Ирис.Солнце Вольтерры

      Аро любил редкости.       Это было слишком простое слово для того, что он испытывал на самом деле, но удобное. Вежливое. Подходящее для разговоров с теми, кто не понимал разницы между «хочу обладать» и «вижу единственное в мире явление, которое обязано быть рядом со мной, потому что иначе сама реальность распорядится им без должного вкуса».       Редкие дары.Редкие книги.       Редкие картины.       Редкие люди.       Редкие вампиры.       Ирис.       Она стояла в начале созданной ею галереи, чуть волнуясь, хотя пыталась сделать вид, что всё под контролем. Рыжие волосы были заплетены в толстую косу, на руке – её собственное кольцо, на лице – та самая сияющая сосредоточенность, с которой она обычно либо творила чудо, либо готовила маленькую катастрофу, либо и то и другое одновременно.       — Сеньол Ало, — сказала она, оборачиваясь к нему. — Только вы не судите очень стлого, холошо? Я ещё не всё доделала. И некотолые запахи могут быть… ну… слишком живыми. Если вам не понлавится, я уберу.       Аро улыбнулся.       — Cara mia, ты привела меня в галерею, где картины не только движутся, но и пахнут. Я подозреваю, что строгий суд сегодня будет невозможен.       Она недоверчиво прищурилась.       — Вы так говолите, когда потом хотите купить полмила.       — Неправда.       Ирис посмотрела на него.       Аро мягко поправился:       — Не всегда.       — Сеньол Ало.       — Хорошо. Сегодня я постараюсь не покупать полмира без твоего разрешения.       — И четверть тоже.       — Ты жестока.       — Я учусь у лучших.       Он рассмеялся тихо, почти мурлычуще, с этим своим мягким итальянским оттенком в голосе, от которого многие вампиры начинали нервничать ещё до того, как понимали почему.       За ними, разумеется, была охрана.       Не рядом – Ирис попросила «хотя бы сделать вид, что это плогулка, а не военная опелация», и Кайус, после короткого ледяного молчания, позволил. В результате Феликс и Деметрий стояли у входа в соседний коридор так, будто не охраняли, а «случайно решили подышать архитектурой». Рената была дальше, невидимая для обычного глаза, но не для Аро. Ещё два стража – за поворотом. Афтон поставил мягкую пустоту у малого прохода. Челси лично проверила, что Ирис ела перед этим достаточно и не забудет «не пропадать в картинах».       Ирис назвала это «творческая тюльма с семейным сервисом».       Феликс ответил, что после трёх месяцев без неё слово «тюрьма» она будет произносить только в контексте настольных игр.       Ирис показала ему язык.       Кайус услышал.       Кайус не одобрил.       В общем, всё было почти как обычно.       — Начнём? — спросила Ирис.       — С нетерпением, tesoro.       Она улыбнулась и шагнула в галерею.       Аро пошёл рядом.       И почти сразу понял: он ошибся.       Это была не галерея.       Это была карта способа Ирис любить мир.       Первое полотно занимало почти всю стену. На нём был летний сад – не идеальный, не симметричный, не придворный, а живой. Дорожка, заросшая травой по краям. Апельсиновые деревья. Белая скамья, на которой лежала забытая шляпа. В глубине – фонтан, вода которого двигалась так мягко, будто настоящий солнечный день застрял внутри рамы и не хотел уходить.       Но главное было не в движении.       Главное было в запахе.       Тёплый камень.       Апельсиновая кожура.       Розмарин.       Нагретая солнцем пыль.       Слабый аромат воды, чуть зелёной от старого фонтана.       Аро остановился.       Не потому что удивился.       Потому что на мгновение перестал быть в настоящем.       Очень давно – настолько давно, что человеческие языки, которыми тогда говорили рядом с ним, давно стали историей, – в одном саду пахло почти так же. Не точно. Ирис не могла знать точности. Не могла видеть его память. Не могла украсть этот запах у прошлого.       