Глава 69.Что Было у Неё в Голове
29 июня 2026 г., 09:13
Маркус постучал по раме ближе к ночи.
Один раз.
Тихо.
И на этот раз ему не пришлось ждать.
Лунное море на картине дрогнуло почти сразу. Вода в Неаполитанском заливе пошла серебряной рябью, маленькие корабли качнулись сильнее, дым над далёким Везувием тонкой лентой потянулся в сторону луны.
Девичья фигурка в воде по колено обернулась.
Ирис появилась у рамы буквально через мгновение – маленькая, рыжая, сияющая, с какой-то совершенно неприличной гордостью победителя на лице.
— Сеньол Малкус! — радостно сказала она. — Вы всё видели?
Маркус смотрел на неё спокойно.
— Я слышал йодль.
Ирис застыла.
Потом медленно прикрыла рот ладонью.
— Ой.
— Очень отчётливо.
— Даже сюда?
— Даже сюда.
Она попыталась выглядеть виноватой.
Не получилось.
Слишком сильно хотелось смеяться.
— Это была тлениловка.
— Я понял.
— Серьёзная.
— Разумеется.
— По пликазу Кая.
— Тем более.
Маркус сидел в кресле у картины. На руке у него было кольцо, которое Ирис сделала для него: старое серебро, лунный камень, внутри которого иногда двигалась крошечная волна. Сегодня камень ловил отражение настоящей картины и казался продолжением моря.
Ирис заметила кольцо сразу.
Улыбнулась мягче.
— Вы носите.
— Да.
— Каждый день?
— Да.
Она просияла.
— Я очень лада.
— Я тоже.
Её улыбка стала совсем домашней, но уже через секунду она снова не выдержала – покосилась куда-то за раму, будто там, в её части замка, всё ещё продолжалось весёлое эхо сегодняшней катастрофы.
— Сеньол Малкус, я выиглала.
— Я знаю.
— Солок пять минут.
— Знаю.
— Они все искали, и никто не нашёл.
— Кроме Кайуса.
Ирис тут же возмутилась:
— Кай не иглал!
— Поэтому и нашёл.
Она открыла рот.
Закрыла.
Нахмурилась.
— Это очень нечестная философия.
— Но точная.
— Вы сегодня как Деметли.
— Спасибо.
— Это не было комплиментом.
— Но я приму.
Ирис фыркнула, а потом вдруг оживилась так ярко, что Маркус почти заранее понял: сейчас в его покоях произойдёт нечто.
— Можно я покажу? — спросила она. — Самые смешные моменты. Я же всё запомнила. Ну, не всё-всё, но важное. И я могу сделать маленький экран. Только не очень громко, если не хотите.
Маркус откинулся в кресле.
— Хочу.
Ирис замерла.
— Прямо хотите?
— Да.
— Даже йодль?
— Особенно йодль.
Она смотрела на него несколько секунд, а потом так довольно улыбнулась, будто он только что вручил ей весь зал для ремонта.
— Тогда держитесь.
— Постараюсь.
— Нет, серьёзно. Там Феликс будет в цветочной форме.
— Я уже морально подготовлен.
— Невозможно.
Ирис подняла руки.
В воздухе между картиной и креслом Маркуса развернулся полупрозрачный прямоугольник, будто кусок лунного света стал экраном. По краям побежали маленькие фиолетовые ирисы, каждый с крошечной короной. Один попытался сделать лицо Феликса, но Ирис сердито шикнула:
— Не спойлерить.
Ирис на устроилась прямо на раме картины, свесив ноги в сторону комнаты Маркуса. Иллюзия вела себя так естественно, будто она просто пришла в гости и забралась на край окна.
— Начинаем с момента, когда Феликс открыл дверь, на которой было написано «Феликс, не открывай».
Маркус чуть поднял бровь.
— Он открыл.
— Конечно отклыл.
На экране возник коридор.
Феликс стоял перед дверью. Большой, мрачный, с таким выражением лица, с каким древние воины смотрят на вражескую крепость.
На двери крупно светилось:
ФЕЛИКС, НЕ ОТКРЫВАЙ
Экранная Ирис, которую тогда никто не видел, кажется, вообще висела где-то под потолком в образе маленькой летучей мыши с бантиком и с трудом не хихикала.
