Алые маки, белые камелии

─── ❖ ───

      Хёнджин не жалел ни о чём. Он чувствовал, что должен был помочь Феликсу, и сделал это так, как умел. Лишь по велению сердца. Возможно, впервые в жизни.       После их разговора у моста у омеги словно камень с души упал. Конечно, глобально их ситуация не улучшилась, ведь по возвращении в столицу отец обязательно попытается устроить смотрины и как можно скорее выдать Хёнджина замуж.       Но теперь за его спиной стоял Феликс. И от этого осознания любые невзгоды словно становились более терпимыми.       На обратном пути никто из них больше не притворялся и не играл. Все маски были сброшены, и теперь Хёнджин терялся в новом чувстве с головой.       Он жадно и без прежнего стыда вдыхал запах Феликса, пока они ехали в карете с плотно занавешенными окнами. От постоянной близости друг к другу их запахи начали смешиваться. Хёнджин осознавал, что никакие блокаторы не смогут перебить эту симфонию, и боялся, что отец обязательно его накажет, даже если он будет очень искусно врать.       Но сейчас всё это казалось таким призрачным и далёким, а Феликс был таким… настоящим и близким.       Омега желал, чтобы их дорога никогда не кончалась. Возвращаться в отчий дом представлялось мучительной и пугающей перспективой. Казалось, что Феликс тоже понимал это. Или просто чувствовал чужое напряжение. Наверное, поэтому он старался не заводить разговоры о ближайшем будущем и давал Хёнджину возможность хотя бы ненадолго раствориться в их настоящем.       Вдруг их карета внезапно остановилась.       — Что такое?       — Я попросил кучера остановиться, когда будем проезжать маковые поля, — с улыбкой сообщил Феликс, поглаживая Хёнджина по голове, пока тот позволил себе полулежать у альфы на груди. — Не бойтесь. Просто хочу показать вам кое-что.       Кажется, в эту секунду омега был готов последовать за своим спутником хоть на край света. Феликс первым выпрыгнул из кареты и бережно подхватил Хёнджина за талию.       То, что представилось взору омеги, заставило его сердце биться чаще, а дыхание, наоборот, замедлиться.       Необъятные поля под чистым лазурным небом, и всё было усыпано алыми маками. Столько ярких красок Хёнджин, казалось, видел впервые. Картина невероятно завораживала, а лёгкий, колеблющийся аромат альфы поблизости и вовсе заставлял ноги подкашиваться.       — Идёмте? — Феликс загадочно поманил Хёнджина за собой, уверенно сжимая его ладонь в своей.       — Это… так прекрасно, — только и смог выдавить из себя Хёнджин.       Он так жадно разглядывал открывшиеся виды, словно хотел запечатлеть их навсегда.       Феликс перешёл на бег, и Хёнджину пришлось догонять его, чтобы не потеряться посреди незнакомых просторов.       Сердце заходилось в груди от нахлынувшего чувства, и в этот момент омеге отчаянно захотелось обнять весь мир. Стать вдруг всем и ничем, слиться воедино с этой опьяняющей природной красотой и… дышать глубоко. До тех пор, пока силы его не оставят.       — Ложитесь! — радостно воскликнул Феликс, с разбегу плюхнувшись на землю, усыпанную цветами.       И Хёнджин, почти не раздумывая, последовал его совету, падая совсем близко. Их головы, растрепавшиеся от беготни, почти касались друг друга. Прохлада земли слегка отрезвляла, но густые древесные ноты чужих феромонов не давали мыслить хладнокровно. Омега ощущал себя под защитой рядом с этим альфой, и за это чувство он готов был отдать что угодно.       — Я вырос среди маков, — мечтательно произнёс Феликс, уставившись куда-то в небеса. — Многие считают, что дикие сорта — это сорняки. Они вырастают там, где их никто не ждёт. Заполняют собой огромные пространства, ни у кого не спрашивая разрешения. Люди не любят маки за их непокорность и непредсказуемость.       — В этих цветах — жизнь, — тихо сказал Хёнджин. — Но есть и опасность. Если люди не понимают, как извлечь из них выгоду, это их пугает.       — Вы правы. Люди боятся того, о чём не знают. Но вы, похоже, не из таких. Кстати, ваши цветы тоже многое говорят о вас.       — Правда?       — Конечно. Мне всегда нравились камелии. Это благородные и величественные цветы. Они не бросаются в глаза среди других, но если взгляд зацепится за них, то это уже… навсегда. Сложно забыть, — мечтательно произнёс Феликс.       