Ирис.Солнце Вольтерры

      Визит к клану ди Равенна изначально назывался «условно дружественным».       Ирис очень быстро поняла, что в языке Вольтури это означало: «они пока не сделали ничего достаточно глупого, чтобы мы сожгли их дом, но расслабляться рано».       Сам замок был красивый.       Слишком красивый, чтобы Ирис сразу начала ему доверять.       Он стоял на склоне над тёмной долиной, вытянутый, старый, с серыми башнями и узкими окнами, похожими на прищуренные глаза. Внутри пахло полированным деревом, сухими травами, старым камнем, вином, которого никто из хозяев не пил, и слишком тщательно спрятанным страхом.       Ирис шла позади правящей троицы, рядом с Феликсом и Деметрием.       Не в центре.       Не впереди.       Но так, что каждый в зале всё равно видел её.       Маленькая рыжая девочка в тёмном платье с тонким серебряным узором на рукавах, с кольцом на пальце, с мягко-золотыми глазами и совершенно неприличной для древнего дипломатического визита живостью во взгляде. Её волосы Челси утром заплела в сложную косу и вплела туда маленькие серебряные нити. Ирис сначала смущалась, потом сказала, что выглядит «как плинцесса, котолую зачем-то пустили на совет хищников».       Кайус ответил: «Не пустили. Привели под охраной».       Ирис сказала: «Это хуже».       Феликс сказал: «Это точнее».       Сейчас ей было уже не смешно.       Не страшно – нет. Она не боялась хозяев замка. Рядом были Кайус, Аро, Маркус, Феликс, Деметрий, Рената и ещё несколько стражей. Любая угроза в этом зале умерла бы быстрее, чем Ирис успела бы закончить фразу «а может, не надо?».       Но атмосфера была неприятная.       Хозяин замка, Северино ди Равенна, был древним вампиром с лицом тонким, сухим, почти костяным и глазами, в которых давно поселилась осторожность. Он улыбался Аро с уважением, Кайусу – с безупречной сдержанностью, Маркусу – почти с почтением.       Ирис – изучал.       Не грубо.       Не открыто.       Но слишком внимательно.       Как редкий предмет, про который ему уже сказали: не трогать, а он всё равно хочет понять, из чего сделана запретная вещь.       Аро, разумеется, видел.       Кайус, разумеется, тоже.       Ирис старалась не ерзать.       Получалось плохо.       Феликс наклонился почти незаметно и тихо сказал:       — Пиккола, если ещё раз сожмёшь руки, я решу, что надо кого-то убить.       Ирис быстро расправила пальцы.       — Не надо.       — Тогда стой спокойно.       — Я стою спокойно.       Деметрий, не меняя выражения лица, сухо заметил:       — Ты шуршишь платьем каждые восемь секунд.       — Это платье шуршит само.       — Конечно.       — Деметли.       — Что?       — Не бухти на дипломатию.       Феликс едва слышно фыркнул.       Аро, стоящий в нескольких шагах впереди, даже не повернулся, но уголок его губ дрогнул.       Кайус повернулся.       Совсем чуть-чуть.       Одного взгляда хватило, чтобы Ирис перестала шептаться.       Почти.       Она только беззвучно показала Феликсу: это ты виноват.       Феликс очень невинно посмотрел на потолок.       Официальная часть визита тянулась долго.       Вольтури не торопились.       Северино тоже.       Говорили о территориях, о новых одиночках на границах, о старых долгах, о том, что один из дальних союзников ди Равенна слишком часто кормился там, где ему не следовало. Аро улыбался сладко, опасно, с итальянскими словами, от которых воздух становился шелковым и острым.       — Naturalmente, caro, мы все понимаем: молодые кланы иногда ошибаются. Но ошибка, повторённая трижды, уже становится решением.       Северино склонил голову.       — Мы примем меры.       Кайус холодно сказал:       — Примите.       Ирис стояла рядом и думала, что дипломатия у Вольтури действительно очень похожа на красиво завёрнутый нож.       Её это уже не удивляло.       Скорее немного восхищало.       И немного тревожило.       