Ирис.Солнце Вольтерры

      Феликс понял, что вечер будет подозрительным, ещё до Германии.       Не из-за самолёта.       Не из-за маршрутов, которые Деметрий проверил четырнадцать раз, а потом ещё дважды, потому что Ирис сказала: «Деметли, я же не хрустальная» – и тем самым заставила его проверить пятнадцатый.       Не из-за того, что Кайус, отпуская её, выглядел так, будто подписывает не разрешение на концерт, а временную передачу сердца за пределы замка под гарантии личной казни всех причастных в случае малейшей царапины.       Нет.       Подозрительной была сама Ирис.       Она вела себя слишком заговорщицки.       Слишком сияла.       Слишком часто поглядывала на Феликса, как будто ждала момента, когда можно будет сказать: ага, вот теперь ты поймёшь.       И это, честно говоря, пугало сильнее любого человеческого концерта.       — Пиккола, — сказал он уже в машине, когда они ехали к площадке. — Что именно мы сегодня смотрим?       Ирис, сидящая между Челси и Афтоном, невинно моргнула.       — Концелт.       — Это я понял.       — Музыкальный.       — И это.       — Очень известной глуппы.       Деметрий, сидящий напротив, сухо сказал:       — Название ты не сообщила.       — Ну… — Ирис засияла ещё сильнее. — Rammstein.       Челси, которая последние два века не считала нужным разбираться в человеческой музыке дальше поверхностного «какой-то навязчивый трек, который играл везде в Милане», спокойно уточнила:       — Это современная популярная музыка?       Ирис открыла рот.       Закрыла.       Посмотрела на Феликса.       Потом на Деметрия.       Потом снова на Челси.       — В каком-то смысле.       Феликс прищурился.       — Что значит “в каком-то смысле”?       — Они популярные.       — А во втором смысле?       — Ну… — Ирис задумалась, явно наслаждаясь. — Не совсем то, что вы, навелное, ожидаете.       Челси посмотрела на неё с нарастающим подозрением.       — Ирис, дорогая, что именно за группа?       Ирис вдруг наклонилась к Феликсу, почти заговорщицки, и прошептала:       — Тебе, навелное, понлавится. Я по ним с пяти лет фанатела.       Феликс моргнул.       — С пяти?       — Да. Не на концелте же. Дома. Иногда. Когда никто не видел.       Деметрий тихо сказал:       — Это многое объясняет.       — Что именно?       — Общую структуру твоей художественной логики.       — Деметли!       Афтон негромко рассмеялся.       Челси же смотрела на Ирис уже так, будто та только что призналась: в детстве вместо колыбельных слушала боевые барабаны перед осадой города.       — С пяти лет, — повторила Челси.       — Да. Тилль такой… — Ирис мечтательно улыбнулась. — Скоро увидите.       Феликс сразу напрягся.       — Кто?       — Тилль.       — Кто такой Тилль?       — Солист.       — Он человек?       — Да.       — И?       — И он очень класивый.       В машине стало тихо.       Очень.       Феликс медленно повернул голову к Челси.       Челси медленно повернула голову к Ирис.       Афтон сделал то самое лицо, которое означало: я сейчас буду молчать, потому что это намного интереснее любых слов.       Деметрий закрыл глаза.       — Это будет длинный вечер.       Ирис смотрела на них и явно не понимала, почему все так странно реагируют.       Челси почти с ужасом произнесла:       — Ирис.       — Что?       — Ты понимаешь, что Феликс сейчас мысленно уже оценил, как быстро сможет добраться до сцены?       Феликс буркнул:       — Я ничего не оценивал.       Деметрий спокойно:       — Оценил.       — Предатель.       — На всякий случай: до сцены из нашей зоны семьдесят три метра по прямой, три уровня ограждений, пятьдесят шесть человек персонала в пределах маршрута и две технические конструкции, которые не выдержат Феликса.       Ирис ахнула.       — Деметли!       — Я не собираюсь использовать маршрут. Я его знаю.       Афтон мягко сказал:       — Это разные вещи. В их языке.       Ирис спрятала лицо в ладонях.       — Я просто сказала, что он класивый.       Челси, всё ещё глядя на неё почти трагически:       — Вот именно, моё солнце. Просто.

