Лотосы после грозы

      Следующие несколько дней прошли в каком-то странном, неустойчивом равновесии.       Рана на руке Юнь Чжао заживала. Гораздо медленнее, чем хотелось бы заклинательнице. Гораздо быстрее, чем хотелось бы Цзян Чэну. Последнее раздражало её особенно сильно. Но Юнь Чжао молчала.       Заклинательница каждое утро просыпалась от криков учеников, плеска воды и запаха утреннего супа. Заново училась не бояться этого шума. Каждое утро кто-нибудь обязательно приходил проверить: поела ли она, выпила ли лекарство, не ушла ли куда-то. За всеми этими «случайностями» слишком отчётливо угадывался глава ордена Юньмэн Цзян. Юнь Чжао старалась делать вид, что не замечает. Цзян Чэн притворялся, что это не он.       Прошлый разговор дался им обоим тяжело. Нужно было время, чтобы обдумать всё, что было сказано друг другу. Поэтому оба делали вид, что всё в порядке, но оба лгали отвратительно.       Первым сдался Цзян Чэн.       На пятое утро он пришёл сам — с подносом в руках и неизменным ворчанием. От этой тихой брани Юнь Чжао становилось даже теплее, но всё ещё неловко.       — Ты могла бы уже сама ходить на кухню, — бросил он, ставя чашки на стол.       — Могла бы, — согласилась Юнь Чжао, не поднимая глаз от чая. — Но тогда бы ты лишился возможности чувствовать себя благодетелем.       — Я себя чувствую нянькой.       — Не нянькой. — Она улыбнулась, хотя сама не понимала, зачем он упорно приходит сюда каждое утро. Быть может, боится, что она снова уйдёт? Мысль неприятно кольнула. — Слугой. Няньки обычно гораздо добрее.       Он фыркнул, но без обычной злости. Сел напротив, взял свою чашку. Дождь за окном наконец прекратился, и солнечный свет пробивался сквозь тучи. Теперь они завтракали вместе. Чаще всего даже не разговаривали — молча сидели в обществе друг друга с сотнями незаданных вопросов. Потому что оба боялись нарушить эту тонкую нить странной гармонии, сложившейся между ними.       Однако был и нарушитель.       Сяо Лин прибегала каждый день. Она никогда не спрашивала, можно ли зайти, — просто влетала, взбиралась на кровать и засыпала вопросами: о жизни в Юньмэне раньше, о главе ордена, о самой таинственной заклинательнице. Никогда не спрашивала того, что могло бы обидеть гостью. Юнь Чжао отвечала терпеливо, иногда насмешливо. Цзян Чэн делал вид, что не слушает, но однажды поймал себя на том, что улыбается краем губ.       — Мне кажется, вы должны пожениться, — заявила Сяо Лин, грызя рисовую лепёшку.       Юнь Чжао поперхнулась чаем. Цзян Чэн посмотрел на девочку тяжёлым взглядом.       — Сяо Лин.       — Что? Это младший ученик Чжао сказал. А он у мамы на кухне всё про всех узнаёт.       — Передай младшему ученику Чжао, что всю неделю он убирает за ослами.       — Он будет знать, что вы не сказали «нет»! — девочка выскочила за дверь, звонко хохоча.       Юнь Чжао вытерла губы и посмотрела на Цзян Чэна. Тот сидел с каменным лицом, но уши покраснели.       — Слуга, — повторила она задумчиво. — Нет, супруг звучит гораздо унизительнее.       Юнь Чжао выпрямила спину, картинно морщась и изображая знатную даму.       — Заткнись.       — Как скажете, господин глава.       На этот раз девушка учтиво поклонилась.       — С тобой невозможно разговаривать.       Он бросил в неё салфетку. Она поймала.       Всё это было странным. Неправильным. Слишком похожим на прошлое, которого больше не вернуть. И оттого ещё более хрупким.       На следующий день Юнь Чжао, несмотря на не стихающий шёпот за спиной, впервые вышла во двор. Ученики тренировались с мечами. Она стояла в тени навеса, наблюдая. Рука почти не болела. Она вспоминала себя, такую же маленькую и наивную. Тогда она думала, что одним взмахом меча можно изменить весь мир. Что лишь правильный удар по противнику заставит окружающих считать тебя героем… либо предателем.       В груди неприятно кольнуло. Снова.       Юнь Чжао помотала головой, прогоняя навязчивые мысли. Сейчас не время этим заниматься, не время думать о прошлом. Есть задачи куда более важные.       — Лекарь сказал, тебе нужен покой.       Внезапный голос справа заставил Юнь Чжао вздрогнуть. Цзян Чэн подкрался практически незаметно.       — Лекарь сказал, мне нужно больше двигаться, чтобы ци циркулировала.       — Ты врёшь.       — Можешь сходить и спросить у него сам, — пожала плечами Юнь Чжао. — Правда, он, скорее всего, решит, что у главы ордена либо проблемы с головой, либо слишком много свободного времени.       Цзян Чэн остался на месте. Только скрестил руки на груди и смотрел, как она наблюдает за учениками. А делала она это особенно внимательно. Со стороны выглядело так, будто она подмечает даже самые незначительные ошибки.       Юнь Чжао кивнула на одного из ребят:       — Его учили где-то в маленьком клане на юге, верно? Он слишком низко держит меч.       — Откуда ты…       — Всё просто. Постановка корпуса. — Она повернулась к нему, и впервые за эти дни в её глазах не было защиты. Просто усталая внимательность. — Я много где была. Видела разные школы. Его техника очень похожа на нашу, но гораздо резче. Он слишком сильно полагается на силу.       Похожа на нашу.       Не на технику Юньмэна.       На нашу.       — Много где была? Расскажешь когда-нибудь?       — Может быть.       Цзян Чэн слегка улыбнулся краем губ. Не «нет». «Может быть» было гораздо большим, чем он ожидал. Возможно, однажды Юнь Чжао окончательно перестанет защищаться от него. Последние несколько дней он только и думал о том, что же она скрывает, что за угроза нависла над Пристанью Лотоса.       Что за угроза нависла над ней.       Эти мысли не давали покоя главе ордена. В мире был лишь один человек, которому Юнь Чжао рассказала бы абсолютно всё и сразу, без утайки. К сожалению, он не был этим человеком.       Нужно искать другой способ.       — Покажи, — вдруг сказал Цзян Чэн, сам не понимая, зачем ему это.       Юнь Чжао обернулась и удивлённо посмотрела на мужчину:       — Что показать?       — Ту стойку, про которую ты говорила. Ученики не поймут, если только услышат. А мне интересно, что ты помнишь.       Она помедлила. Потом взяла учебный меч — лёгкий, деревянный, непривычный, но вес почти как у старого.       — Смотри, — бросила она и сделала несколько движений.       Резаных. Быстрых. Точных.       Рука отозвалась тупой болью, но она не подала виду. Только чуть сильнее сжала зубы, чтобы не выдать боль. Закончила, опустила меч.       — Не совсем так, — нахмурился Цзян Чэн. Он заметил, как ей больно.       Он покачал головой и подошёл близко. Слишком близко. Юнь Чжао почувствовала тепло его тела — горячее, чужое, забытое. Ей захотелось отступить. Она не отступила. Осталась. От него пахло грозой и тем воздухом, который витал над пристанью после дождя. Родной аромат заполнил лёгкие.       — Подними локоть, — сказал он и поправил её руку. Пальцы — жёсткие, мозолистые — коснулись её запястья через ткань рукава.       И замерли.       Время остановилось. Ученики не отрабатывали удары, пропал плеск воды, фазаны перестали пролетать мимо.       Цзян Чэн не убирал руку. Юнь Чжао забыла, как дышать.       Один миг.       Два.       Три.       Юнь Чжао подняла глаза. Цзян Чэн смотрел на неё — не на руку, не на меч, а прямо в глаза. В его взгляде не было ни злости, ни раздражения, ни приказа. В нём было что-то другое. Что-то тёмное, давнее, жадное. То, что они оба пытались забыть.       — Цзян Чэн, — выдохнула она едва слышно. Стук сердца приглушал её голос.       Он дёрнулся, будто от пощёчины. Отступил резко, почти грубо, и в движении задел прядь её волос. Кончики скользнули по его пальцам. Она почувствовала это — лёгкое, электрическое, невозможное.       Между ними повисла тишина. Горячая. Опасная.       — Вот так, — сказал он хрипло. Не про технику. Про то, что им больше нельзя стоять так близко.       Юнь Чжао отвернулась. Поправила рукав — несуществующую складку, лишь бы не смотреть на него. Щёки горели.       — Неплохо для главы ордена, — сказала она, и голос прозвучал сипло.       — Ты тоже не разучилась, — ответил он. Ровно. Слишком ровно. Но его пальцы, опустившиеся на пояс, всё ещё дрожали — она заметила краем глаза.       Она заставила себя выдохнуть.       — Некоторые вещи не забываются.       — Знаю, — тихо сказал он.              От неё до сих пор пахло персиком.       Они стояли, глядя в разные стороны. Ветер шевелил волосы. Где-то кричали ученики. Обычный день в Пристани Лотоса.       Ничего не случилось. Но они оба знали — случилось. Новая ложь, в которую они оба упорно будут пытаться поверить.       Потом Цзян Чэн кашлянул, поправил воротник:       — Пойдём. Уже холодно.       Она не стала спорить.