Но она попала не в факт.       В ощущение.       А это было куда страшнее.       Ирис, конечно, заметила.       — Не нлавится?       — Напротив.       — Вы так замолчали.       — Иногда, cara, молчание – это форма восхищения.       Она расслабилась чуть-чуть.       — Правда?       — Правда.       Он подошёл ближе к полотну. Внутри картины ветер двинул листьями, и запах розмарина стал сильнее.       — Где ты взяла этот сад?       Ирис смутилась.       — Нигде. То есть… я взяла кусочки. Немного из фильмов, немного из человеческих садов, немного из того, как я пледставляю Италию, когда она не музей и не политика, а… ну… дом. Я подумала, что у вас должно быть что-то такое. Не буквально. Просто… — она запнулась, подбирая слово, — по настлоению.       Аро посмотрел на неё.       Очень внимательно.       — У меня должно быть?       — Ну да.       — Почему?       Ирис пожала плечами.       — Вы часто говолите так, будто весь мил – это шахматная доска и коллекция. Но иногда, когда вы вставляете итальянские слова, у вас голос меняется. Чуть-чуть. Как будто там не власть, а что-то… старое и тёплое. Я подумала, может быть, вам бы понлавился сад.       Аро не сразу ответил.       Сад в картине пах апельсинами и розмарином.       Ирис стояла рядом, тревожно ожидая, не сказала ли лишнего.       Какое странное существо.       Она могла создать инструмент, способный обмануть вампиров. Могла сделать кольца, которые изменили дневную жизнь Вольтури. Могла отправить иллюзорную птицу в стан врага. Могла за несколько недель дать клану новую стратегическую эпоху.       И волновалась, не слишком ли личным получился запах розмарина.       — Ты была права, — сказал Аро.       Ирис подняла глаза.       — Плавда?       — Да. Мне нравится этот сад.       Её лицо засияло.       — Тогда он ваш.       Аро чуть склонил голову.       — Ты даришь его мне?       — Ну… он в общей галелее, но я делала с мыслями о вас. Так что да. Ваш. Только не снимайте со стены, пожалуйста, а то композиция поломается.       Он улыбнулся.       — Как скажешь.       — И не покупайте ему отдельный зал.       — Ты лишаешь меня радости.       — Я пледотвращаю архитектулную катастлофу.       — Весьма ответственно.       Она довольно кивнула и повела его дальше.       Вторая картина пахла морем.       Не просто солью.       Аро сразу понял, что это не тот морской пейзаж, который она подарила Маркусу. Тот был лунным, тихим, почти молитвенным. Этот был дневным – греческий берег, белые стены, синие двери, маленькие лодки, рыбацкие сети, солнечный свет, разбившийся о воду так ярко, что даже вампиру хотелось чуть прищуриться.       Запахи были слоями.       Соль.       Нагретая верёвка.       Рыба, но не резкая, а дальняя, портовая.       Оливковое масло.       Свежий хлеб.       Аро медленно повернул голову к Ирис.       Она уже смотрела куда угодно, только не на него.       — Хлеб, — сказал он.       — Это не тот хлеб.       — У хлеба теперь есть разновидности?       — Конечно. Этот для атмосфелы. А тот для уток.       — Понимаю. Хлеб дипломатический и хлеб утиный.       — Не смейтесь.       — Я серьёзен.       — Вы никогда не серьёзны, когда говолите таким голосом.       Он улыбнулся.       — Это твоя Греция?       Ирис посмотрела на картину.       Улыбка стала мягче.       — Немного. Не та, где… ну… где было плохо. А та, где я была маленькая. Где хотела рисовать мультики, собирать смешные камешки, петь глупые песни, есть фрукты на лестнице у общаги и думать, что если очень сталаться, то всё получится.       Она сказала это легко.       Без провала.       Без стеклянного взгляда.       Не как рану, а как часть себя, которую она не отдала ни Орестису, ни каменной клетке, ни Вольтури, ни времени.       