Феликс открыл.
Из двери вылетела гигантская плюшевая утка.
Крякнула.
Взорвалась розовым конфетти.
На каждом кусочке конфетти было: БУХТЕНИЕ ЗАФИКСИРОВАНО.
Настоящая Ирис у рамы согнулась от смеха.
Маркус смотрел.
Молчал.
Потом уголок его губ дрогнул.
Ирис тут же замерла, ткнула в него пальцем:
— Вот! Вы улыбается!
— Возможно.
— Нет, нет, нет, я видела. Это засчитано.
— Кем?
— Мной. Я веду внутренний учёт улыбок сеньола Малкуса.
— Это официальная статистика?
— Очень. Пока тли за неделю.
— Значительно.
Она довольно кивнула.
На экране Феликс стоял в конфетти, а Деметрий смотрел на него с непереносимо сухим выражением лица.
— Тебя предупреждали не открывать, — сказал экранный Деметрий.
— Именно поэтому я открыл, — ответил экранный Феликс.
Ирис снова захихикала.
— Они такие. Они думают, что стлашные и лациональные, но на самом деле если поставить табличку “не тлогать”, Феликс тлогает, а Деметли потом составляет мысленный отчёт почему это было ожидаемо.
Маркус сказал:
— И ты использовала это.
— Да. Это же база.
— База?
— Ну… основа поведенческой ловушки.
Маркус кивнул.
— Тебя обучает Аро.
— Нет! То есть… немножко. Но он бы сделал ловушку с письмом и ядом, а я – с уткой и конфетти.
— У каждого свой стиль.
— Вот именно.
Следующим она показала коридор с лестницами.
Сантьяго стоял перед ступенями, которые требовали сказать что-нибудь милое о себе.
Маркус смотрел внимательно.
Ирис, сидящая на раме, болтала ногами и комментировала:
— Я хотела проверить, как быстро гвалдия адаптируется к нелогичным условиям. И ещё мне было интересно, что Сантьяго скажет.
Экранная лестница пропела голосом Ирис:
— Скажите что-нибудь милое о себе.
Сантьяго мрачно:
— Я хорошо убиваю.
Лестница задумалась.
— Это мило по-вольтулийски. Проходите.
Маркус всё-таки издал тихий звук.
Не совсем смех.
Почти.
Ирис победно вскинула руку.
— Четвёлтая!
— Я не подтверждал.
— Поздно.
— Ты создала лестницу, которая принимает убийство как милую черту характера.
— Она была культурно адаптивная.
— Разумеется.
— Сеньол Малкус, ну они же Вольтули. Нельзя ожидать, что все вдруг скажут “у меня класивые глаза и я люблю цветочки”. Хотя я бы послушала.
Маркус посмотрел на неё.
— Ты правда ожидала другой ответ?
— Нет. Но надеялась.
— На что?
— Что кто-нибудь внезапно скажет что-то очень милое, а потом будет делать вид, что не говорил.
— Например, Феликс?
Ирис засияла.
— Феликс бы сказал: “я холошо ношу Ирис на плече”. И был бы плав.
— Это мило по-вольтурийски.
— Вот! Вы понимаете.
Потом был зал Джейн.
Ирис показывала его чуть осторожнее.
Не потому что боялась Маркуса.
А потому что ей самой было важно, чтобы он увидел правильно.
На экране возник чёрный зимний сад. Снег падал вверх. Красные маки раскрывались на тонких ветвях. Маленький театр с бархатным занавесом стоял в центре, а фарфоровые куклы по бокам поворачивали головы синхронно.
Маркус смотрел.
Ирис тихо сказала:
— Я хотела, чтобы Джейн понлавилось. Но не… не просто “вот тебе боль, потому что ты Джейн”. Она не только боль. Она очень стлашная, да. Но ещё она как маленькая королева чёрной сказки. И если сделать ей что-то милое, надо чтобы милота тоже умела кусаться.
На сцене появилась фарфоровая Джейн, холодная, прекрасная, с маковой короной.
Плюшевые чудовища с табличками «предатель», «похититель», «плохой гость» и «тот, кто тронул свет» стояли перед ней.
Фарфоровая Джейн подняла руку.
