Ирис.Солнце Вольтерры

      Перед отлётом Ирис попросила погулять.       Не сразу.       Сначала был выход с площадки, отдельный коридор, машина, люди, которые всё ещё гудели после концерта, огни, шум, запах дыма, металла, человеческой радости и горячего асфальта. Потом – VIP-парковка, проверенные маршруты, Деметрий, который уже почти морально сел в самолёт, хотя физически ещё стоял рядом с машиной, и Феликс в футболке Rammstein, которую он продолжал отрицать.       — Это не потому что мне понравилось, — сказал он, когда Ирис в третий раз довольно на неё посмотрела.       — Конечно, — ответила она сияюще. — Ты плосто плоявил уважение к культулному опыту.       — Именно.       — И к огню.       — Огонь был хороший.       — И к Тиллю.       Феликс мгновенно помрачнел.       — Нет.       Челси, сидевшая уже в машине, спокойно сказала:       — Оставь Феликса в покое, дорогая. Он сегодня и так пережил слишком много эстетических потрясений.       — Он сам купил футболку.       — Я сказал: не начинай.       Афтон тихо улыбнулся.       Деметрий сухо добавил:       — Покупка была добровольной. Я видел.       — Предатель, — сказал Феликс.       Ирис рассмеялась – всё ещё с концертом в голосе, всё ещё с огнём в глазах.       А потом, уже когда водитель открыл дверь, она вдруг замерла и посмотрела не в салон, а дальше – туда, где за пределами парковки лежал ночной Берлин.       Огни.       Пустые улицы.       Стекло, камень, влажный воздух после жаркого дня, широкие дороги и редкие машины, проезжающие мимо так далеко, что их звук казался частью пейзажа.       — Можно мы… — начала она и тут же сама смутилась. — То есть я знаю, что уже поздно и у нас самолёт, но можно чуть-чуть плойтись? Не в толпу. Просто где-нибудь, где никого. Посмотлеть на город.       Феликс уже хотел сказать «нет».       Не потому что действительно нельзя.       Потому что первый рефлекс после любого выхода Ирис за пределы замка был: вернуть, закрыть, проверить, пересчитать, поставить между ней и миром три стены, желательно с зубами.       Деметрий тоже напрягся. В голове, без сомнения, уже появились маршруты, углы обзора, камеры, возможные подходы, ближайшие люди, служебные проезды, крыши.       Челси посмотрела на Ирис.       Не на улицу.       На неё.       Ирис стояла в чёрной футболке поверх наряда, с пакетом мерча у ног, с растрёпанной от вечера косой и таким лицом, будто просит не свободу, а маленький кусочек воздуха, который раньше был естественным.       Афтон сказал первым:       — Мы можем выбрать пустой маршрут.       Деметрий медленно повернул к нему голову.       — У меня есть один.       Феликс вздохнул.       — Конечно есть.       — В десяти минутах отсюда. Набережная с низким движением, часть променада сейчас почти пустая. Две точки входа, три выхода, обзор хороший.       Ирис подняла на него глаза.       — Это да?       Деметрий помолчал.       — Это контролируемое да.       Она улыбнулась так ярко, что он тут же посмотрел в сторону, будто там было что-то стратегически важное.       Феликс буркнул:       — Десять минут.       Ирис уже сияла.       — Пятнадцать?       — Десять.       — Двенадцать?       — Пиккола.       — Одиннадцать с половиной?       Афтон мягко сказал:       — Начнём идти, а там посмотрим.       Феликс закрыл глаза.       — Вот так и рушатся протоколы.       Челси вышла из машины.       — Протоколы иногда должны идти пешком, Феликс.       Ирис захихикала.       — Мама Челси сказала – значит, плавда.       Они пошли не по главным улицам.       Деметрий действительно выбрал маршрут почти без людей: боковые проезды, спокойный мост, потом набережная, где вода отражала городские огни длинными дрожащими полосами. Где-то далеко ещё гудела ночная жизнь Берлина, но здесь было тихо. Только река, камень под ногами, фонари, редкие окна, ветер и далёкий гул города, который никогда полностью не спит.       