***

      VIP-зона была отдельной.       Ирис постаралась.       Не так, как Кайус с театром и целым кварталом, но достаточно, чтобы Деметрий впервые за вечер сказал:       — Приемлемо.       Что на его языке означало: площадка не вызывает немедленного желания отменить мероприятие, эвакуировать Ирис и составить обвинительный акт против всей человеческой организации концертов.       Зона была поднята над основной толпой, защищена стеклом и металлическими ограждениями, имела отдельный вход, отдельный выход, проверенную охрану, заранее изученные маршруты эвакуации и достаточно пространства, чтобы Феликс не чувствовал себя в клетке среди людей.       Человеческая охрана не понимала, кто именно пришёл.       Они видели очень богатых, очень красивых, очень странных гостей.       И маленькую рыжую девушку, которая буквально светилась от ожидания.       Все пятеро Вольтури были в кольцах.       Человеческая имитация лежала безупречно: живой запах, сердцебиение, дыхание, мягкие черты, отсутствие вампирского сияния. И всё равно, когда они вошли, несколько людей инстинктивно посторонились.       Хищник оставался хищником даже с сердцем, которое придумала Ирис.       — Они чувствуют, — тихо сказал Афтон.       — Что? — спросила Ирис.       — Что мы не должны быть здесь.       Она улыбнулась.       — Тогда сегодня вы будете очень убедительно плитволяться.       Феликс оглядел толпу внизу.       Море людей.       Чёрные футболки, грубые ботинки, цепи, татуировки, яркие волосы, кто-то уже кричал, кто-то смеялся, кто-то пил, кто-то снимал сцену на телефон. Это было не похоже на те концерты, которые Феликс представлял.       Он, честно говоря, готовился к пытке.       К трём часам человеческих стенаний о неразделённой любви, страсти, слезах, печальных взглядах и том, как кто-то кого-то «больше не любит», под музыку, которая по радио звучит как одно и то же мягкое нытьё с разным ритмом.       Деметрий ожидал примерно того же, только с аналитическим отвращением.       Челси была готова к ярким костюмам, плохому вкусу, истеричным людям и певцу, от которого Ирис будет пищать, а значит, которого Челси заранее собиралась не одобрить.       Афтон, как обычно, ожидал всего и ничего, но и он, кажется, думал о чём-то куда более лёгком.       Ирис знала.       И молчала.       Это было хуже.       Она стояла у стеклянного ограждения, сжимая руками край перил, и смотрела на сцену так, будто сейчас перед ней откроется не концерт, а портал в важный кусок её человеческого детства.       Феликс заметил.       Ревность, всё ещё не до конца отпустившая после разговора о Калленах, кольнула странно.       Не к группе.       Не к человеку по имени Тилль, которого он ещё даже не видел.       К той пятилетней Ирис, которая слушала музыку где-то там, в своей человеческой жизни, до Орестиса, до Вольтерры, до них.       К миру, где он не мог защитить её.       Где она уже смеялась, пела, фанатела, покупала вторую симку, организовывала мероприятия, бегала на концерты, жила так широко, что Вольтерра теперь казалась ей иногда слишком тихой.       — Пиккола, — сказал он тише.       Она повернулась.       — Что?       — Ты счастлива?       Она моргнула.       Потом улыбнулась так, что у него внутри что-то треснуло и встало обратно чуть иначе.       — Очень.       Он кивнул.       — Тогда хорошо.       — Ты ещё не видел.       — Уже хорошо.       Она тихо засмеялась и снова посмотрела на сцену.       Свет погас.       Толпа взревела.       Ирис резко втянула воздух.       Челси рефлекторно посмотрела вниз – не потому что боялась людей, а потому что такое количество человеческих голосов, человеческого жара, человеческого восторга, собранного в одну волну, было почти физическим явлением.       Деметрий мгновенно отметил: толпа подалась вперёд на два шага, охрана удерживает барьеры, левая сторона плотнее, правый выход свободен, у Ирис пульс иллюзорный, но ладони на перилах настоящие.       