Ирис.Солнце Вольтерры

      Ирис ещё долго сияла после решения про концерт.       Не шумно – нет, Феликс снова уложил голову ей на колени и негласно запретил слишком резкие движения, а Челси продолжила ушивать платье так, будто каждый стежок был маленьким семейным договором. Но сияние всё равно было заметно. В глазах, в улыбке, в том, как она то и дело поглаживала Феликса по волосам и вдруг начинала улыбаться сама себе.       Деметрий уже почти смирился с тем, что концерт из теоретической катастрофы превратился в планируемую катастрофу. Перед ним лежали тринадцать решённых головоломок, одна нерешённая и мысленный список площадок, куда можно вывести Ирис так, чтобы человеческая толпа не умерла, Феликс не убил охрану, а Кайус не выкупил весь музыкальный фестиваль вместе с ближайшим городом.       Афтон всё ещё подавал Челси жемчужины.       Челси всё ещё пришивала их по вороту.       Ирис вдруг спросила:       — А как это было, когда Каллайл жил у вас?       Комната снова изменилась.       Не так резко, как на вопрос про Калленов.       Но всё равно.       Феликс открыл один глаз.       Деметрий поднял взгляд от головоломки.       Челси чуть замедлила движение иглы.       Афтон посмотрел на Ирис с мягким вниманием.       — Карлайл? — уточнила Челси.       Ирис кивнула.       — Да. Я всё думала после бала. Он же жил в Вольтелле, да? Когда плишёл? Почему ушёл? Он же… ну… как я. Только сильнее. В смысле, с дольше выдержанной идеей.       Феликс фыркнул.       — Сильнее?       Ирис тут же нахмурилась.       — Феликс.       — Что?       — Не бухти на Каллайла. Он очень милый.       — Вот именно.       — Что “вот именно”?       — Слишком милый для Вольтерры.       Челси улыбнулась краешком губ.       — Феликс формулирует грубо, но недалеко от истины.       Ирис заинтересованно наклонилась.       — Плавда?       Деметрий сложил одну деталь головоломки с другой.       — Карлайл пришёл давно. Очень давно по человеческим меркам. Для нас – достаточно давно, чтобы история стала удобной для пересказа.       — Он сам плишёл?       — Да, — сказал Афтон. — Не как пленник. Не как проситель. Скорее как редкость, которая сама решила войти в музей Аро и посмотреть, что там на полках.       Челси тихо засмеялась.       — Неплохое описание.       Ирис округлила глаза.       — Сеньол Ало, навелное, был в востолге.       Феликс хмыкнул.       — Аро был не просто в восторге. Аро выглядел так, будто ему подарили святого, который сам пришёл в ад на экскурсию.       Ирис не выдержала и прыснула.       — Феликс!       — Что? Так и было.       Деметрий кивнул.       — Аро был очарован его самоконтролем. Вампир, отказавшийся от человеческой крови, который не просто не сорвался сразу, а пришёл в самый центр клана, питающегося людьми.       — И вы его не… ну… не провоциловали?       Феликс посмотрел на неё.       Деметрий молчал.       Челси подняла брови.       Ирис закрыла лицо ладонью.       — Ой. Пловокационный воплос.       — Аро, — мягко сказала Челси, — называл это наблюдением.       Феликс фыркнул.       — Экспериментом.       Деметрий сухо:       — Исследованием границ поведенческой устойчивости.       Ирис выглянула из-за ладони.       — То есть пловоциловали.       — Да, — сказал Феликс.       Челси посмотрела на него.       — Не так грубо.       — Но да.       Афтон мягко добавил:       — Не пытками, Ириска. Не насилием. Карлайл был гостем, и очень уважаемым. Но Аро не был бы Аро, если бы не попытался понять, где предел.       Ирис тихо:       — И где был?       Деметрий ответил:       — Дальше, чем ожидали многие.       Феликс, всё ещё лежа у неё на коленях, пробормотал:       — Этот золотоглазый врач был упрямым до идиотизма.       Ирис улыбнулась.       — Мне кажется, это семейное у Калленов.       — У тебя тоже.       — У меня художественное уплямство.       — Конечно.       Челси продолжила уже мягче:       — Карлайл пытался жить рядом с нами. Не в том смысле, что хотел стать одним из нас полностью. Он не был наивен. Но, думаю, в нём была надежда.       — Какая?       — Что если он сможет существовать среди нас и не сорваться, значит, его путь не просто личная странность. Что он сможет доказать: вампир способен выбирать иначе.       Ирис внимательно слушала.       Так внимательно, что Феликс даже перестал отпускать комментарии.       Афтон сказал:       — Аро видел в нём не угрозу. Возможность. Не для себя, конечно. А для понимания. Карлайл был редким примером силы без желания властвовать. Это очень интересовало Аро.       — И Кая? — спросила Ирис.       Феликс открыл оба глаза.       — Кайус считал его существование утомительным.       — Почему?       — Потому что Карлайл был вежлив, спокоен, терпелив и постоянно являл собой живой укор всем остальным.       Ирис снова улыбнулась.       — Звучит очень по-Каллайлу.       Деметрий кивнул.       — Кайус не любил саму идею, что кто-то может стоять рядом с человеческой кровью, не пить и при этом не считать себя выше остальных.       — А он не считал?       Челси ответила:       — Нет. В этом и было раздражение. С теми, кто считает себя святыми, легко. Их приятно ломать. Карлайл не был таким.       Ирис замолчала.       — Он просто не хотел убивать людей, — сказала она тихо.       — Да, — сказал Афтон. — Просто.       — И ушёл поэтому?       Деметрий отложил головоломку.       — Ушёл, потому что понял: Вольтерра не станет его домом. Он мог выдержать кровь. Мог выдержать нас. Мог даже найти здесь уважение. Но не жизнь.       Феликс буркнул:       — Слишком много смерти для его тонкой золотой души.       Ирис мягко дёрнула его за прядь.       — Феликс.       — Ладно. Для его очень упрямой золотой души.       — Лучше.       Челси посмотрела на платье у себя на коленях.       — Ему нужен был другой способ быть вампиром. Не среди тех, кто ежедневно доказывал бы, что его выбор – исключение.       — А сеньол Ало отпустил?       Феликс усмехнулся.       — Не без сожаления.       Деметрий:       — Аро не любит отпускать редкости.       — Я заметила, — пробормотала Ирис.       Челси чуть улыбнулась.       — Но Карлайл был слишком… чистым для принудительного удержания. Не в моральном смысле. Просто сломать его означало бы уничтожить именно то, что делало его интересным.       Афтон добавил:       — И Аро хотел, чтобы он когда-нибудь вернулся. Сам. Добровольно. С семьёй. С историями. С доказательствами, что его путь дал плоды.       Ирис задумчиво посмотрела на свои руки.       — И дал.       Комната снова стала тише.       Ревность была здесь тоже.       Не такая острая, как в момент вопроса про неделю у Калленов, но всё ещё живая. Карлайл был не просто золотоглазым врачом из чужой семьи. Он был доказательством, что где-то существует вампирская жизнь, в которой Ирис не выглядела исключением, слабостью или странностью.       Феликс это чувствовал.       Деметрий – тоже.       Челси – особенно.       Но теперь они уже понимали: если Ирис тянется к этому вопросу, это не значит, что она тянется от них.       Она пытается понять мир, в котором есть и они, и Каллен.       И своё место между ними.       — Он очень сильный, — сказала Ирис. — Раз смог уйти.       Феликс глухо:       — Ирис.       — Что?       — Не говори так, будто уйти всегда сильнее, чем остаться.       Она посмотрела на него.       Феликс поднялся, сел рядом, снова морально вымотанный, но уже не ленивый.       — Иногда остаться страшнее.       Ирис поняла.       Не сразу.       Но поняла.       Её лицо стало мягче.       — Я знаю.       — Нет, Пиккола. Иногда ты всё ещё говоришь о свободе так, будто она всегда снаружи.       Ирис хотела ответить.       Не нашла.       Челси очень тихо сказала:       — А иногда свобода – это выбрать дом и позволить ему держать тебя не как клетку.       Ирис посмотрела на неё.       Потом на Феликса.       На Деметрия.       На Афтона.       — Я не хочу уйти от вас, — сказала она ещё раз. Уже не оправдываясь. Просто как факт.       Феликс выдохнул.       — Знаю.       Деметрий тихо:       — Мы учимся верить быстрее.       Афтон мягко улыбнулся:       — Медленно, как уже установлено.       Ирис чуть улыбнулась в ответ.       — Очень медленно.       Какое-то время они молчали.       