Аро ценил это больше, чем, возможно, имел право показывать.       — И ты повесила её здесь.       — Да.       — В Вольтерре.       — Конечно. Это же мой дом.       Просто.       Без пафоса.       Без торжественности.       Аро посмотрел на неё.       — Скажи это ещё раз.       Ирис моргнула.       — Что?       — Что это твой дом.       Она смутилась, но улыбнулась.       — Вольтелла – мой дом.       Аро, который слышал клятвы, сделки, присяги, мольбы, обещания верности и предсмертные признания на десятках языков, вдруг подумал, что это, пожалуй, одна из самых красивых фраз, произнесённых в его стенах.       Даже с поломанной «р».       Особенно с ней.       — Grazie, mia cara.       — За что?       — За то, что сказала.       Ирис смутилась ещё сильнее.       — Вы сегодня странный.       — Сегодня галерея пахнет памятью. Это располагает к странностям.       — Тогда ладно.       Из картины донёсся крик чайки. Совсем негромкий, но настоящий на слух. Ирис гордо подняла подбородок.       — Чайки тепель тоже пахнут.       — Чайки пахнут?       — К сожалению, да.       Аро рассмеялся.       Третье полотно было неожиданным.       Тёмный лес.       Глубокий, почти северный, с высокими соснами, влажной землёй, мхом, корой и холодным воздухом после дождя. Между деревьями двигалась крупная тень – не опасная, скорее охранная. На переднем плане лежал огромный камень, похожий на спящего зверя.       Запах был густой.       Мокрый мох.       Сосновая смола.       Земля.       Шерсть хищника, совсем лёгкая, почти намёк.       Дым от далёкого костра.       — Феликс, — сказал Аро.       Ирис просияла.       — Угадали!       — Это было несложно.       — Почему?       — Картина выглядит так, будто если её задеть, она встанет и ударит.       Ирис засмеялась.       — Я сделала для него не длакона, потому что он бы сказал, что мало. И не медведя, потому что он бы сказал, что медведь слабоват. Поэтому это просто лес, где кто-то огромный есть, но его не надо показывать. Так стлашнее.       — И мудрее.       — Да! Вы понимаете.       — У меня есть опыт с огромными существами, которых лучше не провоцировать.       Откуда-то из дальнего коридора донеслось подозрительное:       — Я всё слышу.       Ирис тут же повернулась в сторону голоса.       — Феликс, это пливатная экскурсия!       — Я охраняю приватность.       — Ты подслушиваешь приватность.       — Многозадачность.       Аро улыбнулся.       — Он носит своё кольцо?       — Да. Делает вид, что из-за функции, но я видела, как он рассматливал драконо-мышь.       — Конечно.       Ирис довольно улыбнулась.       — Ему нлавится.       — Очень.       — Вы не видели.       — Я знаю Феликса.       — Он сказал, что это ужасно.       — Значит, любит.       — Вот! Я тоже так подумала.       Они пошли дальше.       Картина Деметрия была совсем другой.       На первый взгляд – город ночью.       Узкие улицы, крыши, серые стены, дождевые лужи, фонари. Но если смотреть внимательнее, по лужам пробегали тонкие серебряные линии, как следы. Они появлялись и исчезали, пересекались, расходились, снова сходились где-то у дальнего моста.       Запахи: мокрый камень, дождь, старая бумага, железо решёток, чёрный кофе из открытого окна и очень слабый след дороги – не конкретного человека, а самого движения.       Аро остановился.       — Это красиво.       Ирис улыбнулась тише.       — Это для Деметли. Он не любит, когда слишком… ну… эмоционально. Поэтому я сделала город, где всё на месте, но есть малшлуты.       — Он видел?       — Ещё нет. Я боюсь.       — Деметрия?       — Его молчания. Когда ему очень нлавится, он молчит так, будто я сделала ошибку в налогах.       Аро рассмеялся.       — Прекрасное описание.       — Он потом скажет «функционально». И я буду неделю думать, это комплимент или нет.       — От Деметрия – да.       — Я знаю. Но всё лавно.       Аро вдохнул запах дождя.       — Ты добавила кофе.       — Да. Потому что он всегда выглядит так, будто ему нужен кофе, хотя он не пьёт.       — Наблюдательно.       — Спасибо.       Деметрий за коридором, конечно, тоже всё слышал.       И молчал.       Очень функционально.       Челси получила не портрет.       И не сад.       И не комнату.       Ирис создала для неё длинную картину, похожую на раскрытую шёлковую ленту, которая тянулась через несколько рам. На ней были руки, не лица. Женские руки, заплетающие волосы ребёнку. Руки, держащие ткань. Руки, закрывающие чью-то ладонь. Руки, раскрывающие шкатулку с украшениями. Руки, способные и приласкать, и связать.       Запах был сложным, почти невозможным.       Тёплая ткань.       Гребень из старого дерева.       Гранатовый сок.       Чуть-чуть пудры.       Металл застёжек.       И карамельный след довольного мурлыканья Ирис – не буквальный звук, а именно запаховое ощущение уюта.       Аро очень тихо сказал:       — Челси захочет плакать.       Ирис сразу встревожилась.       — Это плохо?       — Нет. Это высшая форма успеха.       — Вы уверены?       — Абсолютно.       — Она не скажет, что слишком… ну… мягко?       — Она скажет, что идеально. Возможно, сначала слишком строго, чтобы скрыть, насколько тронута.       Ирис задумалась.       — Тогда я пойму.       — Да.       Она смотрела на картину с нежностью, которая сама была отдельным источником света.       — Мама Челси всегда выглядит как очень класивая опасность. Но когда она плетёт мне волосы, она другая. Всё лавно опасная, конечно. Но… домашняя.       — И ты решила дать ей это увидеть со стороны?       — Да. Чтобы она знала, как я вижу.       Аро медленно кивнул.       — Это очень щедро, cara.       — Это же её.       — Нет. Это твоё видение её. Такое иногда ценнее самой истины.       Ирис задумалась.       — Потому что истина у всех с зубами?       — У нас – часто.       Она улыбнулась.       — А у меня?       Аро посмотрел на неё.       — У тебя тоже. Просто твои зубы иногда прячутся за медузками.       Ирис фыркнула.       — Очень философски и подозлительно.       — Я старался.       Для Афтона была картина почти пустая.       Белая арка в тумане.       За ней – мягкий свет, но не ясно, что там. Не комната, не сад, не небо. Просто место, где можно исчезнуть не потому, что тебя ищут, а потому, что хочется тишины.       Запах: чистое бельё, туман, холодная вода, лёгкий дым свечи и что-то молочно-сладкое, почти детское.       Ирис смотрела на неё с особой мягкостью.       — Папа Афтон не любит, когда много.       — Он любит, когда достаточно.       — Да. Поэтому я боялась сделать лишнее.       — Не сделала.       — Думаете?       — Уверен.       Она улыбнулась.       — Там, если стоять долго, арка иногда отклывается. Но не всегда. Только когда сама захочет.       — В стиле Афтона.       — Да.       Аро подумал, что когда Афтон увидит эту картину, он, вероятно, ничего особенного не скажет.       Просто станет рядом с Челси.       И на следующий день в комнате Ирис появится какой-нибудь маленький подарок без объяснений.       Вольтури умели говорить странно.       Кровью.       Пеплом.       Подарками.       Архитектурой.       Охраной у дверей.       Кольцами.       Картинами.       Ирис научилась их языку и почему-то перевела его обратно на тепло.       Потом была картина Джейн.       Маленькая.       Почти невинная.       На ней – красный мак на чёрной земле. Один. Совершенно прекрасный. Вокруг него – белый морозный узор, словно цветок вырос там, где ничего не должно цвести. Если подойти ближе, можно было почувствовать запах холодного металла, первого снега, пепла и сладкой цветочной пыльцы.       