Хёнджин не смог сдержать смущённую улыбку. Летнее солнце беспощадно слепило, и он щурился, стараясь не отводить взгляда от Феликса. Омеге так хотелось, чтобы этот момент поселился в его памяти навечно.       — Когда-нибудь… я хотел бы показать вам нашу оранжерею, — Хёнджин запнулся на полуслове. — Может, это и невозможно, но я бы всё равно хотел, — чуть более уверенно добавил он.       — Я думаю, вы много чего хотели бы, — серьёзно сказал Феликс. — И вы заслуживаете всего. Я предпочитаю думать, что нет ничего невозможного. И что любые препятствия можно преодолеть.       — А вы оптимист, — усмехнулся Хёнджин.       — Хотите обменяться венками?       — И романтик.       Феликс улыбнулся так тепло и открыто. Омега еле сдерживался от того, чтобы начать жадно касаться кончиками пальцев его лица, освещённого жаркими лучами. Теперь они сидели посреди поля друг напротив друга, и в этот момент для них больше ничего не существовало.       Чужие пальцы искусно переплетали алые маки. Хёнджин наблюдал за этим действом, затаив дыхание.       — Ну, вот, — довольно прошептал Феликс, как-то особенно бережно надевая готовый венок на голову омеги. — Готово.       — Я не умею плести венки, — Хёнджин виновато опустил глаза. — Меня такому не учили.       — Ерунда, — отмахнулся Феликс, тут же подсаживаясь ещё ближе. — Я вас научу.       Феликс нарвал целую охапку маков и вручил Хёнджину два цветка.       — Вот так. Для начала нужно соединить здесь, а вот там закрепить, — объяснял альфа, закусывая губу.       Их пальцы соприкасались, переплетались, подобно маковым стеблям, и от этого у Хёнджина побежали мурашки вдоль позвоночника.       — Вам очень подходит, — тепло сказал омега, надевая на Феликса свой венок.       — Жаль, что маки быстро вянут. Я бы носил его вечно, — прошептал альфа и прикрыл глаза.       Они прижались друг к другу лбами, вслушиваясь в тишину, которую нарушало лишь дуновение ветра и звонкое пение птиц.       Хёнджин ощущал, как запах Феликса приобретает густые, тягучие оттенки, как тепло раскрывается кедровая смола, как привычный дым считывается мягче, обволакивая пространство. Собственные феромоны становились слаще, призывнее. Персик ощущался переспелым, словно его хорошо прогрели на солнце.       — Порядки вашей семьи убивают меня, — вдруг признался Феликс. — Они запрещают вам являть миру собственный запах, запрещают путешествовать, запрещают мечтать… О чём вы мечтаете, Хёнджин? Если отбросить все мысли о семье, о долге, о… браке, — альфа тяжело сглотнул.       — Я с детства мечтал стать военным архитектором. Я знал, что мне не светит никакая должность в армии, но я продолжал читать. Изучать. Потом чертил, рисовал. Дома хранится целый архив моих эскизов и чертежей. Здания, сооружения, оружие, подземные катакомбы — там много всего, — он горько усмехнулся. — Но это уже не имеет никакого смысла. Отец считает это детской забавой. Он и на пушечный выстрел не подпустит меня к армии.       — И всё же, — вкрадчиво возразил ему Феликс, — вы продвинулись. Вы стали на шаг ближе к мечте. Старейшины что-то заметили в вас. Не дайте отцу погасить вашу страсть.       — А вы? О чём вы мечтаете, Феликс?       — Я всегда много размышлял о том, кем я хотел бы стать. Я пробовал многое — учился ремеслу и в кузнице, и в порту. И всегда и всюду я думал о том, что для меня важнее всего — семья. Родители стали для меня примером той самой любви, о которой слагают легенды. И я боялся, что никогда не встречу свою истинную пару, что буду одинок…       — А сейчас? Вы… Вы всё ещё боитесь?       — Теперь не боюсь, — с улыбкой ответил Феликс, и его глаза заблестели от подступающих слёз. — Мой брат сказал правду. Судьбе всё равно: враждуют ли ваши семьи, голубая ли у тебя кровь… Она просто сталкивает тебя с тем, кто предначертан. И всё.       — Я не хочу возвращаться домой, — вдруг прошептал Хёнджин и тихо всхлипнул.       Феликс прижал его к своей груди и успокаивающе погладил по спине.       — Я знаю, знаю. Я что-нибудь придумаю. Обещаю.       И Хёнджину очень хотелось в это поверить.