После основной беседы хозяин предложил правителям осмотреть малую галерею замка. Аро согласился – конечно, согласился, картины были старые, а значит, потенциально интересные. Маркус пошёл молча. Кайус пошёл потому, что Ирис пошла.       Ирис пошла потому, что Аро повернулся к ней и сказал:       — Cara, там есть несколько поздневизантийских работ. Думаю, тебе будет любопытно.       Ну как тут было не пойти?       Галерея оказалась узкой и длинной, с тёмными стенами и портретами вампиров, которые смотрели так, будто даже после смерти художника были недовольны качеством освещения.       Ирис быстро забыла неловкость.       Картины были действительно интересные.       Она стояла у одной из них, чуть склонив голову, рассматривая странный узор на золотом фоне, когда услышала голоса из соседней маленькой лоджии.       Голоса были тихие.       Для людей – почти неслышные.       Для вампиров – нет.       И именно в этом была вся проблема.       Говорившие тоже это знали.       Они не были глупцами.       Они просто считали, что говорят достаточно «почти лично», чтобы все сделали вид, будто не слышат.       Ирис сначала не слушала.       Потом услышала имя.       — …Джейн и Алек, — произнёс один из вампиров, бархатно и с ленивым отвращением. — Вот уж действительно главное доказательство, что Вольтури умеют превращать даже детей в инструменты.       Ирис замерла.       Феликс рядом перестал двигаться.       Деметрий поднял глаза.       Аро, стоящий у картины дальше по коридору, не повернулся. Но улыбка его стала совершенно неподвижной.       Кайус тоже не повернулся.       Пока.       Говорившего звали Риккардо. Один из старших вампиров ди Равенна – не глава, но достаточно близко к власти, чтобы считать себя почти неуязвимым в собственном доме. Красивый, тёмноволосый, тонкий, с голосом, который, наверное, веками использовал как оружие вежливого унижения.       Ему отвечала женщина из того же клана, тише, осторожнее:       — Риккардо.       — Что? Мы все это знаем. Маленькие палачи с лицами ангелов. Боль и пустота на поводке у Аро. Чудовищно, конечно. Но, признаю, практично.       Ирис очень медленно повернула голову.       На секунду Феликс подумал, что она отступит.       Не потому что испугается.       Потому что Ирис часто пропускала мимо себя чужую грязь. Особенно если она касалась её самой. Она могла услышать неприятное, поморщиться, потом решить: не важно. Она слишком легко позволяла словам о себе проходить сквозь неё, будто они не стоили сил.       Но это было не о ней.       Это было о Джейн и Алеке.       Которых здесь не было.       Которые остались в Вольтерре.       Которые не могли услышать и сами решить, стоит ли улыбнуться, запугать или стереть говорившего из списка живых.       Ирис сделала шаг к лоджии.       Феликс напрягся.       — Пиккола, — тихо сказал он.       Она не остановилась.       — Ирис, — так же тихо сказал Деметрий.       Не остановилась.       Она вышла в проход между галереей и лоджией, маленькая, прямая, с тёмным платьем и золотыми глазами, которые внезапно стали совсем серьёзными.       Риккардо обернулся.       Увидел её.       И улыбнулся.       — Синьорина Ирис. Не знал, что вы интересуетесь частными разговорами.       Ирис подняла подбородок.       — Не говолите плохо пло Джейн и Алека.       Тишина.       Очень тонкая.       Очень опасная.       Северино, стоявший дальше с Аро и Маркусом, медленно перевёл взгляд в сторону лоджии.       Аро улыбался.       Кайус уже смотрел прямо туда.       Ирис, кажется, не замечала масштаба.       Для неё сейчас в мире был только вампир, который сказал гадость про её семью.       Риккардо чуть склонил голову.       — Простите?       — Я сказала: не говолите плохо пло Джейн и Алека.       Её «р» ломалось сильнее обычного. Не от страха – от эмоций. Слова становились мягче по форме и острее по смыслу.       — Они не “маленькие палачи”. Не “инстлументы”. Не поводок. Они Джейн и Алек.       