Красные ленты связали чудовищ аккуратными бантиками.
Хор мышей запел:
— Спасибо, госпожа Джейн, за порядок и боль!
Маркус молчал.
Долго.
Потом сказал:
— Ты дала ей не карикатуру.
Ирис подняла на него глаза.
— Нет. Я не хотела смеяться над ней.
— Но это смешно.
— Да. Но ласково.
Маркус кивнул.
— Она поняла?
— Да. Попросила оставить.
— Конечно.
Ирис улыбнулась, очень довольная.
— Алек тоже попросил туман. Ну, не прям попросил, но сказал “возможно”. Это почти как если бы другой сказал “Ирис, это прекрасно, я буду хланить это вечно”.
— Учитывая Алека – да.
— Вот.
Потом пошли моменты один смешнее другого.
Плюшевые правители за чайным столом.
Плюшевый Аро, предлагающий печенье с надписью «политическая ловушка».
Плюшевый Маркус, молча смотрящий в чашку, где отражалась луна.
Плюшевый Кайус, запрещающий чайнику кипеть без разрешения.
Маркус внимательно посмотрел на свою плюшевую версию.
— Я похож?
Ирис нервно хихикнула.
— В хорошем смысле.
— Он молчит.
— Вы тоже часто.
— Он смотрит в чай.
— Там луна.
— Тогда понимаю.
Она рассмеялась.
— Я знала, что вам понлавится. А вот Кай сказал “нет” ещё до того, как я объяснила художественную концепцию.
— Возможно, он возражал против чайника.
— Чайник был невиновен!
— Кайус редко верит в невиновность чайников.
— Это плавда. Недавно он уничтожил уточку-свидетеля.
Маркус медленно повернул голову.
— Уточку-свидетеля?
— Она мешала важному лазговору. По мнению Кая. По моему мнению, она была эстетически необходима.
— И кто победил?
— Кай. Но я сделала новую позже.
— Значит, ты.
Ирис задумалась.
— Ой. Точно.
Затем на экране появилась сама сцена, ради которой Маркус, кажется, и позвал её.
Цветочное поле.
Фиолетовые ирисы поднимались из пола огромного зала, сияли мягким светом, пахли весной, влажной землёй и сладкой пыльцой.
А потом повернулись.
У каждого цветка была голова Феликса.
Маркус замер.
Ирис поспешно прикрыла рот ладонью, заранее готовясь.
Цветы раскрыли рты.
И дружным хором запели йодль.
На экране настоящий Феликс стоял в дверях с лицом существа, которое только что встретило самую личную форму унижения.
Экранный Афтон, стоящий чуть позади, произнёс с тем самым философским смирением:
— Кто-нибудь хочет предположить, что было у неё в голове, когда она это создавала?
Ирис остановила изображение.
Замерла.
Посмотрела на Маркуса.
— Так вот.
Маркус медленно перевёл взгляд с замершего хора фиолетовых Феликсов на неё.
— Я слушаю.
Ирис села на раме удобнее, подобрала ноги и очень серьёзно начала:
— Во-пелвых, меня зовут Ирис.
— Аргумент.
— Значит, поле ирисов – очевидно.
— Логично.
— Но если сделать плосто поле ирисов, все такие: “О, класиво, она плячется в цветах”. Скучно.
— Конечно.
— Поэтому нужно было добавить элемент неожиданности.
Маркус посмотрел на экран.
— Головы Феликса.
— Да. Потому что Феликс – самый неожиданный цветок.
Уголок губ Маркуса дрогнул.
Ирис тут же ткнула в него:
— Пятая.
— Продолжай.
— Во-втолых, Феликс всегда делает лицо, будто цветы его лично оскорбляют. Я подумала: что если цветы будут Феликсом? Тогда он не сможет сказать, что цветы слабые, потому что это он. Но и не сможет сказать, что Феликс слабый, потому что он Феликс.
Маркус молчал.
Сосредоточенно.
Очень серьёзно.
— Это почти философская ловушка.
— Вот! — обрадовалась Ирис. — Я знала, что вы поймёте.
— А йодль?
Ирис на секунду смутилась.
— Йодль… ну… я хотела звук, который полностью ломает боевую концентрацию.
— И выбрала йодль.