***

      Юнь Чжао заметила его вечером, когда выходила на улицу проветрить голову. Утренний инцидент всё ещё не давал ей покоя. Почему сердце так билось? Почему голос так дрожал? Она до сих пор чувствовала его руку на своей. То место до сих пор горело. Не обжигающе, а чем-то тёплым.       Нужно было привести мысли в порядок. И, кажется, не только ей.       Солнце уже садилось. Его лучи медленно качались на воде. Цзян Чэн стоял у края старого пирса. Один. Как всегда.       Юнь Чжао не смогла пройти мимо. Что-то внутри заставило её остановиться. Не оставлять его.       — Ты всегда выбирал самые мрачные места.       Он даже не обернулся.       — А ты всегда появлялась без приглашения.       — Ты скучал по этому.       — Нет.       Юнь Чжао тихо засмеялась.       — Врёшь.       — Да.       Она улыбнулась и подошла ближе. Села на холодные мокрые доски пристани, свесив ноги к воде. Лотосы уже закрылись на ночь, и озеро казалось тёмным, глубоким.       В этот вечер они объявили перемирие.       — Сегодня утром… — начала она.       — Забудь, — перебил он, но без жёсткости. Скорее устало.       — Не могу.       Он повернулся к ней. В сумерках его лицо выглядело старше, резче. Но глаза — нет. В них всё ещё теплилось что-то от того мальчишки, который когда-то сунул ей лепёшку на рынке лотосов.       — Всё-таки, — сказал он, глядя в озеро. В нём отражалась пара уставших заклинателей. — Мне нужно знать, что за тварь убила тех заклинателей. Ты говорила, это похоже на эксперименты с энергией обиды.       — Да.       — Кто этим занимался?       Юнь Чжао напряглась. Не сразу, но он заметил.       — Я не знаю точно.       — Но догадываешься.       Она молчала. Пальцы сжали край рукава.       — Юнь Чжао.       — Не дави, — тихо сказала она. — Я сама скажу, когда приду к выводу.       — Когда это будет? Когда в Юньмэне начнут исчезать люди?       Она резко подняла взгляд.       — Я здесь, чтобы этого не допустить.       — Ты здесь, потому что у тебя не было другого выбора, — отрезал он. — Не притворяйся, что вернулась спасать нас. Ты здесь только из-за больной руки.       Тишина. Холодная, как вода в озере зимой.       — Зачем ты это сказал? — спросила она.       — Потому что надоело делать вид, что всё нормально. — Цзян Чэн встал. — Ты вернулась — хорошо. Но ты не говоришь правду. Ты избегаешь ответов. Ты прячешься за своими колкостями, как за стеной. И я устал ждать, когда эта стена рухнет.       — Если она рухнет, — тихо сказала Юнь Чжао, — то ты первым пожалеешь.       — Не угрожай.       — Я не угрожаю. Я предупреждаю.       Он шагнул ближе. Она не отступила.       — Вэй Усянь тоже так говорил, — вырвалось у него. — «Я всё контролирую», «Не бойтесь». И чем это кончилось?       Юнь Чжао замерла.       Вот оно.       Имя.       Всё, что было спокойного, почти тёплого, разбилось вдребезги.       — Не смей, — прошептала она.       — Что? Не смей произносить его имя? — Цзян Чэн усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Ты думаешь, я забыл? Я каждую ночь вспоминаю. Его смех. Его флейту. То, как он предал нас.       — Он не предавал!       — А кто? — Цзян Чэн повысил голос. — Кто уничтожил Пристань Лотоса? Кто убил нашу сестру? Кто заставил мать… — он запнулся, сглотнул. — Он разрушил всё, Юнь Чжао. Всё, что мы любили.       — Он любил нас тоже! — крикнула она. — Ты никогда не понимал этого. Ты видел только то, что хотел видеть. Угрозу. Соперника. Чудовище.       — А что я должен был видеть?       — Брата!       