Ирис шла первой.       Не далеко – Феликс бы не позволил.       Но на два шага впереди, потому что ей хотелось смотреть.       Сначала она просто шла по тротуару. Потом увидела бордюрчик – низкий, широкий, идеально подходящий для человеческой глупости, которой вампирское тело уже не нуждалось, но Ирис всё равно нуждалась душой.       Она тут же поднялась на него на полупальцы.       Феликс мгновенно:       — Пиккола.       — Что?       — Слезь.       — Почему?       — Потому что дорога рядом нормальная.       Она оглянулась на него через плечо, глаза смеются.       — Простая долога – это скучно.       — Бордюр – это не приключение.       — Очень даже. Это маленькая канатная долога для тех, у кого нет каната.       Деметрий сухо:       — Риск падения нулевой.       Феликс повернулся к нему.       — Ты сейчас на её стороне?       — Я фиксирую.       — Ты на её стороне.       Афтон улыбнулся.       — Сегодня Деметрий очень часто фиксирует в пользу Ирис.       — Это потому что я плава, — торжественно сказала Ирис и пошла дальше по бордюрчику, балансируя на полупальцах, хотя балансировать ей уже почти не нужно было.       Челси смотрела на неё с мягкой улыбкой.       — Осторожнее, моё солнце.       — Я очень остоложно.       — Ты идёшь задом наперёд.       Ирис, действительно уже развернувшаяся к ним лицом и продолжающая идти по бордюру назад, невинно сказала:       — Зато вижу вас.       Феликс проворчал:       — А мы видим, как ты снова изобретаешь повод для инфаркта у Кайуса.       — У него нет инфалкта.       — У него есть ты. Этого достаточно.       Ирис засмеялась.       Вода рядом поймала её смех и разбила его о чёрные отражения фонарей.       Некоторое время они шли молча.       И это молчание было хорошим.       После грохота концерта – особенно.       В ушах ещё будто оставался тяжёлый ритм, но вокруг было тихо. Человеческое безумие закончилось, а их маленькая прогулка казалась украденным кусочком ночи между расписанием, самолётом, протоколами и Вольтеррой.       Ирис вдруг сказала:       — Я когда-то думала, что после облащения буду вот так гулять по городам постоянно.       Феликс сразу посмотрел на неё.       Деметрий тоже.       Челси чуть замедлила шаг.       Афтон не спросил. Просто слушал.       Ирис продолжала идти по бордюру, теперь уже лицом вперёд, руки чуть разведены в стороны.       — Не обязательно в Беллине. Везде. Я пледставляла, что вечность будет… очень большая. Не страшная. Не пустая. А как такой бесконечный альбом, где можно менять страницы.       Феликс ничего не сказал.       Ирис улыбнулась ночным огням.       — Благодаря иллюзиям я ведь могла бы пложить десятки человеческих жизней. Очень интелесных. Почти настоящих. Учиться. Лаботать. “Стaреть”. Потом “уми-лать”, уезжать и начинать заново.       Она сказала это легко.       Слишком легко для того, как у Челси внутри сразу кольнуло.       — Я могла бы быть художницей в одном городе. Потом учительницей в длугом. Потом поступить в унивельситет ещё лаз. Потом открыть маленькую анимационную студию. Потом плитволиться чьей-то странной бабушкой с кучей кошек и ужасными шторами. Потом снова стать двадцатилетней и поехать учить биологию. Или астлономию. Или столярное дело. Представляете? Я бы делала себе целую человеческую жизнь. С детскими фотоглафиями, документами, “возластом”, глупыми соседями, любимыми кафе.       Деметрий тихо сказал:       — Ты бы смогла.       — Да.       — Очень убедительно.       — Я знаю.       В её голосе не было хвастовства.       Только тихая уверенность художника, который знает границы своего материала.       