***

      Отец даже не похвалил Хёнджина за выполненное поручение. Но омега и не ждал от него особых почестей, так что проглотил очередную обиду как нечто само собой разумеющееся.       Старший Хван пристально наблюдал за сыном и постоянно пытался «вывести его на чистую воду» каким-нибудь внезапным вопросом или неожиданным замечанием.       Но Хёнджин держался, как скала. Он ни слова не проронил о Феликсе и упоминал о нём исключительно в контексте общего дела. Омега глотал пузырьки с блокаторами один за другим и подолгу сидел в горячей ванне — лишь бы отец не почувствовал, насколько сильно чужой запах проник в его собственный.       — Надеюсь, ты помнишь, что вскоре тебе предстоит встретиться с альфами из знатных семей, — сказал отец за ужином. У Хёнджина моментально пропал аппетит, а дыхание сбилось. Он не мог думать об этом спокойно, как бы ни старался. Особенно теперь. — Я давно веду переговоры с семьёй Ким. Их сыну уже двадцать, а он ещё не женат. Достойный кандидат. Его отец — главный придворный судья.       Хёнджин не стал возражать. Он мог лишь молча слушать и сжимать кулаки под столом. Мать тоже молчала. Всё как всегда. Омега уже не ждал помощи от матери. Он понимал, почему она ведёт себя именно так, но в глубине души ему было обидно за её судьбу. Тихую, невзрачную. Себе он такой не хотел. И готов был ещё побороться, даже если ему это будет стоить слишком дорого.       — Сразу же после бала пошлю им гонца с официальным приглашением, — добавил отец.       Хёнджин встрепенулся. Он вспомнил, что каждый год во дворце собиралась вся знать королевства, чтобы отметить древний праздник двух Светил. В этот день солнце достигает пика, а луна вступает в свои права сразу после заката. Издревле считалось недобрым знаком враждовать в этот день, поэтому в сердце омеги поселился крохотный огонёк надежды. Ведь он теперь взрослый, а значит, тоже поедет на бал и сможет встретиться там с Феликсом?       — В этом году поедешь во дворец, — отец подтвердил его мысли. — И без глупостей, — пригрозил он. — От твоего поведения зависит очень многое. Проявишь себя достойно — и может быть, семья Ким согласится на приглашение.       Хёнджину было плевать на Кимов с высокой колокольни. На их сына-альфу, на высокий чин его отца.       Всё, что его теперь волновало — встреча с Феликсом, которая точно состоится вне зависимости от того, что его отец думает об этом.       Король, не нарушая традиций, давал пышный бал в честь праздника. Простые люди в этот день жгли костры, водили хороводы и славили богов. Они надеялись на богатый урожай и шумно провожали жаркий день, встречая тёплую ночь.       Однако среди аристократов такие празднества считались пережитком прошлого, а вот бал — это совсем другое дело.       Королевский дворец всегда украшали на славу. Наверное, ни в один другой день в году такую роскошь невозможно было застать.       Хёнджин с трепетом выбирал наряд — ему втайне хотелось, чтобы Феликс смотрел только на него.       На бал Солнца и Луны все приходили в масках, которые скрывали большую часть лица. Ходили слухи, мол, король считал, что это способствует укреплению связей среди высшего общества. Ведь гости не сразу определяли, кто перед ними, и даже заклятые враги могли стать добрыми товарищами — пусть даже всего на одну ночь.       Сидя перед зеркалом в своих покоях, омега примерял маску, которую для него изготовили по заказу. Тёмно-синяя, усыпанная мелкими драгоценными камнями, она приковывала взгляд. И сердце Хёнджина трепетало — он чувствовал, что узнает Феликса в толпе, в какой бы маске тот ни пришёл.       Он узнает его по запаху.       Омега прикрыл глаза в предвкушении. Тело охватила приятная истома, от которой не получалось избавиться. Но Хёнджин и не пытался. Он знал, что всё равно не выйдет.       И что его жар мог унять только он — тот самый альфа из вражеского рода, который стал ему ближе за несколько дней, чем собственная семья за всю жизнь.       Наконец, долгожданный день наступил. Отец придирчиво осмотрел супругу и сына перед выходом и удовлетворённо хмыкнул. Он, очевидно, был весьма доволен собой и уже предвкушал, как будет получать комплименты в адрес своего семейства.       — И чтобы никакого вина, — предостерёг отец, пока колёса кареты мерно отстукивали по брусчатке. — Особенно если какой-нибудь альфа предложит. Вежливо отказывайся. Ты должен показать себя как благочестивый омега.       Хёнджин равнодушно отвернулся к окну. Ему уже было безразлично на отцовские увещевания. Во время торжества отец не позволил бы себе опуститься до нравоучений, поэтому омега с нетерпением ждал начала торжества. Для него этот бал становился хоть и недолгим, но таким желанным островком личной свободы.       