Феликс напрягся.       А потом ударил первый аккорд.       Не нежный.       Не попсовый.       Не красивенький.       Железный.       Грубый.       Тяжёлый.       Такой, что воздух в VIP-зоне будто вздрогнул. Звук прошёл через грудную клетку, через кости, через камень, через древние инстинкты, которые не ожидали получить от человеческой музыки такой прямой удар.       На сцене вспыхнул свет.       Появились музыканты.       Огонь рванул вверх.       Феликс медленно выпрямился.       — О.       Ирис издала такой счастливый писк, что Челси тут же повернулась к ней.       — Смотли-смотли! — Ирис схватила Челси за руку и почти подпрыгнула. — Это Тилль! Он такой класивый!       Челси посмотрела на сцену.       На мужчину у микрофона.       На его тяжёлую, почти военную пластику, мрачную сценическую подачу, голос, который больше напоминал не пение в человеческом смысле, а ритуальный приказ, и общую атмосферу «сейчас кто-то красиво сгорит».       Потом посмотрела на Ирис.       Почти с ужасом.       — Вот это?       Ирис сияла.       — Да!       — Он выглядит так, будто может лично объявить конец маленькому государству.       — Да! Здолово, плавда?       Феликс вдруг начал смеяться.       Сначала тихо.       Потом громче.       — Что? — возмутилась Ирис.       — Ничего.       — Феликс!       — Мы думали, ты приведёшь нас на сладкий человеческий концерт о любви.       Деметрий сухо:       — Или на популярную музыку с повторяющимся ритмом и бессодержательными текстами.       Афтон мягко:       — Что-то с блёстками.       Челси всё ещё смотрела на сцену.       — И страданиями в красивой куртке.       Феликс указал на сцену, где металл, огонь, тяжёлый звук и толпа слились в нечто совсем не похожее на сладкую попсу.       — А ты привела нас на человеческий ритуал военного пожара.       Ирис вспыхнула от гордости.       — Я же говолила, что тебе понлавится!       Феликс посмотрел на сцену.       Потом на неё.       — Пиккола.       — Да?       — Мне уже нравится.       Она победно подпрыгнула.       — Я знала!       Первые несколько песен они почти не разговаривали.       Не потому что было нечего сказать.       Потому что звук заполнил всё.       Ирис не просто слушала.       Она жила в этом.       Челси видела – и не могла отвести взгляд уже не от сцены, а от неё.       Ирис знала каждое движение, каждую паузу, каждый момент, где зал взорвётся криком, где вспыхнет огонь, где свет ударит в толпу, где голос станет ниже, где ритм изменит шаг. Она не пела вслух громко – слишком много вокруг человеческих ушей, слишком много контроля. Но губы двигались. Пальцы отбивали ритм. Глаза сияли.       Это была не просто музыка.       Это был кусок её.       Той Ирис, которая существовала до Вольтерры и всё равно как-то пришла в Вольтерру целой настолько, чтобы принести с собой йодлящие феликсирисы, ужасные фильмы, кольца дружбы и любовь к немецкому индустриальному металлу.       Челси вдруг почувствовала ревность.       Очень странную.       Не к Тиллю.       Хотя после третьего Ирисиного «он такой класивый» Челси вполне могла бы пересмотреть.       Ревность была к жизни, в которой у Ирис были подобные восторги без них. К человеческим годам, где она фанатела с пяти, а они не знали даже её имени. К музыке, которая могла заставить её сиять так узнающе, будто она возвращается домой в место, где Вольтури ещё не было.       А потом Ирис обернулась к ней.       — Мама Челси! Тебе нлавится?       И в этом обращении всё встало на место.       Мама Челси.       Не чужой мир забирает её.       Она приводит их в него за руку.       Челси улыбнулась.       — Это неожиданно.       — Это значит да?       — Это значит, я ещё решаю.       — Но эстетика?       Челси посмотрела на сцену.       Огонь, металл, строгая постановка, чёткие силуэты, опасная театральность, мрачная дисциплина.       — Эстетика есть.       Ирис просияла.       — Я знала, что ты поймёшь!       Феликс, не отрывая взгляда от сцены, сказал:       — Огонь хороший.       Деметрий:       — Организация сцены точная. Перемещения просчитаны. Пиротехника синхронизирована.       Афтон:       — Толпа реагирует как единый организм.       Ирис смотрела на них так, будто каждый их комментарий был подарком.       — Вот! Вот! Вы понимаете!       Феликс фыркнул.       — Мы не настолько отсталые.       Деметрий сухо:       — Мы не разбирались в человеческой музыке последних двух столетий не потому, что не могли. А потому, что не видели причины.       — А тепель видите?       Деметрий посмотрел на сцену.       Пауза.       — Некоторую.       Ирис чуть не взвизгнула.       — Это почти комплимент!       — Это и был комплимент.       — Нет, это был Деметли-комплимент. Они звучат как служебная записка.       Феликс засмеялся.       Когда начались более тяжёлые номера, Феликс окончательно перестал притворяться, что он просто сопровождающий.       Он смотрел с искренним интересом.       Не только на огонь, хотя огонь ему понравился почти сразу, и Ирис это видела по лицу. Не только на сценическую агрессию. А на то, как люди – хрупкие, слабые, недолговечные – создали себе контролируемый ритуал мощи.       Они орали.       Поднимали руки.       Прыгали.       Становились единым телом под тяжёлый ритм.       Не для битвы.       Для удовольствия.       Феликс сказал:       — Люди странные.       Ирис усмехнулась.       — Да.       — Они делают вид, что идут на войну, но пришли развлекаться.       — Да!       — И им нравится, когда на сцене всё выглядит опасно, но не убивает.       — Именно!       — Очень странные.       — Но?       Он посмотрел на неё.       Потом на сцену.       — Неплохо.       Ирис засмеялась так счастливо, что Феликс сразу решил: да, он потерпит ещё много человеческого безумия, если она будет смеяться так.       Деметрий тем временем изучал толпу.       — Интересно.       — Что? — спросил Афтон.       — Они добровольно входят в состояние управляемой потери индивидуальной реакции. Толпа синхронизируется через звук, свет, ожидание и повторяющийся ритм.       Ирис уставилась на него.       — Деметли, ты сейчас анализируешь концелт как массовую операцию?       — Это массовая операция.       — Это музыка.       — Одно другому не мешает.       Феликс кивнул:       — Вот тут он прав.       Ирис всплеснула руками.       — Вы невозможные.       Афтон мягко улыбнулся.       — Но нам нравится.       Она замерла.       — Плавда?       Афтон посмотрел на сцену, где огонь рванул вверх в идеально рассчитанный момент, а толпа закричала так, будто небо треснуло.       — Не так, как тебе. Но да.       Ирис замолчала на секунду.       Потом тихо сказала:       — Спасибо, что плишли.       Феликс буркнул:       — Не начинай быть милой, когда вокруг всё горит.       — Почему?       — Контраст выбивает.       Челси сказала:       — Феликс, по-моему, это как раз её обычное состояние.       Деметрий:       — Милая на фоне пожара.       Афтон:       — Точное описание.       Ирис насупилась.       — Я не на фоне пожала.       На сцене снова вспыхнуло.       Феликс посмотрел туда.       Потом на неё.       — Пиккола.       — Ладно. Иногда.       Потом случился момент, который Ирис ждала особенно.       Она вцепилась в рукав Челси.       — Сейчас-сейчас-сейчас.       — Что сейчас?       — Смотли.       Челси посмотрела.       Феликс тоже.       Деметрий – с повышенной готовностью, потому что Ирисино «сейчас» часто означало «реальность, приготовься».       Сцена потемнела, свет изменился, музыка стала почти ритуальной. Голос Тилля ударил ниже, жёстче, зал ответил волной. Огонь не просто вспыхнул – он стал частью номера, как отдельный персонаж.       Феликс впервые за вечер тихо сказал:       — Хорошо.       Не «неплохо».       Не «интересно».       Хорошо.       Ирис услышала.       Повернулась так резко, что коса ударила её по плечу.       — Тебе правда понлавилось?       — Да.       — Феликс!       — Что?       — Ты сказал “холошо”.       — Не драматизируй.       — Я запомню навсегда.       — Я знаю. В этом проблема.       Она смеялась, а он смотрел на неё и думал, что если для этого нужно стоять в VIP-зоне в Германии, среди людей, грохота, огня и человеческого пота, то пусть.       Пусть будет.       Но потом Тилль подошёл ближе к краю сцены.       Ирис, как человек, который фанател с пяти лет, издала тихий, почти задушенный звук.       Феликс сразу повернул голову.       — Что?       — Ничего.       — Что было?       — Он близко.       — Он в семидесяти метрах.       — Это близко!       Челси снова посмотрела на Ирис почти с ужасом.       — Моё солнце, ты сейчас выглядишь как те люди, которые готовы кричать, если певец посмотрит в их сторону.       Ирис смутилась.       — Я культулная фанатка.       — Ты только что сказала “он близко” так, будто увидела явление божества.       — Не божества. Тилля.       Феликс глухо:       — Я всё меньше вижу разницу.       Афтон, явно наслаждаясь:       — Ревнуешь к человеку?       — Нет.       Деметрий:       — Да.       — Предатель.       Ирис повернулась к Феликсу, сияющая и немного виноватая.       — Феликс, ну он же был моей детской легендой. Это не… не так.       Феликс смотрел на неё.       Потом вдруг понял.       И это оказалось даже хуже и лучше одновременно.       Не мужчина.       Не красивый человек на сцене.       Легенда.       Часть её детства.       Голос из времени, где она ещё была маленькой, живой, человеческой, верила в мультики, рисовала, слушала тяжёлую музыку тайком или не тайком, и мир ещё не успел сделать с ней всё, что сделал.       Ревновать к этому было бессмысленно.       Но всё равно хотелось.       — Ладно, — сказал он мрачно. — Детские легенды не трогаю.       Ирис осторожно улыбнулась.       — Спасибо.       — Но если он подойдёт ближе тридцати метров…       — Феликс!       — Я сказал “если”.       Деметрий:       — Он не подойдёт.       — А если?       — Тогда ты останешься на месте.       — Ты скучный.       — Ты предсказуемый.       Челси, всё ещё не до конца оправившаяся от «Тилль красивый», сказала:       — Я всё равно считаю, что у твоего вкуса очень тревожный диапазон.       Ирис оживилась:       — То есть?       — Ты можешь назвать красивыми и Кайуса, и Тилля, и старый лунный камень, и Феликса-ирис с йодлем.       — Все они класивые по-разному.       Феликс резко поднял палец.       — Феликс-ирис не красивый.       — Был очень класивый.       — Нет.       — Пелформативно класивый.       — Уничтожу.       Афтон мягко:       — После концерта.       — Да, после концерта.       Ирис победно улыбнулась.       Где-то в середине концерта Вольтури перестали просто сопровождать.       Они начали присутствовать.       Челси всё ещё осуждала отдельные костюмы в толпе. Негромко. Очень элегантно. Иногда Афтон смеялся так тихо, что слышала только она.       — Эта куртка просит помощи, — сказала она однажды.       — Может быть, она счастлива, — ответил Афтон.       — Она не имеет на это права в таком сочетании фактур.       Ирис захихикала.       Деметрий, к собственному удивлению, начал угадывать структуру номеров до пиротехнических вспышек. Сначала по движениям техников, потом по построению музыкантов, потом по свету.       — Сейчас будет огонь справа, — сказал он.       Через секунду вспыхнуло.       Ирис ахнула.       — Деметли!       — Предсказуемая установка.       — Нет, это очень круто.       Он едва заметно смягчился.       — Спасибо.       Феликс же, после первого шока, начал получать откровенное удовольствие.       Особенно от тех моментов, где сцена становилась почти театром угрозы.       — Они понимают силу образа, — сказал он.       Ирис чуть не подпрыгнула.       — Да! Да! Именно!       — Не просто музыка. Давление.       — Да!       — Огонь как оружие, но безопасно.       — Ну… почти безопасно.       — Для людей?       — Для людей.       — Тогда безопасно относительно.       Деметрий:       — Относительно – ключевое слово.       Афтон:       — И всё же они выживают.       Феликс:       — Удивительно.       Ирис засмеялась.       — Вы звучите как исследователи человеческого племени.       Челси:       — Мы ими почти и являемся.       — Эй.       — Дорогая, половина людей внизу добровольно надела одежду с пугающими лицами и теперь счастливо орёт в огонь.       — Это фанаты!       — Именно.       — Я тоже фанатка.       Челси посмотрела на неё.       На сияющее лицо.       На глаза, полные огня и музыки.       На то, как она то и дело оборачивается к своим, проверяя, видят ли они, понимают ли, разделяют ли.       — Да, — сказала Челси мягче. — И это очаровательно.       Ирис смутилась.       — Плавда?       — Очень.       Феликс буркнул:       — Даже если тревожно.       — Феликс!       — Что? Ты с пяти лет фанатела по людях, которые сделали из концерта осаду крепости.       — Вот видишь, как я хорошо подготовилась к Вольтули.       Афтон рассмеялся первым.       Потом Феликс.       Даже Деметрий отвернулся, но Ирис увидела улыбку.       К финалу Ирис уже была не просто счастливой.       Она была переполненной.       Как будто в ней снова открылись двери во все её прошлые жизни – человеческую, студенческую, художественную, фанатскую – и вместо того, чтобы утащить её прочь из Вольтерры, они вдруг впустили туда её Вольтури.       Феликс видел.       И от этого ревность странно отступала.       Не исчезала – он всё ещё был Феликсом, а она всё ещё сказала «Тилль красивый» слишком много раз для его вкуса.       Но теперь он понимал: Ирис не хотела вернуться туда без них.       Она хотела показать.       Смотри, вот что я любила.       Смотри, вот где мне было весело.       Смотри, вот почему я иногда скучаю по людям.       Смотри, мне не нужно уходить, чтобы это снова стало моим. Вы можете быть здесь со мной.       Когда последняя волна огня поднялась над сценой и толпа взревела так, будто ночное небо раскололось, Ирис вцепилась в руку Феликса и руку Челси одновременно.       Челси не отстранилась.       Феликс тем более.       Музыка закончилась.       Но зал ещё кричал.       Люди хлопали, свистели, обнимались, снимали, смеялись, кто-то плакал, кто-то просто стоял оглушённый.       Ирис тоже стояла.       Глаза сияли.       — Ну? — спросила она почти шёпотом, хотя вокруг всё ещё грохотало. — Как вам?       Феликс посмотрел на сцену.       Потом на неё.       — Лучше, чем стенания о неразделённой любви.       Ирис фыркнула.       — Это не ответ.       — Ответ. Очень высокий.       Деметрий сказал:       — Неожиданно структурировано. Визуально и аудиально агрессивно, но дисциплинированно. Толпа управляема через ритм. Пиротехника впечатляющая, хотя я составлю список рисков.       — Это значит понлавилось?       — Да.       Ирис почти взвизгнула.       Афтон мягко сказал:       — Мне понравилось смотреть, как тебе нравится.       Она обернулась.       Сразу стала мягче.       — Папа Афтон…       — И само шоу тоже было достойным.       Челси вздохнула.       — Я всё ещё не уверена насчёт твоего заявления о красоте солиста.       — Мама Челси!       — Но сценический образ сильный.       Ирис просияла.       — Это почти одобрение!       — Это осторожное признание.       — Я запишу как одобрение.       — Конечно запишешь.       Феликс наклонился к ней.       — Мерчандайз?       Ирис застыла.       Медленно повернулась.       — Что?       — Ты говорила, что после концерта люди покупают ужасный мерчандайз.       — Ты хочешь?       — Нет.       — Феликс.       — Я сказал, люди покупают. Ты была человеком. Ты фанатка. Значит, тебе надо.       Деметрий сразу сказал:       — Покупка только после проверки. Без толпы. Через отдельный вход.       Ирис открыла рот.       Закрыла.       