— Да. Потому что если цветы с головой Феликса плосто поют гимн, это ещё можно пережить. А йодль – нет. Нельзя стратегически мыслить, когда твоё лицо на цветочном стебле поёт йодль.
Маркус опустил взгляд.
Плечи у него едва заметно дрогнули.
Ирис замерла.
— Сеньол Малкус?
Он поднял руку, будто просил секунду.
Ирис смотрела с нарастающим восторгом.
Маркус тихо рассмеялся.
Не почти.
Не уголком губ.
Не «возможно».
Настоящий, низкий, редкий, почти забытый смех.
Очень короткий.
Но настоящий.
Ирис сидела на раме, затаив дыхание, хотя оно ей не было нужно.
— Шестая? — осторожно прошептала она.
Маркус посмотрел на неё.
В глазах ещё оставался отблеск смеха.
— Засчитывай две.
Она тихо пискнула от счастья.
— Семь!
— Если твой учёт строг.
— Очень стлог. Но щедл к исключительным достижениям.
— Вижу.
Она снова запустила экран.
Цветочные Феликсы запели дальше.
Экранный Феликс бросился на дирижёра-Ирис, врезался в клумбу, которая оказалась стеной.
Настоящая Ирис прижала ладони к щекам.
— Вот тут я почти себя выдала. Потому что мне так хотелось смеяться, что я чуть не забыла удерживать запахи.
— Но удержала.
— Конечно. Я же плофессионал.
— Безусловно.
— Сеньол Малкус, вы не представляете, как тлудно было сделать так, чтобы каждый ирис пах фиолетовым, Феликсом и йодлем.
Маркус помолчал.
— Йодль имеет запах?
— Теперь да.
— Какой?
Ирис задумалась.
— Горный воздух, козий сыр и оскорблённое достоинство.
Маркус снова закрыл глаза.
— Восемь.
Ирис радостно закачалась на раме.
— Сегодня лучший вечел.
Она показала бумажных журавликов.
Сотни маленьких птиц с её запахом, её сердцебиением, её шорохом ткани.
Маркус внимательно смотрел уже не только как зритель.
— Это было очень эффективно.
Ирис кивнула.
— Деметли почти поймал. Я знала, что он заметит бедность деталей. Поэтому сделала её плиманкой.
— Ты ловила его ум.
— Да. Деметли нельзя победить хаосом. Он начинает его считать. Значит, надо дать ему закономелность, которая выглядит как ошибка.
— А потом?
— А потом бумажные журавлики.
— С твоим запахом.
— Угу. И с сердцем.
— Ты усложнила поиск не количеством, а равнозначностью следов.
Ирис просияла.
— Да! Именно! Я потом пыталась объяснить Феликсу, а он сказал “ты сделала стаю маленьких вредных себя”. Это тоже, конечно, плавда, но звучит менее научно.
— Феликс мыслит образами.
— Феликс мыслит “поймать и держать”.
— Тоже образ.
— Очень его.
На экране Деметрий стоял среди разлетающихся журавликов с выражением лица, которое Ирис назвала бы «сейчас кто-то получит таблицу рисков».
Маркус тихо сказал:
— Он гордился.
Ирис удивлённо посмотрела на него.
— Деметли?
— Да.
— Он выглядел так, будто хотел отобрать у меня бумагу.
— Он часто гордится так.
Она задумалась.
— Навелное. Потом он сказал, что в следующий лаз правила будут письменными. Это же комплимент?
— Да.
— Я так и знала.
Она показала финальный момент.
Витражного ангела у верхней арки.
Собственное падение.
Бабочек, каждая из которых пахла ею, звучала ею, почти дышала ею.
Феликса, схватившего карамельное облако.
Деметрия, обернувшегося на ложный шорох.
Челси, которая почти успела перехватить настоящую Ирис.
А потом – Ирис, перекатившуюся по полу и остановившуюся перед Кайусом.
Маркус смотрел на Кайуса на экране.
Тот стоял неподвижно.
С лицом правителя, который не участвует.
И с глазами мужчины, который, если бы правила позволяли, поймал бы её ещё до начала тренировки и объявил победой само наличие Ирис в комнате.
Ирис, глядя на экран, стала мягче.
— Он не поймал.
— Потому что обещал.
— Да.