Омега впервые увидел настолько роскошное убранство дворца, и его рот приоткрылся в немом удивлении. Всё утопало в золоте. Несмотря на то, что сумерки уже опустились на столицу, замок ярко сиял посреди темноты. Замысловатые орнаменты, свечи, развешенные повсюду, — всё это создавало волшебную и тёплую атмосферу.       Хёнджин даже ненадолго позабыл о присутствии отца. И о том, что он находился под постоянным наблюдением.       Хваны прибыли не в числе первых — толпы нарядно разодетых альф и омег по пути свидетельствовали об этом. У Хёнджина глаза разбегались. Он не мог перестать глазеть по сторонам. И хотя омега старался держать себя в руках, он то и дело задерживал взгляд то на причудливом одеянии, то на каком-нибудь элементе декора.       Повсюду сновали слуги, которые предлагали гостям изысканные напитки и закуски, но Хёнджину приходилось отказываться, чтобы не навлечь гнев отца.       У омеги был план. Он хотел незаметно ускользнуть в толпу под благовидным предлогом и отыскать в ней Феликса.       Хёнджин чувствовал, что Ли тоже были где-то здесь. Их не могли не позвать — король наверняка отправил им приглашения в первую очередь.       Пришлось набраться особого терпения, пока отец чинно здоровался со всеми подряд, представляя Хёнджина. Это раздражало. Однако омега послушно кланялся незнакомцам, хоть при этом и не произносил ни звука.       Хёнджин пропустил приветственную речь короля мимо ушей. Слова растворялись посреди всеобщего шума, и он предвкушал, когда, наконец, объявят танцы. Оркестр уже завершал последние приготовления.       Вскоре весь зал наполнился торжественной танцевальной мелодией, которая сразу заставила гостей выстроиться в две линии друг напротив друга.       Отец шепнул Хёнджину:       — Не опозорь меня.       И тут же подтолкнул его к какому-то высокому альфе, чтобы они образовали пару. Хёнджин, внезапно оказавшись так близко к незнакомцу, успел растеряться, но быстро взял себя в руки.       — Кан Ёсан, — представился молодой стройный мужчина.       На его груди красовался жёлтый нарцисс.       Омега сдержанно кивнул и выдавил:       — Хван Хёнджин.       Ему не хотелось продолжать диалог. Всё, о чём он мечтал в этот момент — чтобы поскорее подошло время смены партнёра.       На самом деле Хёнджин любил танцевать. Он виртуозно справлялся с любыми фигурами быстрого менуэта — приседания, поклоны и реверансы давались легко, словно он был рождён для танца.       Но сейчас он жаждал поскорее соприкоснуться с рукой лишь одного конкретного альфы в этом зале, а потому его движения становились всё сдержаннее и тяжелее.       Мелодия казалась бесконечной, пары менялись стремительно, и Хёнджин успел потанцевать уже со многими альфами и омегами. Он не улыбался им, а только учтиво склонял голову в лёгком поклоне.       Как вдруг он почувствовал. Запах. Тот самый — хвойный, густой, обволакивающий. Омега уже успел заметить алый мак, приколотый к камзолу.       Теперь он ждал лишь следующего аккорда, когда, наконец, Феликс станет его парой на несколько мгновений.       Альфа тоже сразу узнал его. Он улыбнулся. Широко, тепло. У Хёнджина внутри всё переворачивалось от этой улыбки.       — Наслаждаетесь свободой, господин Хван? — игриво спросил Феликс, как только они соединили ладони.       Хёнджин улыбнулся в ответ. Это было опасно, учитывая, что где-то неподалёку находился отец. И всё же он рискнул.       — Вы ведь тоже, — тепло ответил омега.       — Жаль, что этот миг так краток, — с сожалением вздохнул Феликс.       Они успели перекинуться лишь парой фраз, но сердце Хёнджина трепетало и рвалось из груди.       Со всеми последующими партнёрами он вёл себя весьма отстранённо.       Когда мелодия закончилась, омега почувствовал облегчение. Ему хотелось пить, и он отправился к длинным столам, которые стояли вдоль стен.       — Разрешите поухаживать за вами сегодня, господин Хван, — послышался чей-то голос.       Хёнджин резко обернулся и заметил Ёсана. Альфа стоял почти вплотную, и его резкий, непривычный запах гвоздики забивался в лёгкие. Он оседал на языке, вызывая неприятное головокружение. Чужие феромоны душили.       Чем ближе Ёсан оказывался к Хёнджину, тем сильнее хотелось бежать.       — Что вы желаете выпить? — чужая хрипотца с дерзкой ухмылкой вызывала отвращение.       — Воды, — выдавил Хёнджин, прочищая горло. Он хотел вытравить чужеродный запах, но оказался в ловушке.       Альфа явно не собирался оставлять его в покое после того, как наполнил и протянул Хёнджину кубок с водой.       — Господин Хван, — не унимался Ёсан, — мне кажется, вам не стоит смущаться и отказываться от более интересных напитков сегодня вечером.       — А мне кажется, — вдруг за спиной Ёсана возник другой альфа в маске, но Хёнджин уже знал, кто это был, — что вам стоит внимательнее слушать своего собеседника. И если он сказал, что не желает пить ничего, кроме воды, значит, так тому и быть, — голос Феликса прозвучал угрожающе.       