Челси снова взяла иглу.       Афтон подал ей жемчужину.       Феликс снова улёгся, но уже не полностью – скорее устроился рядом, плечом касаясь Ирис. Деметрий вернулся к головоломке, но глаза у него были задумчивые.       Ирис гладила край пледа на своих коленях.       — Можно я ещё сплошу?       Феликс сразу:       — Если про концерт, мы уже почти проиграли.       — Не про концерт.       — Если про Калленов…       — Не совсем.       Деметрий поднял взгляд.       — Тогда?       Ирис помолчала.       — Вы когда-нибудь думали… ну… перейти на животных? Не обязательно. Просто думали?       Вот теперь тишина стала другой.       Не ревнивой.       Не испуганной.       Странно напряжённой.       Челси не сразу ответила.       Феликс медленно сел.       Афтон опустил очередную жемчужину в блюдце.       Деметрий положил головоломку на столик.       Ирис тут же всполошилась:       — Я не убеждаю! Плавда. Я просто после Каллайла подумала. Мне стало интересно.       Феликс смотрел на неё внимательно.       — Вот именно.       — Что?       — Мы давно хотели спросить тебя об этом.       Ирис удивлённо моргнула.       — О чём?       Деметрий сказал:       — Почему ты никогда не пыталась проповедовать нам свою идеологию.       Ирис округлила глаза.       — Мою что?       — Идеологию, — повторил он. — Отказ от человеческой крови. Животный рацион. Твоё отношение к убийству людей.       — А почему я должна была?       Феликс фыркнул.       — Потому что обычно те, у кого есть принцип, пытаются заставить остальных хотя бы признать, что они неправы.       Челси мягко:       — Особенно если этот принцип стоит им силы.       Афтон добавил:       — И если рядом с ними живут те, кто каждый день этот принцип нарушает.       Ирис смотрела на них с искренним недоумением.       — Но это же мой выбол.       — Карлайл тоже мог так сказать, — заметил Деметрий.       — Навелное, и говолил.       — Но ты правда ни разу не пыталась убедить нас.       Феликс наклонился чуть ближе.       — Даже когда я прямо говорил, что иду охотиться на людей.       Ирис поморщилась, но не отвела взгляд.       — Я знаю.       — Ты грустила, но не спорила.       — Да.       — Почему?       Ирис молчала.       Не потому что искала красивый ответ.       Скорее потому что ответ казался ей настолько очевидным, что она не сразу поняла, почему им вообще нужно объяснение.       — Потому что я не пью кловь людей, — сказала она медленно. — Из-за этого я слабая. Вы меня защищаете.       Феликс застыл.       Деметрий тоже.       Челси подняла голову.       Ирис продолжила, всё ещё удивлённая:       — Если вы вдруг начнёте пить кловь животных, кто будет защищать вас?       Тишина стала такой полной, что даже маленькая бусина, выпавшая из шкатулки Афтона на ткань, прозвучала слишком громко.       Ирис не заметила, какой удар нанесла.       Она говорила просто.       Как всегда, когда в ней не было ни позы, ни драматического жеста, ни желания произвести впечатление.       — Вы сильные. Очень. Быстлые. Стлашные. Вас боятся. И это… это важно. Не только для Вольтули. Для меня тоже.       Феликс смотрел на неё так, будто она снова встала перед чужим вампиром и сказала: не говорите плохо про моих.       — Пиккола…       — Я знаю, что это лицемелно, — сказала она тихо. — Понимаю. Я не хочу убивать людей сама. Не хочу пить их кловь. Мне больно думать об этом. Но если честно… ваши жизни для меня важнее, чем жизни незнакомых людей.       Челси перестала шить окончательно.       Афтон смотрел на Ирис очень мягко, но под этой мягкостью было что-то тёмное, старое, хищное.       Деметрий не двигался.       Феликс, кажется, вообще забыл, что хотел сказать.       Ирис смутилась от их взглядов.       — Что? Это плохо?       Феликс хрипло рассмеялся.       — Плохо?       — Ну… лицемелно.       — Пиккола, ты только что сказала древним убийцам, что ценишь их жизни выше чужих людей, и спрашиваешь, плохо ли это?       Ирис опустила взгляд.       — Звучит ужасно.       — Звучит, — сказал Деметрий тихо, — как честность.       Она подняла глаза.       — Но это же не очень… холошо.       