Потом её лицо стало таким счастливым, что Феликс решил: футболки, значки, плакаты, всё это человеческое тряпочное безумие сейчас получит дипломатический иммунитет.       — Мы купим мелч?       — Купим, — сказал Феликс мрачно.       — Ты тоже?       — Нет.       Пауза.       — Может быть, чёрную футболку. Если на ней не будет глупости.       Деметрий:       — Глупость вероятна.       Феликс:       — Тогда две. Одну с глупостью для памяти о человеческом безумии.       Ирис засмеялась так ярко, что Челси окончательно сдалась.       — Я выбелу, — сказала она.       Феликс возмутился:       — Мне?       — Всем.       — Я сам могу выбрать футболку.       — После твоего признания, что ты готов купить “одну с глупостью”, нет.       Афтон тихо сказал:       — Это будет лучшее продолжение вечера.       Позже, уже в машине, Ирис сидела между Челси и Феликсом, с пакетом мерча у ног, в новой чёрной футболке поверх своего топа, потому что ждать до замка она, разумеется, не смогла.       Феликс тоже был в футболке.       Он делал вид, что это произошло случайно.       Никто не верил.       Деметрий получил значок, который Ирис торжественно назвала «не острым, потому что Деметли уже пловерил».       Афтон купил Челси программку, потому что ей понравились некоторые сценические образы и она собиралась «изучить, как люди сочетают индустриальность с театральным мраком без полного провала».       Ирис была счастлива.       Уставшая эмоционально, грохочущая внутри музыкой, огнём, детским восторгом, их комментариями, их согласием быть здесь.       Феликс посмотрел на неё.       — Пиккола.       — М?       — Теперь я понимаю, почему ты хотела выйти.       Она повернулась к нему.       Сразу серьёзнее.       — Плавда?       — Да. Если бы ты не вывела нас сегодня, мы бы думали, что люди всё ещё только плачут под блестящие куртки.       Она засмеялась.       — Не только.       — Не только, — согласился Деметрий.       Челси мягко добавила:       — Но в следующий раз ты заранее предупреждаешь, если “красивый солист” выглядит как предвестник пожара.       Ирис фыркнула.       — Холошо.       Афтон:       — И если концерт включает настоящий огонь.       — Обязательно.       Феликс:       — И если ты фанатела с пяти лет.       — Это важно?       Он посмотрел на неё.       — Да.       Она смутилась.       — Почему?       — Потому что это куски тебя, которые мы не знали.       Ответ был грубоватый.       Простой.       Феликсовский.       Но в машине стало тише.       Ирис медленно улыбнулась.       — Тогда я буду показывать.       — Будешь, — сказал Деметрий.       — Постепенно, — добавила Челси.       — Под охраной, — сказал Феликс.       — С возможностью купить ужасный мелч, — сказала Ирис.       Афтон улыбнулся:       — Согласовано.       Она прижалась плечом к Феликсу, потом к Челси, будто могла быть ближе сразу к обоим.       — Спасибо, что пошли со мной.       Феликс буркнул:       — Спасибо, что это был не трёхчасовой плач о любви.       Деметрий:       — И не неконтролируемая толпа.       Челси:       — И не эстетическая катастрофа.       Афтон:       — И что тебе было хорошо.       Ирис закрыла глаза, всё ещё улыбаясь.       — Мне было очень холошо.       Феликс посмотрел в окно на ночную Германию.       За стеклом мелькали огни.       Внутри машины пахло человеческим концертом, тканью новых футболок, дымом, сладковатой гарью пиротехники, Ирисиной радостью и тем странным, тёплым чувством, которое Вольтури всё чаще узнавали слишком поздно.       Дом не всегда означал удержать её внутри стен.       Иногда дом – это выйти вместе с ней в человеческое безумие.       И вернуться с ней обратно.       С огнём в глазах.       С песнями в памяти.       С чёрной футболкой на Феликсе, которую он будет отрицать до конца вечности.       И с Ирис, которая больше не смотрела наружу как на место, куда её не пустят.       А как на мир, куда её могут провести свои.