ты была “достаточно живой”.
Ирис замерла.
Кайус сказал это почти резко.
Потом продолжил уже тише:
— Я не хочу “достаточно”. Не для тебя. Не после того, как держал тебя стеклянную на руках. Не после того, как твои глаза смотрели мимо меня. Не после того, как я спрашивал у твоей статуэтки, жива ли ты, потому что больше не у кого было спросить.
Ирис резко прижалась к нему.
Без слов.
Кайус замолчал.
Она обняла его так крепко, как могла. Всё ещё маленькая. Всё ещё слабее почти любого вампира в замке. Всё ещё невозможная.
— Я здесь, — прошептала она.
— Недостаточно.
— Я здесь, Кай.
— Недостаточно.
— Я буду говолить, когда голодна.
— Недостаточно.
— Буду охотиться по глафику.
— Недостаточно.
— Буду включать кольцо, если что-то не так.
— Всегда.
— Всегда.
— Не уходить одна.
— В пределах разумного…
Он зарычал.
— Ирис.
— Холошо. Сейчас не буду сполить.
— Не сейчас?
— Я честная.
Он сжал её так, что она тихо пискнула.
— Ты невыносима.
— Да.
— Я всё равно буду просить снова.
Она кивнула у его плеча.
— Я знаю.
— Через неделю.
— Навелное.
— Через месяц.
— Точно.
— Через год.
— Обязательно.
— Через век.
Она отстранилась и посмотрела на него.
— А я буду отвечать. Каждый лаз.
— Нет?
— Если мой выбол не изменится – нет.
— Он не изменится.
— Навелное, нет.
— Ты слишком мягкая.
— Ты слишком упрямый.
— Я древний.
— А я художница. Это почти то же самое.
Он не выдержал – коротко, почти беззвучно усмехнулся.
Ирис тут же просияла.
— Вот. Ты смеёшься. Значит, я почти победила.
— Ты не победила.
— Почти.
— Я не согласился.
— Но уже не рычишь.
Он наклонился к ней.
— Могу начать.
Она улыбнулась ему прямо в губы.
— Не надо. Лучше скажи, что ещё важно.
Вопрос оказался неожиданным.
Не потому что он не знал.
Потому что никто обычно не спрашивал Кайуса Вольтури: что важно тебе?
Его воля была законом. Его гнев – фактом. Его решения – частью власти. Но важное… важное редко звучало вслух.
Ирис ждала.
Не торопила.
Кайус провёл взглядом по комнате. По своему кольцу на руке. По её косе. По янтарным глазам. По блокноту на столике, из которого наверняка сейчас кто-то пытался сбежать.
— Честность, — сказал он наконец.
Ирис моргнула.
— Я не влу.
— Врёшь.
Она возмутилась:
— Когда?!
— Когда говоришь “я в порядке”, если голодна. Когда говоришь “потом”, если хочешь сейчас. Когда говоришь “это мелочь”, если тебе больно. Когда улыбаешься, чтобы все успокоились.
Она притихла.
— Я меньше так делаю.
— Делай ещё меньше.
— Холошо.
— Мне важно знать, что происходит с тобой раньше, чем это станет проблемой.
— Я посталаюсь.
— Не старайся. Делай.
Она вздохнула.
— Да.
Он продолжил:
— Присутствие.
— В смысле?
— Не только тело. Ты иногда уходишь в окна.
Ирис виновато опустила взгляд.
— Я не специально.
— Знаю.
— Там иногда… просто класиво. Или я проверяю, всё ли на месте. Или кто-то зовёт. Сеньол Малкус, например. Или медузки начинают длаться с пчелой.
— Мне важно, чтобы ты возвращалась, когда я зову.
Она подняла глаза.
— Я возвращаюсь.
— Не всегда сразу.
— Буду быстлее.
— Нет.
Она нахмурилась.
— Нет?
— Не быстрее. Осознаннее. Если уходишь – говори. Если смотришь через окно – скажи, куда.
— Ты хочешь калту моих мыслей?
— Да.
Она фыркнула:
— Невозможный.