Челси отложила платье и пересела к ней ближе.       — Дорогая, ты всё ещё пытаешься быть справедливой ко всему миру.       — Нет. Вот именно что нет.       Ирис покачала головой.       — Если бы я была справедливая, я бы сказала: “все жизни одинаково важны, не убивайте людей, я буду сталаться найти длугой способ”. А я не говорю. Потому что если Феликс станет слабее и однажды из-за этого его кто-то сломает, я… — она запнулась, резко замолчала, потом продолжила тише. — Я не хочу.       Феликс резко потянулся и взял её за руку.       — Меня не сломают.       — А если? Если бы ты пил кловь животных? Если бы Деметли пил? Мама Челси? Папа Афтон? Джейн? Алек? Кай?       Голос на последнем имени дрогнул.       — Каллайл сильный, да. Каллены сильные по-своему. Но они живут иначе. Они избегают многих углоз. Они не судят длугие кланы. Не держат власть. Не выходят плотив тех, кто их ненавидит. А вы… вы Вольтули. Если вы станете слабее, мир не станет милее.       Деметрий медленно опустил взгляд.       Потому что она была права.       Так ужасно, чудовищно, по-вольтурийски права.       — Я не пью людей, потому что не могу, — сказала Ирис. — Потому что если начну, я стану не мной. Или мне так кажется. Но вы – вы уже вы. Я не хочу ломать вас своим выболом. И не хочу, чтобы вы умерли за мою мягкость.       Феликс сжал её руку крепче.       — Мы не умрём.       — Я знаю, что вы так говолите.       — Нет. Мы не умрём.       — Феликс…       — Особенно теперь, когда ты дала нам кольца, замок, комнаты, протоколы, головоломки и моральные травмы от котят. Мы слишком заняты.       Она невольно улыбнулась.       — Не смеши.       — Я серьёзен.       Деметрий тихо сказал:       — Ты никогда не пыталась изменить нас, потому что считаешь наш нынешний рацион частью нашей защиты.       — Да.       — И своей.       Ирис помолчала.       Потом честно:       — Да.       Челси закрыла глаза.       Вот оно.       Не просто «мне их жизнь важнее чужих».       Ещё глубже.       Ирис, солнечная Ирис, которая благодарила убитых животных, которая не могла радоваться чужой смерти, которая спорила с Кайусом о человеческой крови, не пыталась сделать Вольтури мягче не потому, что не видела их крови.       А потому что выбрала жить среди хищников и хотела, чтобы они оставались достаточно хищниками, чтобы выжить.       Феликс вдруг тихо сказал:       — Ты понимаешь, что это делает тебя менее похожей на Калленов?       Ирис посмотрела на него.       — Что?       — Они хотят, чтобы мир вокруг них тоже был лучше. Или хотя бы не хуже.       — Это холошо.       — А ты хочешь, чтобы мы были живы.       Ирис нахмурилась.       — Это тоже холошо.       Деметрий едва заметно улыбнулся.       — Очень волтурийский ответ.       Она смутилась.       — Навелное.       Челси взяла её лицо в ладони и заставила посмотреть на себя.       — Моё солнце, ты сейчас услышишь то, что, возможно, тебе не понравится.       — Что?       — Твоё милосердие не исчезает от того, что ты выбираешь нас.       Ирис моргнула.       — Но…       — Нет. Ты не обязана любить незнакомый мир сильнее семьи, чтобы оставаться собой.       — Но люди…       — Люди умирают от нас, — сказала Челси спокойно. Не жестоко. Просто правдиво. — Это так. И тебе больно от этого. Это тоже так. Но мы не просили тебя закрыть глаза и радоваться. Мы спрашивали, почему ты не требуешь от нас перестать. И теперь услышали ответ.       Афтон мягко добавил:       — Потому что ты любишь нас не как проект исправления.       Феликс глухо:       — А как своих.       Ирис долго смотрела на них.       Потом тихо сказала:       — Ну да. Вы мои.       Слово ударило по комнате, как всегда.       Только теперь оно было не мягким.       Не только мягким.       В нём были зубы.       Феликс вдруг дёрнул её к себе и обнял так резко, что Челси успела только вздохнуть:       — Осторожнее.       — Я осторожно, — буркнул он, прижимая Ирис к себе.       — Ты почти сломал ей ребро морально.       — У неё нет морального ребра.       Ирис уткнулась ему в плечо и тихо засмеялась.       — Есть. И оно сейчас очень удивлено.       Феликс сжал её крепче, но уже мягче.       — Маленькая лицемерная святая катастрофа.       — Эй.       — Что?       — Я не святая.       — Вот теперь точно нет.       Деметрий тихо сказал:       — И это облегчение.       Ирис повернула голову, всё ещё в руках Феликса.       — Почему?       — Потому что святые уходят умирать за чужих. А ты, возможно, иногда выбираешь остаться с нами.       Она замолчала.       Афтон посмотрел на Деметрия – тепло, чуть грустно.       Челси провела ладонью по волосам Ирис.       — И это гораздо лучше.       Ирис закрыла глаза.       — Я всё лавно не хочу, чтобы люди умерли.       — Знаем, — сказал Феликс.       — И мне всё лавно будет глустно, когда вы пойдёте на охоту.       — Знаем.       — И я не буду пить их кловь, если не будет совсем-сoвсем клая.       — Знаем, — сказал Деметрий.       — И Кай будет опять сполить.       — Обязательно, — сказал Афтон.       — И я опять скажу нет.       Челси улыбнулась.       — Разумеется.       Ирис выдохнула.       — Но я не буду плосить вас стать слабее.       Феликс закрыл глаза.       Вот это было почти невыносимо.       Не потому что он хотел стать слабее.       Потому что Ирис, которая могла бы смотреть на них с моральной высоты и требовать искупления, вместо этого смотрела снизу вверх и говорила: нет, оставайтесь опасными, потому что я не хочу вас потерять.       Вкусная, тёмная, невозможная любовь Вольтерры.       Солнце, которое не требовало от хищников стать травоядными.       Солнце, которое само не пило человеческую кровь – но признавало, что ей нужны их зубы.       Деметрий взял со стола одну из нерешённых головоломок и повертел в руках.       — Тогда уточню практический вывод.       Ирис выглянула из объятий Феликса.       — Какой?       — Если мы идём с тобой на концерт, мы предварительно охотимся нормально.       Она поморщилась.       Но не спорила.       — Да.       Феликс сразу:       — И ты тоже.       — На животных.       — На животных, — подтвердил он.       — По глафику?       Деметрий кивнул.       — По графику.       Ирис вздохнула.       — Ладно.       Челси подняла платье.       — И ты наденешь это.       — На концерт?       — Нет. Это слишком красиво для толпы, которая прыгает. Но на следующий вечер – да.       — Мама Челси.       — Не спорь. Я пришиваю жемчуг не для философских дискуссий.       Афтон подал очередную бусину.       — Хотя он сегодня стал свидетелем одной.       — Жемчуг всё слышит, — серьёзно сказала Ирис.       Феликс фыркнул.       — Только не начинай про чувства жемчуга.       — Я не буду. Навелное.       Деметрий сухо:       — Вероятность низкая.       Ирис улыбнулась.       Комната постепенно возвращалась к прежнему ритму, но что-то в нём изменилось.       Не стало легче полностью.       Да и не должно было.       Ирис не стала внезапно одобрять их охоту. Они не стали внезапно добрыми. Никто не исцелился от ревности, страха и хищной собственности.       Но в этой комнате вдруг появилась новая правда, очень честная и очень страшная:       Ирис не пыталась сделать их похожими на себя, потому что любила их такими, какими они были.       И, может быть, именно поэтому они захотели хоть немного научиться давать ей дверь наружу.       Не к Калленам навсегда.       Не из Вольтерры.       Не из семьи.       А туда, где музыка, толпа, свет, ужасный мерчандайз и человеческое безумие.       Под их охраной.       С их зубами.       С её смехом.       Феликс снова устроил голову у неё на коленях.       — Всё. После такой философии я снова умер. Гладь.       Ирис засмеялась и послушно запустила ладонь в его волосы.       — Холошо.       Деметрий вернулся к головоломке.       — Кстати, если концерт будет слишком громким, нужно предусмотреть сенсорные фильтры.       — У меня есть кольца, — напомнила Ирис.       — И иллюзии.       — И иллюзии.       — И Феликс, который будет бухтеть.       Феликс не открывая глаз:       — Это элемент защиты.       Афтон:       — Бухтение как защитный купол.       Челси:       — Звучит почти научно.       Ирис:       — Я запишу.       Феликс:       — Не смей.       Она улыбнулась.       Всё равно запомнит.