Омега почувствовал облегчение, но уже в следующий миг оно улетучилось, потому что теперь два альфы стояли друг напротив друга, и ни один из них не был готов отступить. Дело запахло жареным.       Дымные ноты в феромонах Феликса перекрыли все остальные — он явно был возмущён, хотя внешне держался холодно и отстранённо. Внутренний пожар отражался в изменившемся запахе, и Хёнджин инстинктивно поёжился — ему стало не по себе, хотя чужая агрессия была направлена вовсе не на него.       Ёсан презрительно прищурился и нахально протянул:       — Как любопытно, господин Ли… Что именно вы могли забыть рядом с господином Хваном? О многолетней вражде ваших семей ходят легенды, — ухмыльнулся он.       — У нас есть совместное поручение от короля, господин… Кан, — ядовито отозвался Ли. — А всякого рода слухи — это удел публичных домов.       От этих слов лицо Ёсана исказилось гневной гримасой. Он покраснел и сжал свой кубок между пальцев.       — Господин Хван, позвольте вас на пару слов, — многозначительно произнёс Феликс, намеренно игнорируя Ёсана.       Они отошли в сторону, и только теперь Хёнджин нашёл в себе силы, чтобы вступить в разговор:       — Феликс, нам опасно вот так стоять рядом, мой отец может увидеть…       — Ваш отец уже давно занят иностранным послом, — успокоил альфа. — Пока ему нет до вас никакого дела, предлагаю ловить момент.       — Что вы хотите этим сказать? — тихо спросил Хёнджин.       Казалось, в эту минуту он был готов на любое безумство, лишь бы Феликс больше не оставлял его здесь одного на растерзание чужим альфам.       — Следуйте за мной, — прошептал Ли. Его древесная свежесть вновь вернулась, и Хёнджину стало легче дышать.       Минуя пёстро разодетую толпу, они незамеченными выскользнули прямо в королевский сад.       Стояла глубокая ночь, и лишь неполная луна освещала витиеватые узкие дорожки. Феликс взял Хёнджина за руку и повёл за собой в глубину сада. Омега не сопротивлялся — он хотел этого. Остаться, наконец, с Феликсом наедине. Неважно где.       — Нет, ну какая наглость, — вслух возмутился альфа. — Подумать только… Так открыто приставать к омеге у всех на глазах!       — Вы знаете господина Кана?       — Как же его не знать?! Он самый настоящий повеса! Отставной офицер, — презрительно сообщил Феликс. — Мой брат имел несчастье столкнуться с ним на службе. Теперь, в отставке, он совсем страх потерял. Жуткий картёжник, дебошир… Его имя известно во всех злачных заведениях нашей столицы, — Феликс презрительно хмыкнул, — и даже за её пределами.       — Он… мне сразу не понравился, — признался Хёнджин.       — Я бы не позволил ему и пальцем к вам прикоснуться, — решительно сказал Феликс. — Вы такой чистый, такой добрый, такой... Он смел проявить непростительное неуважение… Но я не удивлён. Просто очень зол.       Они скрылись от чужих глаз в уютной беседке, обвитой плющом. Здесь они, наконец, могли позволить себе на время снять маски. Хёнджину вдруг показалось, что он услышал неровное биение чужого сердца. Ладонь сама потянулась к груди альфы и легла туда, где трепет ощущался сильнее. Феликс замер от неожиданного прикосновения.       — Я… Я очень благодарен вам, — прошептал Хёнджин. — За спасение. И вообще — за всё.       Альфа смотрел на него взглядом, полным невысказанной нежности и какой-то светлой грусти. Он молча заключил омегу в свои тёплые объятия. Это прикосновение ощущалось целительным. Теперь они оба дышали тяжело, прерывисто. Омега позволил своим ладоням покоиться на чужой спине.       В этот миг Феликс показался ему самым близким человеком в мире. Словно альфа умел читать его мысли. Он всегда приходил так вовремя, чтобы спасти его. Снова и снова. И никогда не просил ничего взамен. Просто был рядом. Хёнджин с горечью подумал, что не заслуживает такого счастья. Осознание больно резануло его грудь, и он вздрогнул.       Чужие руки ласково гладили талию, но не спускались ниже.       — Хёнджин, — низко сказал Феликс и коснулся кончиком носа кружева, которое закрывало шею омеги, — вы так сладко пахнете. Простите меня за то, что я говорю это. Но я не могу держать себя в руках рядом с вами. Мне так… хорошо.       — Мне… Мне тоже, — пролепетал омега. Мир вокруг поплыл, и он начал безнадёжно таять в чужих руках.       Жар разливался по телу, а феромоны Феликса окутывали сладостным туманом. Хёнджину было тяжело говорить, но он, преодолевая смущение, всё же решился.       — У меня скоро… Наверное, у меня уже скоро начнётся, — он не смог договорить, и его щёки вспыхнули.       Он почувствовал приближающуюся течку, но сказать об этом вслух было слишком стыдно.       — Всё хорошо, я всё понимаю, — успокоил альфа. — Вы ведь… никогда ни с кем не были в течку?       Хёнджину хотелось сквозь землю провалиться. Он лишь отрицательно покрутил головой, не в силах ответить словами.       — Я тоже ещё ни с кем не был.       