— Ты спросила, что важно.
Ирис задумалась.
— Хорошо. Я могу говорить. Типа: “Я на минутку к медузкам” или “я смотлю в галелею”?
— Фраза “на минутку” запрещена.
— Кай!
— После похищения – навсегда.
Она поморщилась.
— Ладно. “Я смотлю в галелею, остаюсь здесь”.
Он кивнул.
— Подходит.
Она улыбнулась.
— Ещё?
— Прикосновение.
Ирис смутилась.
— Что?
Кайус смотрел на неё совершенно серьёзно.
— Когда ты рядом – будь рядом.
Она поняла не сразу.
Потом поняла.
И стала очень тихой.
— Тебе важно, чтобы я… пликасалась?
— Да.
Она чуть улыбнулась, но глаза смягчились.
— Даже если ты делаешь вид, что очень деловой правитель?
— Особенно.
— Если я буду сидеть на полу у твоего кресла?
— На коленях.
— Кай.
— Ты спросила.
Она тихо рассмеялась и прижалась к нему сильнее.
— Холошо. Буду чаще.
— Всегда.
— Чаще, — упрямо повторила она. — Мне нужно иногда сидеть на полу. Это важная художественная позиция.
— Ненавижу пол.
— Я знаю.
— Он далеко.
— На двадцать сантиметлов.
— Слишком.
Она засмеялась уже громче.
Кайус смотрел на неё и думал, что этот смех тоже важен.
Так важен, что ради него можно принять пока даже животную кровь.
Пока.
— Ещё мне важно, — сказал он, когда её смех стих, — чтобы ты перестала считать просьбу слабостью.
Ирис подняла голову.
— Я не…
Он просто посмотрел на неё.
Она вздохнула.
— Да. Иногда считаю.
— Проси.
— О чём?
— Обо всём.
— Это очень широкий список.
— Да.
— А если это глупости?
— Особенно.
Она прищурилась.
— Ты сейчас сам не понимаешь, на что соглашаешься.
— Понимаю.
— Видеоиглы?
— Да.
— Утки?
— Уже есть.
— Ещё утки?
— В пределах разумного.
— У тебя и сеньола Ало очень лазное понимание разумного.
— Поэтому спрашивай меня.
Она хихикнула.
— Книжки?
— Да.
— Театлы?
— Да.
— Моклая луна в кабинете?
— Нет.
— Кай!
— Я сказал “проси”, не “получай всё”.
Она насупилась.
— Манипуляция.
— Воспитание.
— Семейная тладиция.
— Именно.
Она снова легла щекой ему на плечо.
Некоторое время они молчали.
В тишине было много всего: не решённый до конца спор, его страх, её упрямство, мягкие уступки, которые для Кая казались почти поражением, а для Ирис – огромным шагом навстречу.
Потом она сказала:
— Мне тоже важно.
— Что?
— Чтобы ты не делал вид, что тебе не больно.
Он хмыкнул.
— Ирис.
— Я знаю, ты длевний, стлашный и очень голдый. Но когда ты прячешь боль в злость, она всё лавно видна. Просто становится с зубами.
— Моя боль всегда с зубами.
— Да. Но мне можно знать?
Он молчал.
Она подняла голову.
— Мне важно, чтобы ты говолил. Не всё. Я понимаю. Ты не такой. Но хоть иногда. Как сегодня.
— Это не доставляет мне удовольствия.
— Знаю.
— Я не буду превращать себя в исповедальню.
— Не надо. Я не священник.
— Слава всем богам, которых я пережил.
Она рассмеялась.
— Просто… если тебе опять будет стлашно из-за меня, скажи. Не только приказывай. Скажи: “Ирис, мне стлашно”. Или “я злюсь, потому что ты важна”. Или хотя бы “иди сюда, иначе я куплю ещё квартал”.
— Последнее звучит приемлемо.
— Я так и знала.
Кайус коснулся её лба своим.
— Я могу сказать иначе.
Она замерла.
— Как?
— Иди сюда, потому что каждая часть комнаты неправильна, если ты дальше, чем моя рука.