Она могла.       Сейчас, после запахов, колец, сенсорных слоёв, живых картин и целых залов, где реальность подчинялась её руке, все они понимали: Ирис действительно могла бы жить среди людей десятилетиями, меняя лица, запахи, возраст, документы, голоса, походку, биографии.       Могла бы стать кем угодно.       И именно поэтому мир никогда бы не оставил её в покое.       — Я даже плобовала, — сказала она тише. — Немного. Не совсем так, конечно. Олестис всегда находил.       Феликс остановился.       Не резко.       Но Ирис почувствовала, хотя шла впереди.       — Он всегда тебя находил? — спросил он.       Она не обернулась.       — Да. Не сразу. Иногда мне казалось, что я почти смогла. Что ещё чуть-чуть – и начну. Куплю скетчбук, сниму комнату, найду какую-нибудь маленькую лаботу, плиделаю себе нормальную легенду. Но потом… он находил.       Челси тихо произнесла:       — Через слуг?       — Иногда. Иногда сам. Иногда я не понимала как. Тогда ещё не умела так холошо со всеми слоями. И боялась. Когда боишься, делаешь ошибки.       Феликс сжал кулаки.       Афтон посмотрел на него – мягкое предупреждение: не сейчас. Не при ней. Не превращай её воспоминание в свою ярость так громко, что она начнёт утешать тебя.       Феликс понял.       Почти.       — Он мёртв, — сказал он всё равно.       Ирис наконец обернулась.       Она стояла на бордюре, на полупальцах, на фоне ночных огней, и улыбнулась Феликсу мягко.       — Знаю.       — Больше не найдёт.       — Знаю.       — Никогда.       Её улыбка стала теплее.       — Знаю, Феликс.       Он хотел сказать ещё.       Не смог.       Деметрий смотрел на воду.       Его дар никогда не мог найти Ирис.       И после похищения эта невозможность стала для него отдельной, тихой, постоянной раной. Но Орестис – Орестис находил. Не даром Деметрия, не потому что имел право, а потому что считал её своей вещью, которую можно вернуть в клетку.       Деметрий ненавидел это с такой холодной чистотой, что даже не нуждался в словах.       Ирис снова пошла по бордюру.       — Самое смешное, — сказала она через пару шагов, — что я когда-то очень сельёзно планиловала выполнить детскую мечту и оглабить банк.       Челси моргнула.       — Что?       Феликс сразу оживился.       — Банк?       Афтон медленно улыбнулся.       Деметрий закрыл глаза.       — Разумеется.       Ирис захихикала, довольная, что удалось немного сдвинуть тяжесть.       — Ну не по-настоящему! То есть… почти по-настоящему. Я в детстве смотлела фильмы, где все такие клутые, в масках, с лазелами, вентиляцией, сейфами, и думала: “Когда выласту, обязательно оглаблю банк”. Просто чтобы доказать, что могу.       Феликс посмотрел на неё с новым интересом.       — Ты могла бы?       — Сейчас? Навелное, да. Тогда – не знаю. Но я плани-ловала очень к-лрасиво. Без жертв, конечно. Иллюзии на камеры, фальшивые люди, запахи, звуки, охлана думает, что всё нормально, а деньги уходят.       Деметрий сказал:       — Деньги в крупных банках отслеживаются.       — Я была ребёнком, Деметли.       — Даже детская мечта должна учитывать логистику.       Ирис засмеялась.       — Я знала, что ты это скажешь!       Феликс выглядел почти гордым.       — Пиккола, ты хотела стать художественной преступницей.       — Не хотела, а мечтала.       — Разница?       — Мечта – это пока не плотокол.       Афтон тихо рассмеялся.       Челси покачала головой, но улыбалась.       — И что бы ты сделала с деньгами?       Ирис задумалась.       — Купила бы домик у моря. Или студию. Или очень много планшетов для анимации. Или, если честно, большую часть отдала бы каким-нибудь фондам, чтобы чувствовать себя как благололдная глабительница.       — Благородная грабительница, — повторил Деметрий.       — Да.       — Которая сначала ограбила банк из детской мечты.       — Художественно.       — А потом компенсировала этическую проблему благотворительностью.       — Именно.       Феликс засмеялся.       — Ты была ужасным ребёнком.       — Я была тволческим ребёнком.       — Ужасно творческим.       — Спасибо.       Они снова пошли.       Ирис – по бордюру, остальные рядом. Феликс ближе, чем прежде, так, чтобы если она вдруг решит спрыгнуть, оказаться под рукой раньше, чем она закончит движение. Ненужная опека. Невозможная для вампира забота. Ирис заметила и не стала спорить.       — Но в этом всём есть паладокс, — сказала она чуть погодя.       Деметрий поднял взгляд.       — Какой?       Ирис смотрела вперёд, на фонари.       — Я нужна всем воклуг из-за своего дала. И из-за этого не могу жить спокойно.       Тишина.       Она продолжила мягко, будто рассуждала о картине, а не о собственной судьбе:       — Олестису была нужна из-за дала. Вольтули сначала тоже. Другие кланы, влаги, те, кто пытался меня похитить… все из-за него. Потому что я могу делать невозможное. Маскиловаться, обманывать, создавать запахи, плятать, показывать, лишать чувств, делать кольца, оставлять окна. Поэтому меня ищут. Хотят. Делжат. Защищают. Похищают. Боятся потерять.       Феликс хотел перебить.       Сказать: не из-за дара.       Не только.       Но Ирис ещё не договорила.       — Но если бы у меня не было дала, — сказала она, — всем воклуг было бы на меня наплевать. И тогда я не смогла бы маски-ловаться, не смогла бы жить среди людей, не смогла бы “сталеть”, менять голоса и запахи, быть десятками длугих себя. Я была бы обычным вампилом с золотыми глазами, котолый не пьёт людей, слабее многих, не умеет плитволяться человеком по-настоящему. Мне всё лавно плишлось бы склываться. Только уже в ночи.       Челси остановилась.       Афтон тоже.       Деметрий медленно выдохнул по привычке.       Феликс смотрел на неё.       Ирис прошла ещё два шага, заметила, что они остановились, и тоже замерла на бордюре.       — Что?       — Продолжай, — тихо сказал Афтон.       Она пожала плечами.       — Так что, навелное, всё-таки холошо, что у меня есть дал.       Феликс почти не узнал свой голос:       — Почему?       Ирис улыбнулась.       Свет фонаря лёг ей на лицо, на рыжую косу, на чёрную футболку, на золотые глаза, ещё полные концерта и старых мечтаний.       — Ведь из-за того, что он у меня есть, я кому-то нужна.       Вот это было хуже любого крика.       Хуже рассказа про Орестиса.       Хуже рук, оторванных и брошенных за клеткой.       Потому что она сказала это просто.       Без жалобы.       Без просьбы.       Как вывод, с которым она давно научилась жить.       Феликс сделал шаг к ней.       — Нет.       Ирис моргнула.       — Что нет?       — Нет, Пиккола.       Она растерялась.       — Я не…       — Нет.       Феликс подошёл совсем близко, снял её с бордюра обеими руками – не грубо, но так, будто больше не мог выдерживать даже эти лишние сантиметры между ней и собой, – поставил перед собой на тротуар и удержал за плечи.       — Ты нужна нам не из-за дара.       Ирис смотрела на него снизу вверх.       — Феликс…       — Не перебивай.       Она замолчала.       Он говорил глухо, тяжело, с таким напряжением, будто каждое слово приходилось вытаскивать из камня.       — Твой дар полезен. Опасен. Великолепен. Меняет правила. Да. Всё это правда. Аро может сколько угодно сиять над тем, какое ты стратегическое чудо. Деметрий может составлять протоколы. Кайус может строить вокруг тебя крепости. Но если завтра твой дар исчезнет…       Он запнулся.       Не потому что не знал.       