Риккардо улыбнулся шире.       — Очень трогательно.       Феликс сделал шаг.       Деметрий – тоже.       Но Ирис всё ещё говорила сама.       — Вы можете бояться их. Это лазумно. Можете ненавидеть то, что они делают. Это ваше дело. Но не смейте говолить о них так, будто они не личности, а чья-то функция.       В соседней части галереи Аро чуть опустил глаза.       Не потому что стыдился.       Нет.       Потому что на его лице сейчас могло появиться слишком многое.       Маркус смотрел на Ирис тихо, почти болезненно внимательно.       Кайус не двигался.       Вот это было страшнее всего.       Риккардо медленно сложил руки за спиной.       — Вы действительно защищаете Джейн и Алека Вольтури?       — Да.       — Их?       — Да.       — Двух самых изящных чудовищ, которых ваш клан когда-либо выпускал в зал суда?       Ирис вспыхнула.       — Не называйте их так.       — Почему? Потому что они поддерживают ваши детские шалости? Потому что они улыбаются вам, маленькая синьорина? Вы решили, что видите их настоящими?       Ирис сжала пальцы.       — Я вижу достаточно.       — Нет, — мягко сказал Риккардо. — Вот в этом ваша беда. Вы не видите почти ничего.       Феликс перестал дышать даже по привычке.       Деметрий тихо произнёс:       — Риккардо.       Предупреждение.       Последнее, возможно.       Риккардо не взял.       Он смотрел на Ирис с изысканной жалостью.       — Вы живёте в клане монстров и называете их семьёй. Вы сидите у ног палачей, называете их “своими”, защищаете детей-вампиров, которые причиняли боль дольше, чем вы существуете, и, вероятно, считаете это признаком доброты. Но это не доброта, дорогая. Это ограниченность.       Ирис молчала.       Он понял молчание неправильно.       — Вас можно понять. Вы молоды. Недостаточно образованны в наших делах. Тронуты вниманием сильных. Может быть, даже искренни. Это бывает с простыми существами, которым показали роскошь и назвали её домом.       Феликс тихо зарычал.       Совсем тихо.       Но камень под ногами, казалось, услышал.       Ирис не посмотрела на него.       Она вообще не защищала себя.       Ни разу.       Не сказала: я не глупая.Не сказала: я знаю больше, чем вы думаете.Не сказала: не смейте говорить со мной так.       Ей было всё равно.       По-настоящему.       Слова о ней прошли мимо, как дождь по стеклу.       А вот Джейн и Алек – нет.       — Вы можете думать, что хотите пло меня, — сказала она тихо. — Мне всё лавно.       Риккардо усмехнулся.       — Разумеется.       — Но не говолите так пло них.       — Синьорина…       — Джейн любит красивые вещи, котолые умеют кусаться, — сказала Ирис вдруг, будто сама не до конца понимала, почему именно это важно сказать. — Она смеётся, когда Феликс плоиглывает котятам. Она сказала, что мой театр надо оставить. Она стлашная, да. Очень. Но она не только это.       В галерее стало ещё тише.       Ирис продолжала:       — Алек тихий. Он видит тишину там, где длугие видят пустоту. Он понял пло хоррор лучше Феликса, хотя почти ничего не сказал. Он не “туман на поводке”. Он Алек. Они мои. Они наши. И вы не будете говолить о них как о вещах.       Риккардо смотрел на неё.       На секунду на его лице мелькнуло что-то вроде недоумения.       Потом снова – элегантная жестокость.       — Как трогательно. Маленькая девочка среди волков решила, что если даст им имена, они перестанут быть волками.       Ирис подняла глаза.       — Нет.       — Нет?       — Они не должны переставать быть стлашными, чтобы я не позволяла вам их оскорблять.       Вот тут Аро впервые повернулся полностью.       Медленно.       С улыбкой, от которой у Северино мгновенно напряглись пальцы.       Риккардо тоже почувствовал перемену.       Но снова – слишком поздно.       — Вы действительно недалёкая, — сказал он почти ласково. — И, боюсь, опасно сентиментальная. Впрочем, для Вольтури это, должно быть, очаровательно. Маленькое солнце, которое светит на кости и убеждает себя, что это сад.       