Ирис перестала улыбаться.
На секунду.
Потом лицо её стало таким мягким, что Кайус почти пожалел, что сказал. Слишком много света. Слишком много власти у этого света над ним.
— Вот так, — прошептала она. — Так я очень хорошо понимаю.
— Значит, запомни.
— Я всё важное запоминаю.
— Тогда запомни ещё.
— Что?
— Я не смирился.
Она вздохнула.
— Про кровь?
— Да.
— Знаю.
— Я буду искать способы.
— Какие?
— Улучшить животную кровь. Найти замену. Усилить тебя иначе. Поставить вокруг тебя столько охраны, что даже мысль о нападении будет умирать на подходе. Всё, что потребуется.
— Только не людей как подалок.
Он помолчал.
— Не как подарок.
— И не как плавило.
— Пока не как правило.
— Кай.
— Я не буду лгать тебе.
Она посмотрела на него долго.
Потом кивнула.
— Спасибо.
— За что?
— За честность.
Он усмехнулся.
— Ты же сама просила.
— Да. Но это всё лавно подалок.
— Не начинай про подарки.
— Поздно.
Он обнял её крепче.
— Невозможная девчонка.
— Твоя невозможная девчонка.
— Жена, — поправил он низко.
Ирис мгновенно смутилась.
— Кай…
— Ты сама сказала.
— Случайно.
— Дважды.
— Случайно дважды.
— Ложь.
Она спрятала лицо у него на шее.
— Ты невыносимый.
— Твой невыносимый муж.
Она издала тихий, совершенно счастливый звук, похожий на то самое мурлыканье, от которого Челси чуть не треснула от материнских чувств.
Кайус застыл.
— Что это было?
— Ничего.
— Ирис.
— Это мама Челси виновата. Она нашла, что если гладить волосы, я иногда так делаю.
— Значит, Челси выжила только потому, что ты назвала её мамой.
Ирис засмеялась ему в шею.
— Ты левнуешь к маме Челси?
— Да.
— Кай!
— Я ревную ко всему, что получает от тебя этот звук.
— Даже к расчёске?
— Особенно к расчёске.
Она смеялась так тепло, так живо, что разговор о крови на мгновение отступил. Не исчез. Нет. Он вернётся. Кайус вернёт его, снова и снова. Ирис будет отвечать, снова и снова. Где-то между его страхом и её милосердием будет строиться их вечность – не ровная, не спокойная, не стерильная.
Их.
Кайус наклонился и поцеловал её.
Не как просьбу.
Не как конец спора.
Как печать на том, что спор не разорвёт их.
Ирис ответила сразу, обнимая его крепче, вся мягкая, липкая, упрямая, любимая до безумия.
Когда он отстранился, она прошептала:
— Я буду жить, Кай.
— Это не обещание, которое можно давать словами.
— Тогда буду давать делами. Буду охотиться. Говорить. Возвращаться из окон. Плосить. Сидеть на коленях. Сполить меньше.
Он посмотрел на неё.
— Последнее ложь.
— Да, но я пыталась.
Он почти улыбнулся.
— Достаточно.
Она снова положила голову ему на плечо.
— А ты будешь говорить, когда комнате без меня плохо.
— Да.
Пауза.
— И не будешь плиносить мне преступников как ужин.
Долгая тишина.
Потом:
— Не буду приносить как ужин.
— Кай.
— Что?
— Это подозлительно точная формулировка.
— Я древний политик. Уважай мастерство.
Она укусила его за плечо – не до трещин, конечно, просто возмущённо щёлкнула зубами по ткани.
— Невозможный.
— Твой.
— Да.
Он держал её.
За окнами покоев Вольтерра жила дальше: охрана, протоколы, кольца, утки, хлеб, пепел врагов, солнечные кварталы, медузки, лунные картины, страшный клан, который маленькая девочка упорно превращала в дом.
А в кресле древний вампир, который мог бы принести ей весь преступный мир на коленях, учился принимать её «нет» не как отказ от него.
А как часть того света, который он и хотел защитить.