Слово повисло между ними, тяжёлое, как мокрый камень.       Цзян Чэн сжал кулаки. Цзыдянь на пальце вспыхнул — всего на мгновение, но Юнь Чжао почувствовала жар.       — Он не был мне братом.       — А кем он был? — воскликнула она. — Он был тебе братом, Цзян Чэн. Пока ты сам не решил иначе.       — Ты ничего не знаешь.       Дождь, которого не было весь день, вдруг начался — крупные капли забарабанили по крыше, по листьям, по воде.       Цзян Чэн отвернулся. Его плечи напряглись.       — Ты всегда защищала его.       — А ты всегда ненавидел.       — Потому что он забрал у меня всё! — выкрикнул Цзян Чэн, резко оборачиваясь. — Мою семью, моё место, тебя!       Юнь Чжао вздрогнула.       — Меня? — переспросила она тихо.       Цзян Чэн замер. Понял, что сказал лишнее.              Поздно.       — Забудь.       — Нет.       — Я сказал, забудь!       Юнь Чжао чувствовала, как дрожат пальцы.       Она ненавидела это. Ненавидела говорить о Вэй Усяне в прошедшем времени. Ненавидела вспоминать. Но ещё больше ненавидела слышать, как его имя превращают в обвинение. Даже если это делает Цзян Чэн.       Особенно если это делает Цзян Чэн.       — Он был нашим другом, — сорвалась Юнь Чжао. — Нашим. Лучшим. Другом.       Голос женщины дрожал, переходя на крик.       — Я знаю!       — Тогда почему…       Голос сорвался. Ненадолго. Но сорвался. И этого оказалось достаточно. Потому что вдруг снова стало семнадцать. Снова был Вэй Усянь. Снова была шицзе. Они все были вместе. Вчетвером. Снова был дом. Семья. И никто ещё не умер.       Юнь Чжао резко отвернулась. Слишком поздно. Цзян Чэн уже увидел её боль. Ту самую боль, которую она так усердно прятала. И эта боль не была связана ни с её секретным прошлым, ни с ранами. Это была боль человека, который до сих пор оплакивает кого-то очень близкого.       А ведь она считала, что Вэй Усянь хранит в себе часть её души. И Цзян Чэн вдруг совершенно забыл о том, насколько дорогим тот был ей.       — Юнь Чжао…       — Нет.       Она покачала головой.       — Не сейчас.       И ушла. На этот раз она действительно ушла. Оставив его одного на пристани среди спрятавшихся лотосов и вечерней тишины. Среди воспоминаний, которые ни один из них так и не смог отпустить.       Цзян Чэн смотрел ей вслед. Белая фигура удалялась быстро, почти бегом. Он сделал шаг. Один. Порыв — догнать, схватить за руку, заставить остаться, сказать что-то, что разрушит эту проклятую стену.       Он не сделал второго шага.       Рука сжалась в кулак. Он замер, глядя, как она исчезает за деревьями. Ветер донёс запах лотосов — горький, сладкий, чужой.       Поздно. Всё уже слишком поздно.       Он долго смотрел ей вслед, пока белая фигура совсем не исчезла. А потом неожиданно вспомнил их старую тренировочную площадку, а на ней — Вэй Усяня, Юнь Чжао и самого себя. Вспомнил, как они проводили здесь время. Вспомнил обучение. Вспомнил, как она каждый раз смеялась над шутками названного брата. Вспомнил, как его это злило. Вспомнил, что она всегда искала А-Сяня первым после ночной охоты. Как защищала его от любого зла. Как безоговорочно верила ему.       Цзян Чэну она так никогда не доверяла.       Он смотрел на плавные водные узоры, на своё отражение и вдруг впервые за много лет понял:       Он ревновал ещё тогда. Ревновал к собственному брату, к человеку, которого любил больше всех на свете, к тому, за кого когда-то мог с лёгкостью отдать жизнь. И какая-то часть его до сих пор ревновала. Даже спустя тринадцать лет. Даже к мёртвому. Ведь несмотря ни на что, она всё равно выбирала его.