На душе почему-то стало легче от чужого признания.       — Потанцуем? — улыбнулся Феликс и протянул омеге тёплую ладонь.       Из дворца доносились протяжные звуки вальса. Чарующая мелодия ласкала слух, и в это мгновение Хёнджин был готов раствориться в чужих объятиях весь без остатка. В их запретной близости было что-то такое, отчего внутри расцветало что-то прекрасное, сильное и большое. И это одновременно успокаивало и пугало.       — Я не знал, что вы так хорошо танцуете вальс, — тихо восхитился Хёнджин.       — Ну, я не совсем безнадёжный дикарь, — усмехнулся Феликс.              — Я не хотел… Я не то имел в виду, — пытался оправдаться омега.       — Расслабьтесь, Хёнджин. У нас так мало времени наедине. Я приму любые ваши слова, даже если вы будете говорить самые глупые вещи на свете.       Феликс прикрыл глаза и прижался своим горячим лбом к чужому, и в следующий миг омега ощутил желанный вкус губ альфы на своих. Поцелуй безжалостно кружил голову, и Хёнджину не понадобилось ни капли вина, чтобы почувствовать себя пьяным. Когда губы Феликса спустились чуть ниже, он прохрипел:       — Я могу снять? — он указал взглядом на жабо, которое всё ещё скрывало шею.       — Да, — едва слышно выдохнул Хёнджин, утопая в чужой ласке.       Губы альфы оставляли влажные следы поцелуев на нежной шее, и Хёнджин испугался от того, что их запахи начнут смешиваться, но сделать с этим он уже ничего не мог. Он просто позволял этому случиться, и в какой-то момент поймал себя на том, что прижимает к себе Феликса за талию с жадным нетерпением. Страх отступал перед желанием.       Хёнджин, ведомый пока ещё новым чувством, вдруг развернулся спиной к альфе, подставляя затылок. Чужое дыхание, слишком близкое, обжигающее, пробирало до костей. Феликс впился губами в уязвимое место, вплетая пальцы в волосы омеги. Хёнджин несдержанно простонал. И тут же пришёл от этого в ужас.       — Простите, — прошептали его губы, но тело упрямо требовало продолжения ласк.       Феликс тихо усмехнулся и лишь прижал омегу ещё сильнее к себе. Его тепло окутывало Хёнджина и заставляло забыть обо всём. О суровом отце, о нахальном Ёсане, о пышном торжестве, которое они сейчас так дерзко игнорировали, спрятавшись ото всех в этой тихой просторной беседке посреди королевского сада.       — Хёнджин, я… Я должен вам признаться, — тяжело выдохнул альфа.       Хёнджин замер в ожидании. Тёплые руки обвили его талию. Горячее сбившееся дыхание опалило ухо омеги, и Феликс прошептал:       — Когда я был совсем юным, я много раз приходил к вашему дому, чтобы увидеть вас. Хотя бы издалека.       — Правда?       — Да. Мне ужасно стыдно теперь, — Феликс сглотнул. — Получается, я подглядывал за вами. Вы меня теперь ненавидите?       — Нет, — твёрдо ответил Хёнджин.       — Но… Почему?       — Мне кажется, если бы я был таким же смелым, я бы поступил так же, — честно признался омега.       — А что если я скажу, что я делал кое-что ещё? — голос Феликса стал звучать ниже, и в нём проявилась та самая хрипотца, от которой у Хёнджина подкашивались ноги.       — Что же? — прошептал омега. Сердце заходилось в бешеном ритме, и Хёнджину казалось, что оно вот-вот выпрыгнет из груди.       — Я думал о вас, — начал Феликс, и уже от одних этих слов кружило голову. Но то, что он сказал следом, чуть не заставило сердце Хёнджина и вовсе остановиться, — и ласкал себя.       — Ах! — шумно выдохнул омега. Он ещё не успел ничего ответить, как Феликс прошёлся влажным кончиком языка вдоль шеи и задел мочку уха.       Хёнджин закрыл глаза. Чужие признания и прикосновения, такие откровенные и очевидные, распаляли его. В груди всё горело непрекращающимся пожаром. И он совсем не хотел, чтобы всё это заканчивалось. То, что они делали, было неправильным. Но почему-то именно это ощущалось самым нужным и желанным в этот момент.       — А теперь? Теперь вы ненавидите меня? — глухо спросил альфа, словно он боялся услышать ответ.       Хёнджин повернулся к нему лицом и тихо, но уверенно ответил:       — Всё ещё нет.       — Тогда… Можете пообещать мне, что тоже будете думать обо мне, когда… Когда будете прикасаться к себе?       Чужой взгляд обжигал Хёнджина. Омега готов был провалиться сквозь землю от стыда. Он снова прикрыл глаза, но теперь уже от страха. Он боялся уловить насмешку в чужом взгляде.       — Я никогда… Ох, Феликс, мне так неловко. Ужасно неловко. Но я никогда… — он не смог договорить.       Но альфа и не требовал этого. Он лишь вновь притянул к себе Хёнджина и ласково пригладил его растрепавшиеся волосы.       — Простите меня. Я вас так сильно смутил.       — Тело омеги создано не для наслаждений, — тихо сказал Хёнджин дрогнувшим голосом. — Меня так учили. Связь, которая не приносит потомства, — это грех.       — Чушь, — шёпотом возразил Феликс. — Я слушал биение вашего сердца. Оно никогда не врёт. Это не грех, а… любовь. И ваше тело создано для неё.       