Аро посмотрел на Ирис с интересом.       — Ты не боишься, что Джейн сочтёт это слишком мягким?       — Нет.       — Почему?       — Потому что там боль есть. Просто не вся. Я не хотела делать её только болью.       Аро задержал на ней взгляд.       — Ты часто так делаешь.       — Что?       — Отказываешься делать нас только тем, чем мы стали.       Ирис смутилась.       — Я не специально.       — Именно поэтому это интересно.       — Сеньол Ало…       — Не оправдывайся. Я восхищаюсь.       Она опустила глаза, но улыбнулась.       — Тогда ладно.       Рядом с маком в картине медленно прошла крошечная тень – как будто кто-то второй стоял чуть за рамой. Для Алека, понял Аро. Даже в картине Джейн она оставила намёк на брата.       — А для Алека? — спросил он.       — Дальше.       Для Алека была картина с белым туманом, внутри которого иногда вспыхивали маленькие огни. Запаха почти не было – только тёплый воск, закрытая книга и очень тихая нота дыма.       — Он любит, когда не слишком очевидно, — сказала Ирис.       — Верно.       — Но если подойти близко, там слышно музыку. Почти неслышно.       Аро подошёл.       И правда.       Музыка была где-то на грани восприятия. Не мелодия даже – память о мелодии.       — Откуда?       — Не знаю. Он такой.       Аро улыбнулся.       — Думаю, он поймёт.       Дальше галерея становилась всё более живой.       Картина для Хайди пахла дорогими духами, вином, дождём на городской мостовой и человеческим восхищением, которое, конечно, нельзя было буквально иметь запахом, но Ирис почему-то смогла. На полотне женщина в красном платье уходила по ночной улице, и все окна за ней загорались.       Картина для Ренаты была почти абстрактной: круги света, слои защиты, тонкая линия между ударом и целью. Пахла чистым камнем, серебром и сухими травами. Очень сдержанно. Очень точно.       Для Корин – мягкая комната с низким светом и креслом у камина, но запах у неё был обманчивый: ваниль, сон, тёплое дерево, а где-то глубоко – острый крючок тревоги. Ирис сказала:       — Потому что её дал не просто “успокаивает”. Там что-то очень стлашное под мягкостью.       Аро был искренне впечатлён.       Для Сантьяго – широкое поле после грозы, запах озона, мокрой травы и свежего расколотого дерева.       И утки – да, для утки тоже – маленькая картина у нижнего края стены: пруд, хлебная крошка, солнечный блик, запах воды и зерна. Аро остановился перед ней отдельно.       — Утки получили место в галерее раньше некоторых старых союзников Вольтури.       Ирис важно кивнула.       — Они менее плоблемные.       — Спорить трудно.       — И они милые.       — Это тоже дипломатическое преимущество?       — Конечно. Сложно ненавидеть утку.       — Ты недооцениваешь некоторых наших знакомых.       — Тогда им нужна помощь.       Аро рассмеялся.       В самом конце галереи была картина, перед которой Ирис неожиданно замедлилась.       Аро заметил это сразу.       Полотно было ещё закрыто светлой тканью.       Не простой тканью – иллюзорной. Она слегка колыхалась, хотя воздуха в коридоре не было.       — Это? — спросил он.       Ирис вздохнула.       — Я не знала, показывать ли.       — Мне?       — Вам.       Аро повернулся к ней полностью.       — Почему сомневалась?       Она мялась всего секунду, потом честно сказала:       — Потому что это не совсем моё. И не совсем ваше. И я боялась случайно сделать больно.       Сад с апельсинами ударил мягко.       Эта картина, понял Аро, будет сильнее.       — Покажи, если хочешь.       — А если нет?       — Тогда не показывай.       Она посмотрела на него с удивлением.       — Вы не будете настаивать?       — Я умею быть воспитанным.       — Сеньол Ало.       — Иногда.       Ирис улыбнулась, но улыбка была нервная.       Потом подняла руку.       Ткань растворилась.       