Ирис.Солнце Вольтерры

      Кайус был занят бумагами.       Это само по себе было оскорбительно.       По крайней мере, Ирис решила, что да.       Она остановилась на пороге его кабинета и несколько секунд молча смотрела на него.       Кай сидел за широким тёмным столом, покрытым письмами, донесениями, картами, старыми печатями и несколькими листами с пометками Аро. У окна стояла Рената, почти сливающаяся с тенью. У двери – ещё двое стражей. На стене мягко горел вечерний свет, и всё в кабинете выглядело так серьёзно, что Ирису немедленно захотелось внести в эту серьёзность какую-нибудь маленькую художественную катастрофу.       Например, себя.       Она постучала.       Кайус не поднял головы.       — Входи.       Ирис вошла.       Сделала три шага.       Остановилась.       Кайус всё ещё читал.       Это стало вторым оскорблением.       Она сложила руки за спиной, качнулась с пятки на носок и сказала тихо:       — Кай.       Его перо остановилось.       Не поднялось.       Просто остановилось.       Рената у окна чуть заметно изменила положение головы.       Кайус наконец посмотрел на неё.       И выражение его лица почти не изменилось – снаружи.       Но Ирис уже давно научилась видеть разницу между «Кайус Вольтури занят делами клана» и «Кайус Вольтури увидел свою невозможную девочку, но по какой-то причине всё ещё делает вид, что бумаги важны».       Она сделала ещё шаг.       — Я соскучилась.       Пауза.       Рената, умная женщина, мгновенно посмотрела в сторону стены.       Стражи у двери стали очень заинтересованы узором пола.       Кайус медленно отложил перо.       — Я видел тебя час назад.       Ирис насупилась.       — Полтола.       — Час.       — Полтола, если не считать, что последние двадцать минут ты был с бумагами.       — Бумаги не отменяют моего существования.       — Отменяют твоё внимание.       Его взгляд потемнел.       Совсем немного.       Достаточно, чтобы воздух в кабинете изменился.       — Ирис.       Она знала этот тон.       Тон предупреждения.       Тон «не начинай игру, если не готова проиграть».       Ирис, разумеется, была готова начать.       Она подошла ближе к столу и опёрлась на его край ладонями, наклонившись чуть вперёд. Рыжая коса упала через плечо. Глаза – уже снова золотые, почти полностью, только в глубине оставался тёплый тёмный отсвет – смотрели на него снизу вверх.       — Ты занят?       Кайус не ответил сразу.       Смотрел.       На её лицо.       На тонкую линию шеи.       На маленькую складку между бровями, когда она старательно делала вид, что просто спрашивает, а не пришла нарушать порядок в кабинете.       — Да.       Ирис вздохнула.       Очень выразительно.       — Жаль.       Она выпрямилась.       Повернулась так, будто собиралась уйти.       И сделала ровно половину шага.       — Остановись.       Она замерла.       Улыбка появилась раньше, чем она успела её спрятать.       — Да?       Кайус смотрел на неё уже совсем иначе.       Не как на посетительницу.       Не как на помеху.       Как на собственную выдержку, которая только что имела наглость испытать его в его же кабинете.       — Сюда.       Ирис повернулась.       — К бумагам?       — Ко мне.       Она подошла медленно.       Потому что могла быстро, но это было бы не так весело.       Потому что Кайус следил за каждым её шагом.       Потому что она чувствовала, как комната становится уже, тише, плотнее – будто все письма, печати, стражи и стены сами решили: сейчас лучше не мешать.       Рената бесшумно отступила к двери.       — Господин?       Кайус не отводил взгляда от Ирис.       — Выйти.       Рената склонила голову.       Через несколько секунд кабинет опустел.       Дверь закрылась.       Ирис осталась стоять перед столом.       Сразу стало очень тихо.       Очень лично.       Очень опасно.       Кайус откинулся на спинку кресла.       — Повтори.       Она невинно моргнула.       — Что?       — Что сказала.       — Ты был занят бумагами?       — Ирис.       У неё дрогнули губы.       — Я соскучилась.       — За час.       — За полтола.       — За полтора часа.       — Да.       Он медленно поднялся.       Ирис тут же перестала улыбаться так открыто.       Кайус был высоким, холодным, белокурым, мраморным, безупречно собранным – и всё равно в такие моменты становился не статуей, а клинком, который очень долго лежал в ножнах и наконец решил, что терпение переоценено.       Он обошёл стол.       Ирис не отступила.       Только подняла голову выше.       — Ты сама пришла, — сказал он.       — Да.       — Сказала, что соскучилась.       — Да.       — Отвлекла меня от дел клана.       — Немножко.       — Немножко?       — Совсем чуть-чуть.       Он остановился перед ней.       Так близко, что ей уже пришлось запрокинуть голову.       — Ты понимаешь, что это значит?       Ирис сглотнула.       — Что ты тоже соскучился?       Кайус усмехнулся.       Тихо.       Плохо.       — Невозможная девчонка.       Она едва успела выдохнуть, прежде чем он взял её за талию и посадил на край стола.       Не грубо.       Но так уверенно, что у неё из головы исчезли все заранее придуманные шутки.       Бумаги под её бедром зашуршали.       Одна печать покатилась в сторону.       Ирис тихо ахнула.       — Кай, бумаги…       — Поздно.       — Там важное.       — Теперь важное здесь.       Она хотела улыбнуться.       Не успела.       Он наклонился и поцеловал её.       Не мягко.       Не осторожно.       Так, будто все эти полтора часа действительно были оскорблением, которое нужно исправить немедленно.       Ирис тут же обняла его за плечи, притягиваясь ближе. Она любила это – ужасно, стыдно, счастливо любила, как рядом с ним мир переставал быть сложным. Как не нужно было объяснять, почему она пришла. Как он слышал в одном «я соскучилась» всё: забери меня из дня, из коридоров, из дел, из собственной головы; посмотри только на меня; будь здесь.       И Кай был.       Полностью.       Его ладонь легла ей на спину, притягивая ближе, вторая – у края стола, отрезая от пространства за спиной. Ирис оказалась между ним и бумагами, между мрамором и деревом, между властью и желанием, которое давно уже не просило у Кая разрешения.       Когда он отстранился, она смотрела на него сияющими глазами.       — Теперь ты не занят?       — Занят.       Ирис нахмурилась.       — Чем?       Он наклонился к её уху.       — Тобой.       Она вспыхнула всей собой.       — Кай…       — Не смей произносить моё имя так, если собираешься сидеть на моём столе и делать вид, что пришла просто поговорить.       Она смущённо опустила взгляд.       — Я плавда соскучилась.       — Знаю.       — Я не хотела мешать.       — Ложь.       Ирис подняла глаза.       Он смотрел на неё с тёмным весельем.       — Ты хотела именно мешать.       Она выдержала паузу.       Потом тихо призналась:       — Немножко.       — Вот теперь правда.       — Но я хотела мешать класиво.       — Получилось.       Она засмеялась.       И этот смех окончательно разрушил кабинет.       Не физически.       Хуже.       Кайус понял, что уже не вернётся к бумагам.       Не сейчас.       Не скоро.       Возможно, если бы Аро в эту минуту ворвался с известием о войне, Кайус сначала велел бы ему подождать.       Ирис снова потянулась к нему сама.       Осторожно.       Сначала только коснулась губами его подбородка, потом уголка рта, потом замерла, будто проверяя, можно ли.       Кайус ответил так, что вопрос исчез.       Он целовал её долго, пока она не перестала пытаться держаться прямо и не прижалась к нему всей собой. Её ладони скользнули к его шее, вцепились в ткань камзола, потом расслабились, снова сжались. Она всегда была такой: одновременно смелой и смущённой, липкой и робкой, упрямой и нежной. Могла сама прийти в кабинет и сказать «я соскучилась», а потом смущаться от того, как он на неё смотрит.       — Посмотри на меня, — сказал он низко.       Она открыла глаза.       — Я смотлю.       — Нет. Не прячься.       — Я не плячусь.       — Прячешься в улыбке.       Она тихо выдохнула.       Улыбка стала меньше.       Ирис стояла перед ним – чуть взволнованная, очень живая, с золотыми глазами и дыханием, которое ей было не нужно, но которое всё равно сбивалось рядом с ним.       — Я правда скучала, — сказала она. — Не потому что меня не было с кем-то. Я была с мамой Челси. Потом с Афтоном. Потом Феликс опять говолил, что антистлесс-комната сделана, чтобы ломать боевой дух подушками. Потом Деметли доказывал, что подушки улучшают восстановление после тренировок, если не называть это восстановлением. Всё было холошо.       Кайус молчал.       Ирис коснулась его щеки.       — Но всё лавно не ты.       Он закрыл глаза.       На одну секунду.       Эта девочка могла всё равно не могла понять до конца, что делает с ним такими фразами.       Или понимала.       И становилась смелее.       — Повтори, — сказал он.       Она улыбнулась мягко.       — Всё лано не ты.       Его выдержка закончилась.       Кайус снова поцеловал её – глубже, жёстче, с той вампирской окончательностью, от которой Ирис тихо вскрикнула ему в губы и тут же потянулась ближе. Бумаги окончательно смялись. Одна папка упала со стола. Где-то покатилась печать.       Он не обратил внимания.       Она тоже.       Мир сузился до края стола, его рук, её смеха, который быстро стал тише, до его имени, сказанного между поцелуями уже совсем не по-дипломатически:       — Кай…       — Ещё.       — Кай.       — Ещё.       — Кай, я соскучилась.       Он сжал её крепче.       — Теперь я знаю.       — Ты знал слазy.       — Да.       — Тогда зачем заставляешь повтолять?       Его губы коснулись её шеи.       Не укус.       Пока.       Просто медленное, намеренное прикосновение, от которого она сразу замолчала.       — Потому что мне нравится слышать.       Ирис резко втянула воздух.       — Это нечестно.       — Что?       — Ты всегда так делаешь.       — Как?       — Говолишь спокойно, а у меня потом мысли как… как бумажные жулавлики после тленировки.       Он почти улыбнулся у её кожи.       — Разлетаются?       — Да.       — Хорошо.       — Невозможный.       — Твой.       Она закрыла глаза.       — Мой.       Вот это слово всегда меняло его.       Не внешне.       Глубже.       Кайус Вольтури принадлежал только себе, власти, закону, вечности и клану – до Ирис.       Теперь слово «мой», сказанное её голосом, с этим мягким сломанным звуком, не уменьшало его.       Оно закрепляло.       Как печать.       Как кровь.       Как закон древнее всех законов.       Он обхватил её лицо ладонями.       — Скажи ещё.       Она смотрела на него, уже не смеясь.       — Мой.       — Кто?       — Ты.       — Имя.       Она смутилась.       Но не отвернулась.       — Мой Кай.       Он поцеловал её снова.       Медленнее.       Опаснее.       Так, что Ирис почти растаяла между ним и столом. Она была вампиром, её тело было камнем, но рядом с ним всё равно умудрялась становиться мягкой – не физически, а в каждом движении, в каждом выдохе, в том, как доверчиво открывалась ему, как тянулась, как не боялась его силы, потому что знала: он может быть жестоким со всем миром, но не с ней без её согласия.       Кайус отстранился только когда почувствовал, что ещё немного – и кабинет действительно перестанет быть кабинетом.       Ирис открыла глаза.       — Почему остановился?       Он смотрел на неё долго.       Потом тихо сказал:       — Потому что если не остановлюсь сейчас, Аро получит документы с твоим отпечатком на каждом листе.       Она моргнула.       Посмотрела вниз.       Увидела смятые бумаги, одну карту, прижатую её коленом, и покатилась в смех.       — Ой.       — Ой, — повторил Кайус сухо.       — Я могу всё поплавить.       — Нет.       — Почему?       — Потому что мне нужно помнить, что эти документы проиграли тебе.       Ирис снова засмеялась, но тише.       Потом потянулась к нему и обняла за шею, прижимаясь лбом к его плечу.       — Я не хотела совсем ломать день.       — Сломала.       — Сильно?       — Непоправимо.       — И ты злишься?       — Да.       — Плавда?       — Нет.       Она улыбнулась ему в ткань.       — Ты стал почти честнее.       — Ты плохо на меня влияешь.       — А ты на меня?       — Ужасно.       — Мне нлавится.       Он провёл ладонью по её косе.       — Это я знаю.       Они молчали некоторое время.       В этом молчании было всё то, что не нужно было договаривать: его страхи после похищения, её упрямое возвращение к жизни, их постоянные споры о крови, о свободе, об охране, о подушках, об утках, о ремонте, о том, где заканчивается забота и начинается клетка.       Но сейчас клеткой был только его кабинет.       И она сама пришла.       Сама села на стол.       Сама сказала: я соскучилась.       Кайус осторожно снял с её рукава кусочек сургуча.       — Ты испортила печать.       Ирис посмотрела.       — Она первая встала между мной и тобой.       — Значит, заслужила.       — Видишь? Я учусь у Вольтули.       — Слишком успешно.       Она улыбнулась.       Потом вдруг стала тише.       — Тебе правда было важно закончить бумаги?       — Да.       — Очень?       — Достаточно.       Она попыталась слезть со стола.       Кайус не дал.       — Куда?       — Не буду мешать. Я уже получила… ну… внимание.       Он прищурился.       — Получила?       Ирис замерла.       — Что?       — Это так называется?       Она поняла.       Смутилась.       — Кай.       — Нет. Ты пришла, сказала, что соскучилась, отвлекла меня, села на мой стол, уничтожила порядок в документах, а теперь решила, что “получила внимание” и можешь уйти?       — Я не так…       — Так.       Она прикусила губу.       Он медленно наклонился ближе.       — Ты никуда не идёшь.       — Но бумаги…       — Бумаги подождут.       — Клан?       — Тоже.       — А если что-то важное?       — Значит, постучат. И пожалеют.       Ирис не смогла сдержать улыбку.       — Очень демоклатично.       — Я не демократ.       — Да, я заметила.       Он подхватил её со стола.       Ирис тихо ахнула, тут же обнимая его крепче.       — Кай!       — Что?       — Документы упали.       — Прекрасно.       — Аро будет смеяться.       — Аро всегда смеётся.       — Это плавда.       Он перенёс её от стола к креслу у окна – большому, тёмному, тому самому, где она часто сидела у него на коленях, пока он читал. Только сейчас читать никто уже не собирался.       Кайус сел, устраивая её на себе.       Ирис сразу свернулась ближе, как будто именно сюда и шла с самого начала.       Возможно, так и было.       Он посмотрел на неё.       — Вот теперь говори.       — Что?       — Всё, что собиралась сказать, прежде чем решила разрушить кабинет.       Она возмутилась:       — Я не лешила!       — Ирис.       — Ну… может, немножко.       — Говори.       Она провела ладонью по его плечу, задумалась.       — Я думала о Джейн и Алеке.       Кайус напрягся не телом – взглядом.       — Что с ними?       — Ничего плохого. Просто… после того случая. Они тогда приходили ко мне. Джейн попросила добавить в тренировочную комнату ещё один слой. Такой, чтобы куклы сначала выглядели совсем безобидными, а потом меняли выражения. Алек почти ничего не сказал, но пледложил звук, который не исчезает, а как будто забывается. Это очень стлашно, да?       — Да.       — Я подумала, что они правда… ну… мои. И я очень рада, что они пришли. Не только потому что им нужны иллюзии.       Кайус слушал.       Всё ещё с рукой на её спине.       — И?       — И я подумала, что раньше, если бы кто-то сказал что-то плохое пло меня, я бы просто плопустила. А тепель… я пыталась пледставить, что бы сказала Джейн.       — “Он был идиотом”.       Ирис улыбнулась.       — Да. Алек сказал бы что-нибудь очень точное и почти обидное.       — Несомненно.       — Феликс бы ударил.       — Да.       — Деметли бы пледупредил, а потом всё лавно помог.       — Да.       — Мама Челси бы улыбнулась так, что человек сам бы захотел извиниться пелед стулом.       — Вероятно.       — А ты…       Она подняла глаза.       — Ты бы сделал то, что сделал.       Кайус молчал.       Ирис коснулась его лица.       — Я не хочу, чтобы ты думал, что мне всё лавно, потому что вы мне не важны. Просто я очень долго пливыкала, что плохие слова пло меня не имеют значения. А сейчас вы все так злитесь… и я пытаюсь понять, как этому научиться.       Он смотрел на неё внимательно.       — Научиться чему?       — Злиться за себя.       Пауза.       Тихая.       Очень важная.       Кайус убрал с её щеки выбившуюся прядь.       — Начни не со злости.       — А с чего?       — С принадлежности.       Она моргнула.       — В смысле?       — Когда оскорбляют тебя, оскорбляют моё. Наше. Клановое. Семейное. Если тебе пока трудно защищать себя ради себя – защищай себя как часть нас.       Ирис задумалась.       — Это очень по-вольтулийски.       — Да.       — И немного собственнически.       — Очень.       — И пугающе.       — Хорошо.       Она вдруг улыбнулась.       — Но, навелное, работает.       — Будет.       — Ты так уверен?       — Да.       Она положила голову ему на плечо.       — Кай?       — Что?       — Если я в следующий лаз не пломолчу… ты будешь гордиться?       — Я буду гордиться тобой в любом случае.       Она замерла.       — Даже если плохо получится?       — Особенно если получится плохо, но ты попробуешь.       — Это очень… поддерживающе.       — Не привыкай.       — Поздно.       Он почти улыбнулся.       Ирис подняла голову и вдруг снова стала той, какой вошла в кабинет: шаловливой, живой, с искорками в глазах.       — Значит, если я сейчас скажу, что соскучилась ещё сильнее…       — Ирис.       — Что?       — Ты не успеваешь соскучиться, сидя на мне.       — Неплавда. Очень даже успеваю.       — Как?       — Я скучаю по тому, что будет дальше.       Его взгляд потемнел мгновенно.       Ирис сама, кажется, удивилась своей смелости.       Но не забрала слова.       Только чуть крепче вцепилась в ткань его камзола и смотрела на него снизу вверх с этим невозможным сочетанием невинности и провокации, которое однажды точно разрушит не кабинет, а весь его рассудок.       — Повтори, — сказал он.       Она тихо засмеялась.       — Ты сегодня очень любишь это слово.       — Ирис.       Она наклонилась к нему.       Почти коснулась губами.       — Я скучаю по тому, что будет дальше.       Кайус поднялся вместе с ней.       Резко.       Легко.       Ирис ахнула, обнимая его за шею.       — Кай?       — Бумаги закончены.       — Но ты же…       — Закончены.       — А кабинет?       — Переживёт.       — А если кто-то постучит?       Он понёс её к двери, ведущей в личные покои, прямо из кабинета.       — Не выживет.       Ирис засмеялась – тихо, счастливо, горячо – и уткнулась лицом ему в шею.       — Очень стлашный муж.       — Твой.       — Мой.       Дверь в покои открылась.       Закрылась за ними.       А на столе в кабинете остались смятые бумаги, упавшая папка, сломанная сургучная печать и недописанное письмо Аро.       Позже Аро, конечно, увидит состояние документов.       Позже он будет улыбаться так сладко, что Кайус захочет выбросить его из собственного кабинета.       Позже Ирис будет прятать лицо в плечо Челси и говорить, что «ничего такого не было, плосто бумаги оказались в зоне художественного конфликта».       Но сейчас не было ни писем, ни печатей, ни правления, ни чужих кланов, ни недавней боли.       Был только Кай.       И Ирис.       И целая вечность, в которой полтора часа без него всё равно могли казаться ей слишком долгими.