По лицу Хёнджина покатилась солёная слеза, но Феликс не дал ей упасть. Он сцеловывал чужую боль с раскрасневшихся щёк, и омега вдруг понял, что больше ни с кем он не сможет почувствовать себя вот так.       В этот миг он твёрдо поклялся самому себе — он сделает всё, чтобы разрушить планы отца. Никакая свадьба с другим альфой не состоится. Даже если ему придётся умереть, чтобы не допустить этого.       — Кажется, во дворце уже танцуют последний танец, — с досадой отметил Феликс. — Нам пора возвращаться.       Хёнджин согласно кивнул. Его лицо было всё ещё мокрое от слёз и поцелуев. Альфа аккуратно завязал жабо на чужой шее. Вышло даже лучше, чем было. Омега в очередной раз поразился тому, что у Феликса с лёгкостью получалось всё, за что бы тот ни взялся.       — Ох… Я был неосторожен и испортил вашу камелию, — сокрушался альфа, окидывая скептическим взглядом помятый цветок на чужом лацкане. — Пойдёмте, я знаю, где их можно найти.       Им крупно повезло. Ведь они оказались посреди королевского сада, где всех сортов самых разных растений было не сосчитать. Феликс быстро отыскал оранжерею, скрытую в глубине сада от посторонних глаз. Здесь ещё оставались цветущие кусты, благодаря прохладе, хотя камелии в обычных садах не цвели летом.       — Я и не знал, что король так заботится о них, — восхищённо прошептал Хёнджин. Он уже привык, что в его поместье во всех оранжереях, где были высажены камелии, садовники с особым вниманием всегда следили за температурой и светом, чтобы цветы можно было найти круглый год.       — Я бы тоже хотел, чтобы в нашем саду когда-нибудь появились камелии, — тихо признался Феликс.       Он осторожно сорвал пышный свежий бутон и уже собрался закрепить его на груди Хёнджина вместо испорченного, но омега остановил его, перехватив чужую руку в воздухе.       — Стойте, — смущённо произнёс омега. — Я тут подумал кое о чём.       — О чём же?       — Мне вдруг представилось… Это, наверное, очень глупо, но… — Хёнджин запнулся, безнадёжно краснея.       — Скажите, — тихо попросил Феликс.       — Я подумал о том, что, возможно, когда-нибудь… мы могли бы обменяться нашими цветами, стоя у алтаря, — выдохнул Хёнджин. Он не верил, что говорил подобные вещи вслух. Вот так просто — прямо в лицо альфе.       Феликс больше ничего не сказал. Он лишь тепло улыбнулся и снял свой мак с груди, закрепляя острой булавкой на лацкане омеги. Хёнджин взял только что сорванную камелию из рук Феликса и так же прикрепил её на пустующее место. Это ощущалось слишком странно и непривычно. Но так правильно. Чертовски правильно.              Они стояли друг напротив друга и не могли отвести взгляд. Хёнджин вновь почувствовал, как собственное сердце отчаянно стало рваться на волю.       — Мне невыносимо думать о том, что ваш отец ищет для вас подходящую партию, — голос альфы был наполнен такой неприкрытой болью и отчаянием, что у Хёнджина всё внутри перевернулось. — И вряд ли его что-то остановит. Если только…       — Только что? — с надеждой подхватил Хёнджин, глядя в бездонные карие глаза Феликса, которые при свете луны приобрели совершенно неземной оттенок.       — Вы готовы рискнуть, если вдруг… это понадобится? Я знаю, что не должен вас просить об этом, Хёнджин. Но я не смогу себя простить, если потеряю вас из-за собственной трусости. У меня есть план, и вы скоро узнаете о нём. Только дайте мне ещё немного времени.       — Я готов, — твёрдо ответил Хёнджин.       Он не знал, на что он соглашался, но всё равно не мог отказать. Этому альфе он вверял всего себя — своё тело, свою душу. Свою жизнь. И его это больше не страшило.       Феликс опомнился первым. Он ловким движением закрепил цветы так, как было положено, и ещё раз окинул Хёнджина внимательным взглядом, словно проверяя, что на омеге не осталось никаких следов их внезапной ночной шалости. Маски снова скрывали их лица, но Хёнджин продолжал смотреть в чужие глаза так, словно только они существовали на этом свете.       Они вернулись незамеченными — так же, как и ушли. Хёнджин вздохнул с облегчением, пока не поймал на себе чужой заинтересованный взгляд с противоположной стороны огромного бального зала. И это был не отец.       Феликс повернул голову вслед за Хёнджином и поспешил шёпотом успокоить:       — Не волнуйтесь, Минхо никому не скажет. Даже если что-то поймёт. Я самому себе не доверяю так, как ему, — эти слова немного успокоили омегу. — Я не желаю навлекать на вас отцовский гнев, но всегда буду где-то поблизости, — тихо пообещал Феликс и отошёл в сторону. Он взял кубок с вином у проходящего мимо слуги и сразу же осушил почти до дна.       