На картине была не Дидим.       Не портрет.       И не воспоминание, которое Ирис не могла знать.       Это был свет.       Человечески это звучало бы глупо, но иначе Аро не смог бы назвать.       Большая открытая терраса где-то в старом мире. Каменные перила. Небо перед рассветом. Никаких фигур. Только две чаши с водой на полу, в которых отражались первые золотые полосы солнца, и тонкая белая ткань, забытая на перилах.       Картина двигалась едва заметно.       Ткань колыхалась.       Вода в чашах дрожала.       Небо становилось чуть светлее, но рассвет никогда не наступал полностью.       Запах…       Аро не сразу понял его.       Белые цветы.       Тёплая пыль.       Чистая вода.       Женские волосы после солнца.       Слабая сладость инжира.       И смех.       Не звук.       Запах смеха – невозможный, нелепый, не существующий в природе. Но Ирис создала его. Не как реальный запах, а как иллюзорный слой, который вампирский мозг считывал не носом, а памятью о радости.       Аро не двигался.       Ирис стояла рядом совсем тихо.       — Я не знаю, какой она была, — сказала она почти шёпотом. — И не хотела плитволяться, что знаю. Поэтому там никого нет. Только… место, где мог бы остаться смех. Если бы он не хотел уходить.       Аро молчал.       Вечность, кровь, власть, суды, кланы, пепел, коллекции, угрозы, письма, улыбки – всё это на мгновение стало очень тонким слоем лака поверх старой трещины.       — Вы можете сказать убрать, — быстро добавила Ирис. — Я не обижусь. Плавда. Я просто подумала… сеньол Малкус иногда смотрит на луну. А вы иногда улыбаетесь так, будто помните, что смех тоже может быть оружием плотив тьмы. И я подумала о ней. Но если это слишком…       — Нет, — сказал Аро.       Она замолчала.       Он подошёл ближе к картине.       Свет перед рассветом лёг на его лицо. Запах белых цветов и невозможного смеха стал сильнее.       — Не убирай.       Ирис выдохнула очень тихо.       — Холошо.       — Как ты назвала её?       Она замялась.       — «До заката».       Аро закрыл глаза.       Открыл.       — Bellissima.       Ирис не улыбнулась победно.       Только тихо кивнула.       — Спасибо.       — Нет, cara. Это я благодарю.       Она стояла рядом и не лезла в его молчание. Не утешала слишком быстро. Не говорила, что всё хорошо. Не пыталась смягчить боль словами. Просто была рядом – маленькая, рыжая, живая, с даром, который мог сделать смех запахом, а память – комнатой, куда можно зайти и не умереть от прошлого.       Аро вдруг очень ясно понял, почему Кайус после её похищения перестал быть просто разгневанным.       Если бы этот свет исчез снова, Вольтури не просто потеряли бы дар.       Они потеряли бы тот странный невозможный взгляд, который заставлял древних чудовищ вспоминать, что в них ещё есть кому принимать подарки.       — Ирис.       — Да, сеньол Ало?       — Ты понимаешь, что создала?       Она посмотрела на галерею.       — Ну… картины?       — Нет.       — Очень много картин?       Он улыбнулся, но мягче обычного.       — Ты создала место, где наш клан может помнить себя иначе.       Она нахмурилась, пытаясь понять.       — Это хорошо?       — Это опасно.       Она сразу напряглась.       — Опасно?       — Всё, что ценно, опасно. Но да, это хорошо.       — Вы меня пугаете вашими политическими флазами.       — Это не политическая фраза.       — Тогда какая?       Аро посмотрел на картину «До солнца».       Потом на неё.       — Семейная.       Ирис замерла.       А потом улыбнулась.       Так тепло, что запах рассвета рядом будто стал чуть ярче.       — Тогда ладно.       Они пошли обратно медленнее.       