— Трудное обещание для Кайуса.
— Очень.
— Ты знала, что он не нарушит?
Она не ответила сразу.
Потом тихо:
— Да. Если бы была настоящая опасность – нарушил бы. А так… он злится, но дал слово.
Маркус кивнул.
— Верно.
— Он потом сказал, что неделя ремонта – поражение.
— Для него так и есть.
— Но разрешил.
— Потому что сам поставил условие.
— И потому что я выиглала.
— И потому что ты смеялась.
Ирис посмотрела на него.
Маркус не отвёл взгляда.
— Это тоже важно для него.
Она прижала колени к себе, сидя на раме.
— Я знаю. Он делает вид, что нет. Но когда я смеюсь, у него лицо становится… не легче. Кай вообще не очень лёгкий. Но как будто мир на секунду перестаёт быть врагом.
Маркус задумчиво посмотрел на экран, где замерла маленькая Ирис перед Кайусом.
— Хорошее описание.
— Плавда?
— Да.
— Тогда я запомню.
— Ты всё важное запоминаешь.
— Да.
Экран погас не сразу – растаял мягким лунным светом, как будто все сегодняшние йодли, утки, куклы, журавлики и бабочки ушли обратно в память замка.
В покоях снова стало тихо.
Но не пусто.
Ирис всё ещё сидела на раме картины, а в лунном море за её спиной крошечные корабли плавно качались.
— Сеньол Малкус?
— Да.
— Вы правда хотели увидеть именно смешное?
— Да.
— Почему?
Маркус посмотрел на неё.
Вопрос был простой.
Ответ – нет.
— Потому что замок сегодня смеялся.
Ирис замерла.
Он продолжил:
— Громко. Странно. Иногда против воли. Но смеялся. Я хотел увидеть, что заставило его.
Она опустила глаза и улыбнулась.
— Йодль.
— Не только.
— Утка?
— Не только.
— Плюшевый Кай?
— Возможно, частично.
Ирис тихо хихикнула.
Маркус смотрел на неё спокойно.
— Ты сделала с тренировкой то, что делаешь со многим здесь. Взяла страх и дала ему форму, с которой можно играть.
Она перестала смеяться, но улыбка осталась.
— Это холошо?
— Да.
— Даже если форма – Феликс-ирисы с йодлем?
— Особенно если форма – Феликс-ирисы с йодлем.
Ирис приложила ладони к сердцу, которого не было.
— Я так и скажу Феликсу.
— Не советую.
— Почему?
— Он уничтожит поле.
— Он и так хочет.
— Тогда скажи при Челси.
— Мама Челси защитит искусство?
— Она защитит тебя. Искусство выживет как побочный эффект.
Ирис довольно кивнула.
— Холоший план.
Некоторое время они молчали.
Потом Маркус сказал:
— Ты пошутила, что было у тебя в голове. А что было на самом деле?
Ирис удивилась.
— Я же сказала. Ирисы, Феликс, йодль.
— Это объяснение конструкции. Не состояние.
Она задумалась.
Серьёзно.
Редко кто задавал ей вопросы так. Не «как ты это сделала», не «зачем», не «насколько опасно», не «почему Феликс поёт». А что было внутри, пока она создавала.
Ирис посмотрела на лунную воду внутри картины.
— Радость, — сказала она наконец. — Навелное. Очень много. И азарт. Я хотела, чтобы они бегали. Не чтобы было стлашно. Не чтобы доказать, что я могу, хотя я правда хотела показать, что сдерживаюсь. Но больше… чтобы они на минуту забыли, что тленировка из-за плохого. Из-за того, что меня когда-то нашли не сразу. Я хотела, чтобы в этот лаз они искали меня и смеялись.
Маркус слушал.
Ирис говорила тише:
— Чтобы Феликс злился на цветы, а не на себя. Чтобы Деметли думал над журавликами, а не над тем, почему не мог меня чувствовать. Чтобы Джейн получила что-то стлашное и класивое, а не просто ещё одну проверку дара. Чтобы Алек увидел туман, где тихо, но не пусто. Чтобы мама Челси сказала, что это ужас, но улыбалась. Чтобы папа Афтон опять спросил что-нибудь очень философское и смешное. Чтобы Кай злился на ремонт, а не… — она запнулась. — Не на то, что уже было.