Хёнджину вдруг отчаянно захотелось напиться. Он опустил глаза в пол и тяжело вздохнул. Он носил в себе такую страшную тайну, которой не мог поделиться ни с одной живой душой. У него был только Феликс, но на людях они даже не могли вести дружеские беседы. О них бы тотчас же поползли самые грязные сплетни. Хёнджин, к сожалению, прекрасно знал, как люди из высшего общества постоянно судачили обо всём без разбора. Он не хотел такой судьбы для Феликса, который, судя по всему, ещё не успел так сильно разочароваться в людях.       Хёнджин упрямо молчал всю дорогу домой. В последнее время у него напрочь пропало желание разговаривать с кем-то кроме Феликса. Отец снова был чем-то недоволен, он несдержанно размахивал руками и то и дело бросался едкими фразами в адрес посла.       — Они только делают вид, что хотят заключить с нами союз. А как только проиграют первый бой — сразу же побегут, как крысы с тонущего корабля, — злорадствовал он.       Хёнджин уже настолько привык к постоянным сплетням и пересудам в собственной семье, что воспринимал их как назойливый фон. И только в тот момент, когда отец обратился к нему, он оторвал скучающий взгляд от окна кареты и устало посмотрел на него.       — Да будет тебе известно, что мне сегодня удалось лично поговорить с семьёй Ким, в то время как ты прохлаждался чёрт знает где. Их сын, между прочим, обучался за границей. Образованный альфа из уважаемого рода — ты должен быть благодарен мне за такой бриллиант, — недовольно сказал отец. — Теперь твоя задача — показать себя с лучшей стороны. И не смей опозорить меня перед этой почтенной семьёй, — пригрозил он.       Хёнджин испытал настоящее облегчение, когда оказался в своих покоях. Он наконец-то остался наедине со своими мыслями о Феликсе. Омега рухнул на постель. Жар, мучивший его весь вечер, никак не отступал, а лишь накатывал с новой силой. Сознание погружалось в какой-то тяжёлый туман. Пришлось сбросить с себя одежду в надежде, что жар ослабеет. Но не тут-то было…       Как только омега полностью разделся, он вдруг ощутил невыносимую и мучительную телесную жажду — он хотел вновь почувствовать уже знакомые прикосновения. Хёнджин зажмурился, и силуэт Феликса тут же возник в его разгорячённом сознании. С каждой секундой становилось всё труднее сдерживать себя от того, что омега долгие годы считал блудом. Но после того, как альфа сказал ему, что желания тела — это не преступление, Хёнджин крепко задумался.       А что если… Что если его всю жизнь обманывали? Что если омега тоже может желать без стыда и привычного страха?       И тогда Хёнджин, преодолевая смущение, впервые прикоснулся к себе. Теперь пожар разгорался не только в груди. Приближающаяся течка не щадила омегу — тянущая истома внизу живота не давала спокойно вздохнуть ровно до тех пор, пока Хёнджин не приставил дрожащие пальцы ко входу. Он действовал по наитию — никто никогда не рассказывал ему о таких вещах.       Смазка ощущалась густой и липкой. Чем дальше заходил омега, тем обильнее она вытекала из его мелко подрагивающего тела. Осторожные поглаживания не облегчали состояние, а потому, повинуясь безумию, которое его охватило, Хёнджин с удивительной лёгкостью протолкнул палец внутрь.       Несдержанный стон сорвался с губ, и омеге пришлось уткнуться лицом в подушку. Его могли услышать слуги, которые наверняка скоро начнут стучаться к нему, чтобы наполнить ванну перед сном. Но Хёнджину было наплевать. Он уже не мог остановиться — тело оказывалось сильнее разума.       Омега вспоминал слова альфы, его низкий обволакивающий голос, который шептал ему на ухо самые нежные вещи, которые он когда-либо слышал. Хёнджин закрыл глаза и втянул воздух, будто чужой запах всё ещё витал в комнате. И от этого становилось до ужаса хорошо — настолько, что омега уже терялся в реальности.       Он сполна сдержал обещание, которого даже не давал, — думать о Феликсе в моменты ласки, которую он дарил своему невинному телу. Вскоре Хёнджина накрыло мощной волной, и дрожь била его, заставляя хрипло скулить и стонать в подушку.       После внезапно пришло тихое облегчение. Жар, наконец, отступал. Хёнджин, весь липкий от собственного пота и смазки, со вздохом откинулся на спину и бесцельно уставился в потолок. Так вот, значит, как это бывает… Ему было даже страшно представить, что случилось бы с его телом, если бы его стал ласкать Феликс. Его альфа. Такой желанный и такой далёкий…       От этих мыслей что-то больно сжалось в груди, и омеге пришлось вспомнить недавние слова отца. Он должен теперь сделать всё, чтобы не допустить свадьбы. И неважно, кто этот альфа из семьи Ким, — для Хёнджина все другие просто перестали существовать. Феликс сказал, что у него есть план. Омега верил ему, но понимал, что слепо надеяться на благосклонность судьбы он не может.       Ему нужно было сделать выбор, возможно, один из самых тяжёлых в своей жизни: остаться примерным сыном или стоять до последнего за любовь, которую его семья никогда не примет.       И Хёнджин, глотая солёные слезы, где-то в глубине души уже знал, какой выбор он сделает.