Потому что мысль о том, что Ирис может потерять часть себя, была тоже болезненной.       — Если завтра он исчезнет, — повторил Феликс, — ты всё равно будешь нашей маленькой катастрофой. Поняла?       Ирис тихо сказала:       — Но…       — Нет.       Деметрий подошёл ближе.       — Твоя ценность для клана действительно началась как политическая и даровая.       Ирис посмотрела на него.       Феликс резко повернулся:       — Деметрий.       — Дай договорить.       Феликс замолчал, но по лицу было видно, каких усилий это стоит.       Деметрий смотрел на Ирис ровно.       — Это правда. Отрицать её бессмысленно. Аро увидел в тебе дар. Кайус – сначала угрозу и ресурс. Гвардия – объект охраны. Так было в начале.       Ирис кивнула.       Не обиженно.       Просто соглашаясь с фактом.       Деметрий продолжил тише:       — Но это давно не так.       Она не ответила.       — Если бы ты была только даром, мы бы охраняли тебя. Эффективно. Строго. По приказу. Мы бы не играли с тобой в котят. Не ходили бы на концерт. Не позволяли бы гладить Феликса по волосам, пока Челси ушивает тебе своё платье. Не сидели бы в антистресс-комнате, потому что ты написала записки. Не боялись бы, что ты однажды захочешь уйти к Калленам не из-за дара, а потому что там тебе может быть светлее.       Ирис дрогнула.       Деметрий сделал шаг ближе.       — Страх потерять ресурс выглядит иначе. Это раздражение, расчёт, контроль. То, что у нас с тобой, — гораздо хуже.       Афтон мягко сказал:       — Любовь всегда хуже для самоконтроля.       Ирис повернулась к нему, глаза уже совсем другие.       Афтон улыбался, но в голосе была серьёзность.       — Ты нужна нам не потому, что можешь делать иллюзии. Ты нужна нам, потому что без тебя комнаты снова станут просто комнатами.       Челси подошла к Ирис и взяла её лицо в ладони.       — Моё солнце, если бы у тебя не было дара, я всё равно ушивала бы тебе платья. Афтон всё равно подавал бы жемчуг. Феликс всё равно лежал бы у тебя на коленях, потому что ты гладишь его так, будто он не древний убийца, а большой уставший зверь. Деметрий всё равно делал бы вид, что головоломки – аналитическая необходимость. Кайус всё равно ненавидел бы каждую минуту, где тебя нет рядом.       Ирис закрыла глаза.       — Мама Челси…       — Нет. Послушай.       Челси провела большими пальцами по её щекам.       — Орестис хотел твой дар. Другие хотели твой дар. Враги ударили через тебя как через символ, дар, свет Вольтури – да. Но мы любим не символ. Символы не хихикают над мерчандайзом. Не спорят с книгами. Не называют Аро Санта-Клаусом-киллером. Не делают Феликса фиолетовым ирисом с йодлем.       Феликс глухо сказал:       — Лучше бы этот пример умер.       — Нет, — сказала Челси. — Он очень точный.       Ирис неожиданно всхлипнула без слёз и засмеялась одновременно.       — Вы все невозможные.       — Да, — сказал Афтон. — Но ты не менее невозможная.       Деметрий добавил:       — И если говорить строго, ты нужна нам не “из-за того, что у тебя есть дар”, а несмотря на то, что из-за дара рядом с тобой значительно больше проблем.       Ирис открыла глаза.       — Деметли!       — Это комплимент.       Феликс фыркнул.       — В его стиле – почти признание вечной верности.       — Функционально верно, — сказал Деметрий.       Ирис вдруг засмеялась.       Тихо.       Слабо.       Но настоящим смехом.       Феликс тут же выдохнул, будто эти несколько секунд он держал весь Берлин на плечах.       — Пиккола, — сказал он уже мягче. — Ты можешь прожить хоть десятки человеческих жизней. Можешь быть студенткой, художницей, учительницей, преступницей с банком…       — Благололдной.       — Благородной преступницей с банком, — согласился он. — Но если ты когда-нибудь захочешь прожить одну из этих жизней, мы не исчезнем из неё.       