Маркус долго молчал.
Потом сказал:
— Вот это и было у тебя в голове.
Ирис чуть смутилась.
— Да. Но йодль тоже.
— Йодль был необходим.
— Абсолютно.
— Не сомневаюсь.
Она улыбнулась.
— Вы умеете очень серьёзно поддерживать самые глупые вещи.
— Возможно, это один из моих новых талантов.
— Я запишу.
— Не в тот блокнот, где Аро – Санта-Клаус-киллер?
Ирис застыла.
— Вы откуда знаете?
Маркус почти улыбнулся.
— Аро рассказал.
— Сеньол Малкус!
— С большим удовольствием.
— Я больше никогда не показываю блокнот в этом замке.
— Запоздалое решение.
Она застонала и спрятала лицо в ладонях.
— Он точно расскажет Каю.
— Возможно.
— Феликс станет оленем навсегда.
— Иллюзорно?
— Навелное.
— Тогда не навсегда.
— Вы слишком спокойно к этому относитесь.
— После Феликс-ирисов с йодлем я стал шире смотреть на искусство.
Ирис снова расхохоталась.
Маркус смотрел на неё и думал, что, возможно, именно так звучит настоящее возвращение.
Не торжественной речью.
Не обещанием «я в порядке».
Не судом.
Не местью.
А смехом маленькой рыжей девочки на раме лунной картины, которая объясняет, почему огромные фиолетовые цветы с лицом древнего стража должны петь йодль ради психоэмоциональной разгрузки клана.
Если бы Аро был здесь, он назвал бы это magnifico.
Маркус просто сказал:
— Спасибо, что показала.
Ирис убрала руки от лица.
— Вам понлавилось?
— Очень.
— Даже без ремонта?
— Особенно до ремонта.
— Эй.
— После ремонта я, вероятно, буду звать тебя чаще.
— Чтобы пожаловаться?
— Чтобы понять.
Она улыбнулась.
— Тогда я буду объяснять. Я же художница.
— Да.
— А художники должны иметь возможность защищать свои странные лешения.
— И свои йодлящие цветы.
— Особенно их.
Маркус постучал ногтем по своему кольцу.
Внутри лунного камня на секунду появилась крошечная Ирис и помахала рукой.
Настоящая Ирис на раме увидела и просияла.
— Работает.
— Всегда.
— Я очень лада.
— Я тоже.
Она уже хотела спрыгнуть обратно в картину, но остановилась.
— Сеньол Малкус?
— Да?
— Если завтра во время ремонта я сделаю где-нибудь маленький тихий уголок с луной и морем… для вас… вы не будете плотив?
Он посмотрел на неё.
— Нет.
— Правда?
— Да.
— А если там будет одна очень маленькая утка?
Пауза.
Маркус медленно сказал:
— Объясни художественную необходимость.
Ирис засияла.
— Она будет символизировать стойкость светлого абсурда перед лицом вечности.
Маркус закрыл глаза.
Плечи снова едва заметно дрогнули.
— Девять.
Ирис победно подняла обе руки.
— Сегодня истолический день.
— Да, Ирис.
Он открыл глаза.
— Делай утку.
Она замерла.
— Сельёзно?
— Серьёзно.
— Сеньол Малкус, вы лучший.
— Не говори Кайусу.
— Никогда.
— И Аро.
— Аро сам узнает по запаху дипломатической катастрофы.
— Тогда хотя бы Феликсу.
— Феликс будет занят охланой от ремонта.
— Справедливо.
Ирис улыбнулась ему в последний раз, мягко, счастливо, почти сонно.
— Доблой ночи, сеньол Малкус.
— Доброй ночи, Ирис.
Она шагнула назад, в лунное море.
Фигурка на картине снова стала маленькой, по колено в воде, но теперь стояла лицом к комнате и явно улыбалась.
Маркус остался сидеть у рамы.
В покоях пахло луной, морем и совсем слабым, невозможным запахом йодля.
Он посмотрел на картину.
Потом тихо, почти неслышно сказал:
— Феликс-ирисы.
И снова улыбнулся.
На этот раз уже без свидетелей.
Кроме лунной воды, которая, конечно, никому не расскажет.