Теперь Аро замечал новые детали: маленькие запахи, спрятанные не для демонстрации, а для своих. В углу леса Феликса пахло карамелью – крошечная шутка. На картине Деметрия одна лужа отражала не город, а карту Вольтерры. В полотне Челси, если подойти под определённым углом, можно было уловить запах тёплой ленты из косы Ирис. У Афтона за аркой иногда мелькал кусочек её комнаты. На картине с утками одна утка имела выражение лица Кайуса.       Аро остановился.       — Это Кайус?       Ирис побледнела бы, если бы могла.       — Нет.       — Утка смотрит так, будто запрещает пруду двигаться без разрешения.       — Это художественное совпадение.       — Разумеется.       — Не говорите ему.       — Cara mia, я дорожу своей вечностью.       Она с облегчением кивнула.       — Спасибо.       — Но Феликсу скажу.       — Сеньол Ало!       — Он заслужил радость.       — Он расскажет Каю!       — Возможно.       — Вы опасный.       — Наконец-то ты заметила.       Ирис посмотрела на него очень серьёзно.       — Я давно заметила.       Аро чуть замедлил шаг.       Она продолжила:       — Просто вы ещё и хороший со мной.       В коридоре стало тише.       Не из-за магии.       Просто Аро перестал идти.       Ирис тоже остановилась, не сразу поняв, что сказала нечто важное.       — Не добрый, — уточнила она быстро. — Я знаю. Вы… ну… вы Вольтули. Вы стлашный. Очень. И иногда, когда вы улыбаетесь на письма, мне хочется извиниться за бумагу. Но со мной вы хороший. И с сеньолом Малкусом. И с Каем, по-своему. И со своими. Просто… это тоже есть.       Аро смотрел на неё.       Медленно, почти ласково улыбнулся.       — Ты ставишь меня в затруднительное положение, tesoro.       — Почему?       — После такого хочется подарить тебе что-нибудь чрезмерное.       Ирис тут же отступила на шаг.       — Нет.       — Маленькое.       — Нет.       — Утку?       — Утки уже были.       — Значит, пруд для уток.       — Сеньол Ало!       — Ты сама включила их в галерею. Они теперь культурно значимы.       Она застонала, закрывая лицо руками.       — Это ловушка. Я знала.       Аро рассмеялся.       На этот смех из дальнего коридора тут же появился Феликс.       — Всё нормально?       Ирис не убирала руки от лица.       — Сеньол Ало хочет подалить уткам плуд.       Феликс подумал.       — Логично.       Ирис резко повернулась.       — Феликс!       — Уткам нужен пруд.       Деметрий появился рядом.       — С точки зрения содержания – да.       — Деметли, не начинай утиный плотокол.       — Он уже существует.       — Что?!       Феликс кивнул.       — Кайус подписал.       Ирис уставилась на них.       Аро, сияя, посмотрел на неё.       — Видишь? Галерея уже влияет на управление кланом.       — Я ухожу.       — Куда? — тут же спросили Феликс и Деметрий одновременно.       Ирис замерла.       Потом медленно подняла палец:       — Я не сказала “на минутку”.       Феликс прищурился.       — Засчитано.       — Я ухожу в свою комнату. С охланой. По малшлуту. Без тайных ходов. Не в окна. Не в калтины. Не к уткам.       Деметрий кивнул.       — Приемлемо.       Аро усмехнулся:       — И всё же сначала мы закончим экскурсию.       Ирис вздохнула.       — Вы все невозможные.       — Да, — сказал Аро мягко. — Но теперь у нас есть картины, которые пахнут этим.       Она не удержалась и рассмеялась.       И смех её прошёл по галерее, задел море, лес, город, ленты, туман, маки, уток, рассвет до солнца – и каждая картина на мгновение ответила своим запахом.       Апельсины.       Соль.       Мох.       Дождь.       Гранат.       Туман.       Пепел.       Белые цветы.       Хлеб для уток.       Аро стоял посреди созданного ею невозможного места и думал, что за всю свою долгую вечность видел множество галерей.       Но только эта пахла не богатством.       Не властью.       Не смертью старых мастеров.       А домом, который маленькое солнце Вольтури нарисовало для чудовищ, упорно считая их своими.