Она посмотрела на него.       — Что это значит?       — Это значит, что если ты решишь стать странной бабушкой с кошками, я буду огромным соседом, которого все дети боятся.       Ирис моргнула.       Афтон очень серьёзно добавил:       — А я буду тихим библиотекарем через дорогу.       Челси:       — Я буду женщиной, которая выглядит слишком хорошо для своего возраста и даёт тебе платья, которые “случайно” идеально сидят.       Деметрий:       — Я буду человеком, который знает все маршруты квартала, камеры, соседей и расписание мусоровозов.       Ирис уставилась на них.       Феликс:       — Кайус будет твоим невозможным мужем, который ненавидит почтальона за то, что тот подходит к двери слишком близко.       Ирис зажала рот руками.       Челси улыбнулась:       — Аро, вероятно, купит весь район и будет притворяться милым коллекционером.       Афтон:       — Маркус будет жить у моря. Даже если моря рядом нет, ты нарисуешь.       Деметрий:       — Джейн и Алек появятся как очень воспитанные, очень пугающие родственники, которых никто не осмеливается спрашивать о возрасте.       Ирис не выдержала.       Засмеялась громко, счастливо, уже почти до дрожи.       — Это ужасная человеческая легенда!       — Зато семейная, — сказал Феликс.       Она посмотрела на них всех.       Огни Берлина отражались в её глазах.       — Вы бы правда?..       — Да, — сказал Феликс сразу.       Деметрий:       — При необходимости.       Челси:       — С удовольствием.       Афтон:       — Под легендой, разумеется.       Феликс добавил:       — И с протоколами.       Ирис вытерла несуществующие слёзы у глаз жестом, оставшимся от человеческой жизни.       — Даже банк оглабить?       Деметрий мгновенно:       — Нет.       Феликс:       — Возможно.       Челси:       — Только если гардероб будет убедительным.       Афтон:       — И если это будет учебная симуляция.       Ирис простонала:       — Вы такие скучные.       — Мы живые, — сказал Феликс. — Это важнее.       Она посмотрела на него.       Улыбка смягчилась.       — Да.       Феликс снова поднял её на бордюр, но теперь не отпустил – шёл рядом, держа её за руку, пока она балансировала на полупальцах.       — Давай, маленькая благородная грабительница, — сказал он. — До конца улицы. Потом в самолёт, пока Кайус не решил, что мы украли тебя у Германии.       Ирис хихикнула.       — Он может.       — Он точно уже думает.       Деметрий посмотрел на часы.       — У нас пятнадцать минут до рекомендованного выезда.       — Видишь? — сказал Феликс. — Даже Берлин получил пятнадцать минут.       Ирис покачнулась на бордюре специально, просто чтобы Феликс сильнее сжал её руку.       Он не стал делать вид, что не понял.       Челси с Афтоном шли позади.       Деметрий – чуть сбоку, всё ещё видя маршрут, выходы, отражения, окна, редких прохожих.       Ирис шла по бордюрчику, в новой чёрной футболке, с рыжей косой и глазами, полными огней.       Она всё ещё мечтала о десятках человеческих жизней.       О банке, который можно ограбить только в красиво продуманной симуляции.       О студиях, университетах, кафе, концертах, городах, где она могла бы «стареть» и начинать заново.       Но впервые эта мечта не выглядела как жизнь, где ей нужно быть одной, чтобы быть свободной.       Теперь, если она захочет сыграть в человека, у неё будут слишком странные соседи.       Слишком красивые родственники.       Слишком опасная семья.       И, возможно, это было ещё лучше, чем все её старые планы.       Потому что дар сделал её нужной многим.       Но только эти хищники посмотрели на неё посреди ночного Берлина и сказали без всяких условий:       если твой дар исчезнет – мы всё равно пойдём с тобой.