Ирис не ответила.       Она просто стояла.       Маленькая.       Беззащитная не телом – щитом, даром и охраной она была защищена больше половины древних кланов мира.       Но в этом разговоре – да, беззащитная.       Потому что себя она не прикрыла ни разу.       Не попыталась.       Не умела, когда слова касались только её.       И вот именно это стало последним.       Кайус двинулся.       Не быстро.       Ему не нужно было быстро.       Он просто сделал шаг, и вся галерея поняла: теперь разговор изменил владельца.       — Достаточно.       Одно слово.       Риккардо повернул голову.       И увидел его глаза.       Северино тоже увидел.       И древний хозяин замка, переживший войны, союзы, предательства и смену власти в десятках земель, внезапно понял – не умом даже, а инстинктом.       Это не дипломатическое оскорбление.       Не неловкость.       Не мелкая дерзость вампира, слишком привыкшего говорить изящно и ядовито.       Это точка, после которой наказание может перестать быть точечным.       Кайус смотрел не как правитель, которому оскорбили подчинённую.       Не как союзник, перед которым проявили неуважение.       Не как древний вампир, чью собственность задели.       Хуже.       Он смотрел как существо, у которого на глазах кто-то ударил по самому свету его жизни – и этот свет даже не поднял руки, чтобы закрыться, потому что был занят защитой других.       В этом взгляде не было ярости в обычном смысле.       Ярость могла пройти.       Это было решение.       Риккардо тоже понял.       Понял не полностью, но достаточно, чтобы улыбка исчезла.       Кайус подошёл к Ирис.       Не встал перед ней сразу.       Сначала положил руку ей на спину.       Ирис вздрогнула – не от страха, от внезапного возвращения в собственное тело.       — Господин Кайус…       Публично.       Формально.       Но голос у неё был уже мягче.       Он посмотрел на неё.       — Молчать.       Она сразу замолчала.       Не потому что испугалась приказа.       Потому что услышала под ним то, что было важнее: сейчас не ты будешь держать удар.       Кайус перевёл взгляд на Риккардо.       — Ты говорил с ней.       Риккардо склонил голову. Слишком поздняя осторожность.       — Господин Кайус, если мои слова были…       — Были.       Северино уже двигался.       Медленно.       Не к Ирис.       К Аро.       Правильно.       Очень правильно.       — Господа, — произнёс он, и голос его был тихим, но каждый в галерее слышал, как в нём посыпалась сухая кость гордости. — Риккардо превысил дозволенное.       Аро улыбнулся.       — Превысил?       Северино на долю секунды закрыл глаза.       Аро не даст спрятаться за мягким словом.       Конечно, не даст.       — Оскорбил члена вашего клана, — сказал Северино. — И упомянул леди Джейн и господина Алека в недопустимой форме.       Ирис вздрогнула от «леди Джейн» и «господин Алек».       Не от титулов.       От того, что кто-то наконец сказал правильно.       Кайус всё ещё смотрел на Риккардо.       — Он оскорбил не только Ирис.       Феликс тихо добавил:       — Он оскорбил тех, кто не присутствовал.       Деметрий:       — И проигнорировал предупреждение.       Риккардо побледнеть не мог.       Но стал каменнее.       — Северино…       Хозяин замка даже не посмотрел на него.       Вот тогда Риккардо понял окончательно.       Северино выбирал не справедливость.       Не честь.       Не извинение.       Он выбирал выживание клана.       И выбор уже был сделан.       Северино медленно склонил голову перед Аро, Кайусом и Маркусом.       — Его жизнь принадлежит Вольтури.       Тишина стала такой плотной, что Ирис услышала, как где-то в глубине замка треснула старая свеча в подсвечнике.       Аро улыбнулся мягко.       Почти ласково.       — Как разумно, caro.       Ирис резко повернулась к Кайусу.       — Господин Кайус…       Он не дал ей продолжить.       Даже взглядом.       Она остановилась.       Вот тут стало больно.       Не из-за Риккардо.       Не из-за угрозы смерти.       А потому что Ирис вдруг поняла: это уже не тот момент, где её мягкость что-то решает.       Она защитила Джейн и Алека.       Дальше говорили законы Вольтури.       Кайус сделал шаг к Риккардо.       Тот отступил.       Феликс и Деметрий уже были рядом, как две тени приговора.       Риккардо посмотрел на Ирис.       И, возможно, в последнюю секунду решил, что она попросит.       Что маленькое солнце, которое только что защищало монстров, теперь защитит и его.       Она не смогла.       Не потому что хотела его смерти.       Нет.       Она просто стояла, с пальцами, сжатыми на ткани платья, и впервые за весь разговор смотрела не на него, а на Кайуса.       Как будто пыталась понять, где заканчивается её право просить и начинается его право быть тем, кем он был.       Кайус заметил.       Конечно.       И сказал тихо, не глядя на неё:       — Не бери это на себя.       — Я…       — Нет.       Одно слово.       Ирис замолчала.       Риккардо, видимо, решил, что молчание – шанс.       — Синьорина Ирис, вы же не хотите…       Феликс ударил его в стену.       Не смертельно.       Просто прервал.       Камень треснул.       Ирис вздрогнула.       Деметрий встал так, чтобы она больше не видела Риккардо прямо.       — Не к ней, — сказал он.       Тихо.       Очень страшно.       — Больше не обращайся.       Аро подошёл ближе к Северино.       — Мудрое решение, мой друг. Быстрое решение. Очень ценю.       Северино склонил голову ещё ниже.       — Я не позволю одному языку погубить весь дом.       Маркус, до этого молчавший, сказал:       — Значит, дом ещё можно сохранить.       Северино услышал.       И понял, что это – милость.       Не полная.       Но начало.       Кайус посмотрел на Феликса.       — Увести.       Феликс кивнул.       Риккардо попытался что-то сказать, но Деметрий уже был рядом. Они взяли его не грубо. Не театрально. Почти спокойно.       От этого было хуже.       Ирис не смотрела.       Не закрыла глаза, нет.       Просто смотрела на пол, где золотой узор ковра вдруг стал слишком ярким.       Когда Феликс и Деметрий увели Риккардо, галерея будто выдохнула.       Но облегчения не было.       Только понимание: клан ди Равенна только что отдал одну жизнь, чтобы сохранить остальные.       И сделал это вовремя.

***

      После этого визит закончился очень быстро.       Формально – с безупречной вежливостью.       Аро сказал несколько сладких фраз, от которых Северино, кажется, постарел бы на десять лет, если бы мог. Маркус кивнул. Кайус не сказал почти ничего.       Ирис тоже молчала.       Её вывели не сразу, потому что это выглядело бы как слабость.       Но Кайус больше не отпускал её далеко.       Его рука то лежала у неё на спине, то на плече, то касалась её пальцев – публично, почти вызывающе. Не нежность для чужих глаз. Предупреждение.       Северино видел.       Все видели.       Когда они вышли из замка ди Равенна в ночной воздух, Ирис наконец вдохнула.       Глупо.       Бессмысленно.       Но ей хотелось.       Воздух снаружи пах мокрым камнем, кипарисами и далёкой рекой.       Феликс и Деметрий вернулись через несколько минут.       Без Риккардо.       Ирис не спросила.       Не смогла.       Феликс посмотрел на неё и впервые за весь вечер не пошутил.       — Пиккола.       Она подняла глаза.       — Он…       — Больше не скажет ни слова о Джейн и Алеке, — сказал Деметрий.       Очень спокойно.       Ирис кивнула.       На лице у неё было что-то сложное.       Не жалость к Риккардо.       Не радость.       Не вина полностью.       Скорее понимание, что она только что снова увидела, как устроен мир вокруг неё.       Её мир.       Её дом.       Её монстры.       Кайус подошёл к ней.       — Смотри на меня.       Она послушно подняла голову.       — Господин Кайус…       — Сейчас не надо.       Она дрогнула.       Публично они всё ещё были не одни: Аро, Маркус, Феликс, Деметрий, Рената, стражи.       Но Кайус сам снял эту дистанцию.       Ирис тихо сказала:       — Кай.       Он взял её лицо в ладони.       — Ты не виновата.       — Я не думала, что…       — Ты защитила своих.       Она замолчала.       Он смотрел ей прямо в глаза.       — Это правильно.       — Но он умер.       — Он сделал выбор.       — Я не защищала себя.       — Вот именно.       Голос Кайуса стал ниже.       — Ты стояла и позволяла ему резать тебя словами, потому что решила, что его слова о тебе не имеют значения. А когда он говорил о Джейн и Алеке, ты встала между ними и чужой грязью, хотя их даже не было рядом.       Ирис шепнула:       — Они бы сами могли…       — Могли бы.       — Сильнее меня.       — Несомненно.       — Стлашнее.       — Да.       — Но их не было.       — Поэтому была ты.       Она сглотнула.       — Я не могла молчать.       — Знаю.       Он наклонился ближе.       — И именно поэтому ни один из нас не мог позволить ему уйти живым.       Ирис закрыла глаза.       Не потому что не хотела слышать.       Потому что слышала слишком хорошо.       — Джейн бы улыбнулась, — тихо сказал Феликс.       Ирис открыла глаза и посмотрела на него.       Он стоял рядом, огромный, мрачный, но голос у него был непривычно мягкий.       — Она бы сказала, что ты зря тратила слова. А потом потребовала бы отдать его ей.       Деметрий добавил:       — Алек сказал бы меньше. Но запомнил бы всё.       Ирис тихо выдохнула.       — Им не надо говолить?       Аро, до этого молчавший, мягко сказал:       — О нет, cara mia. Им обязательно нужно рассказать.       Ирис резко повернулась к нему.       — Но…       — Не о казни, если не хочешь. О том, что ты сказала.       — Они будут злиться?       Аро улыбнулся.       — На него – да. На тебя – нет.       Маркус тихо добавил:       — Они поймут.       Ирис обняла себя руками.       — Я не хотела, чтобы кто-то умирал из-за меня.       Кайус сказал:       — Он умер не из-за тебя.       Она подняла глаза.       — А из-за чего?       — Из-за того, что решил: свет можно оскорбить в присутствии тех, кому он принадлежит.       Феликс тихо зарычал:       — И тех, кого этот свет защищает.       Ирис посмотрела на него.       Феликс отвёл взгляд.       Слишком поздно – она уже увидела.       Для них это было не просто про Джейн и Алека.       Это было про неё тоже.       Про то, что она снова не прикрыла себя.       Про то, что чужие слова о её недалёкости, слепоте, простоте и сентиментальности прошли мимо неё, потому что Ирис почему-то считала себя менее важной целью.       Челси, если бы была здесь, пришла бы в ярость.       Кайус уже был в ней.       Просто держал.       Пока.       — В следующий раз, — сказал он, — если кто-то говорит так о тебе, ты тоже отвечаешь.       Ирис поморщилась.       — Кай…       — Нет.       — Мне правда всё лавно.       — А мне нет.       Она замолчала.       Кайус наклонился ниже.       — Мне не всё равно. Феликсу не всё равно. Деметрию не всё равно. Аро, Маркусу, Челси, Афтону, Джейн, Алеку – никому из нас не всё равно. Твоё равнодушие к собственным ранам не делает их невидимыми.       Ирис смотрела на него огромными глазами.       — Я посталаюсь.       — Нет. Ты будешь.       — Я…       — Будешь.       Она тихо кивнула.       — Холошо.       Он провёл большим пальцем по её щеке.       — Хорошая девочка.       Она смутилась, но не улыбнулась.       Слишком много всего было внутри.       Аро подошёл ближе.       — Возвращаемся домой.       Ирис быстро спросила:       — А сеньол Севелино?       Аро улыбнулся.       — Клан ди Равенна сегодня сделал разумный выбор. Они сохранят статус условно дружественного.       — Условно?       — После такого вечера – это очень щедро.       Ирис кивнула, хотя явно не была уверена, что хочет разбираться в политике прямо сейчас.       Деметрий открыл дверцу машины.       Феликс стоял рядом, прикрывая обзор от замка ди Равенна, будто даже стены уже не имели права смотреть на неё слишком долго.       Ирис остановилась перед тем, как сесть.       — Феликс?       — Что, Пиккола?       — Я лравда сказала нормально?       Он замер.       Потом присел перед ней так, чтобы быть почти на уровне её лица.       — Ты сказала лучше, чем нормально.       — Я не звучала глупо?       Феликс посмотрел на неё так, что если бы Риккардо каким-то чудом ещё существовал, он умер бы второй раз.       — Нет.       — Он сказал…       — Он был идиотом.       — Но…       — Ирис, — сказал Деметрий тихо. — Ты сказала то, что никто из нас не сказал бы так.       Она повернулась к нему.       — Почему?       — Потому что мы бы начали с угрозы.       Феликс кивнул.       — Или с удара.       Аро мягко добавил:       — Или с красивого предупреждения, которое уже означало бы приговор.       Маркус:       — А ты начала с имени.       Ирис замерла.       — С имени?       Маркус смотрел на неё спокойно.       — Ты напомнила, что они Джейн и Алек.       Она опустила глаза.       — Потому что это главное.       Кайус сказал:       — Именно.       Ирис села в машину.       Феликс закрыл дверь.       Когда они отъезжали от замка ди Равенна, Ирис смотрела в окно на тёмные башни.       Не с ужасом.       Не с сожалением.       С тихой серьёзностью.       Потом вдруг сказала:       — Я хочу, чтобы Джейн и Алек выблали себе иллюзии в тлениловочные комнаты сами. Не то, что я думаю им подойдёт. А то, что они сами хотят.       Аро улыбнулся.       — Разумно.       — И… можно я сделаю им маленькие записки? Не пло это. Просто… что они мои.       Кайус взял её руку.       — Сделай.       Ирис сжала его пальцы.       — И если кто-то ещё скажет пло них плохо…       Феликс с переднего сиденья сказал:       — Мы услышим.       Деметрий добавил:       — И отреагируем быстрее.       Аро мягко:       — Но я буду очень рад снова услышать твоё “не говорите плохо про Джейн и Алека”, cara.       Ирис смутилась.       — Сеньол Ало…       Маркус тихо сказал:       — Им тоже будет важно.       Она опустила голову, улыбнулась чуть-чуть.       — Тогда скажу. Если понадобится.       Кайус смотрел на неё.       На маленькую девочку, которая могла не защищать себя, но вставала за Джейн и Алека перед чужим древним вампиром так, будто за её спиной действительно стояли не самые страшные дары Вольтури, а двое её близких, которых нельзя оставлять одних под чужими словами.       Он поднял её руку к губам.       — Больше не понадобится.       Ирис посмотрела на него.       — Почему?       Кайус улыбнулся.       Холодно.       Чужие замки от такой улыбки должны были трескаться заранее.       — Потому что ди Равенна сегодня расскажут остальным, что случается, когда кто-то говорит плохо о твоих.       Феликс тихо хмыкнул.       — Очень подробно расскажут.       Деметрий:       — И с правильными выводами.       Аро:       — Северино умён. Он подберёт убедительные формулировки.       Ирис вздохнула.       — Вы все стлашные.       Кайус ответил спокойно:       — Да.       Она положила голову ему на плечо.       — Но мои.       В машине стало тихо.       Феликс отвернулся к окну.       Деметрий закрыл глаза.       Аро улыбнулся мягче.       Маркус смотрел в ночь.       Кайус обнял Ирис крепче.       — Да, — сказал он. — Твои.       Где-то в Вольтерре в этот момент Джейн и Алек ещё не знали, что маленькое солнце клана встало за них перед чужим вампиром, это незнание продлится недолго.       А потом Джейн, вероятно, улыбнётся.       Алек промолчит чуть дольше обычного.       И оба запомнят.       Потому что Ирис снова сделала то, что умела лучше всех: посмотрела на чудовищ и назвала их по именам.