Divide and Conquer

Глава 4: Осада Харренхолла Третья луна, 97 год от Р.В. (5 год до В.Э.) Эйгон Колоссальные куртины Харренхолла вздымались над плоскими полями отвесно и высоко, словно горные утесы. Сложенные из черного камня, они были настолько огромны, что местами выцвели и покрылись трещинами. На парапетах деревянно-железные скорпионы казались маленькими и многочисленными, оправдывая свое название. За стенами высились пять чудовищных башен; две самые высокие в центре еще не были достроены, но все равно внушали трепет. Будь Эйгон кем-то другим, возможно, эта крепость устрашила бы его, лишив всякой надежды на завоевание. Но он был иным. Он лишь восхищался той прекрасной работой, которую проделал Харрен, готовя для него свою имперскую резиденцию — он даже не поленился доверху забить припасами обширные подземные своды под башнями. Поистине, какая любезность с его стороны. Человек, о котором шла речь, принял предложение о парле и выехал навстречу в поле перед великой надвратной башней, вне досягаемости скорпионов на стенах Харренхолла или лучников армии Эйгона. На месте переговоров стояли два флага перемирия: один — в честь Семерых, другой — в честь Четырнадцати Богов Древней Валирии. Он бы водрузил и третий флаг с символом Утонувшего Бога, но, по правде говоря, эта религия его нисколько не заботила, да и символа, который бы достойно её представлял, кажется, не существовало. Харрен прибыл на переговоры в сопровождении отряда гвардейцев, своего мейстера и знаменосца. Это был старый, седой человек; годы власти и излишеств одарили его тучным, круглым брюхом. В его осанке сквозила свирепость, но, глядя на явные следы возраста и праздности, Эйгон гадал, не была ли эта воинственность лишь игрой на публику. Со своей стороны, Эйгон привел собственного мейстера, чтобы каждое слово этого разговора осталось в истории, отряд Драконьей гвардии со знаменосцем и двух особенных пленников. — Харрен Хоар, — приветствовал он Черного Тирана. — Эйгон Таргариен, — отозвался железнорожденный с гримасой, которая стала еще мрачнее, когда он увидел своих сыновей, Отгара и Кворвина, в цепях и во власти Эйгона. — Сдайся сейчас, — начал Эйгон, — и я пощажу всех твоих сыновей: и тех, кто сегодня в моей власти, и тех, кто окажется в ней завтра. Сдайся сейчас, и тебе, твоим сыновьям, всем твоим слугам и воинам будет дарован свободный проход к Стене. Там вы наденете черное и проведете остаток дней в благородном служении бок о бок со своим сородичем, лордом-командующим Харрасом Хоаром. Ты видишь мою армию под своими стенами. Ты видишь моих драконов. — То, что находится за моими стенами, меня не волнует. Эти стены крепки и толсты, — парировал Харрен. — Достаточно ли они крепки и толсты, чтобы сдержать сорок тысяч человек? — бросил вызов Эйгон. — Сорок тысяч мертвецов, если они осмелятся пойти на эти стены. Они высоки и неприступны: ни одной осадной машине их не пробить, ни одной лестнице не достать до верха, — похвастался Харрен. — Но они не настолько высоки, чтобы не пустить драконов. Драконы летают. Неужели ты забыл, что сталось с флотом твоего деда? Харрен Черный расхохотался — это был мрачный, жестокий и хриплый смех. — Я не Харвин Твердая Рука, а ты уж точно не Геймон Славный. Здесь ты не найдешь кораблей, которые можно сжечь, Таргариен. Я строился из камня. Камень не горит. — К завтрашнему рассвету твой род пресечется, — провозгласил Эйгон. Он перевел взгляд на пленников, и по его знаку гвардейцы швырнули их на землю перед Харреном, заставив короля железнорожденных снова обратить на них внимание. — Начнем с этих двоих. Ты сказал, что всё, что вне твоих стен, тебя не заботит. Распространяется ли это и на твоих сыновей? При этих словах Харрен плюнул на своих сломленных, молящих о пощаде сыновей. — Делай с этими слабаками что хочешь. У меня есть еще три более достойных сына, чтобы заменить их, — бросил он, прежде чем развернуться к замку. Однако, когда он отъезжал, Эйгон окликнул его в последний раз: — Ты сказал, что камень не горит, Харрен Хоар. Но что насчет людей? На это Харрен не ответил, ускакав прочь к своим стенам. Эйгон развернулся и направился к своему лагерю, а Драконья гвардия последовала за ним, волоча пленников. Вернувшись в лагерь, он спешился и ласково похлопал коня, прежде чем передать поводья конюху. Хотя ни один скакун не мог сравниться с Балерионом, его вороной жеребец Громовержец был прекрасным образцом своей породы, и Эйгон питал к нему симпатию. Под его опекой никто не должен был ни в чем нуждаться, даже животные. Проходя по лагерю, Эйгон заметил рабов, которых Харрен выгнал прямо к его армии вчера по прибытии. Все они были измождены и истощены, многие находились на грани смерти от непосильного труда, изнеможения и голода. Возможно, Харрен думал, что вид этих несчастных душ, от которых остались лишь кожа да кости, подорвет боевой дух армии Эйгона и истощит их припасы, ведь им пришлось кормить тысячи лишних ртов. Может быть, так бы и случилось, если бы речники не жаждали помочь своим сородичам, а Эйгон не произнес бы речь об освобождении людей от ига Харрена. Харрентон, лежащий у западных стен замка, был занят их армией сразу после разбивки лагеря, и многих бывших рабов отправили туда — отдыхать и искать убежища под защитой его самых доверенных отрядов. Эйгон официально объявил рабов свободными перед их благодарными глазами, а затем приказал щедро накормить и напоить их. Снабжение его не беспокоило — не тогда, когда Харренхолл со всеми его запасами скоро станет их собственностью. В командном шатре его ждали сестры и полководцы: Висенья, Рейнис, Орис, Квентон Кохерис, Джошуа Скейлс, Геймон Гриветион, Веларионы, Селтигары, все лорды Речных земель и Черноводного залива, примкнувшие к ним, и капитаны наемников. — Переговоры провалились, как и ожидалось. Готовьте армию. Вольные отряды пойдут в авангарде, — приказал Эйгон. Как он и предвидел, наемники запротестовали. — Вы считаете нас расходным материалом, король Эйгон? — потребовал ответа Гилларо из Ярких Знамен. Другие капитаны согласно заворчали. — Напротив. Это дань уважения вашему мастерству. Даже с драконами штурм Харренхолла не будет легкой прогулкой, и только лучшие, самые искусные мечи смогут взять его. Кто справится с ролью острия копья лучше, чем величайшие воины Эссоса? — польстил он им. И чтобы подсластить сделку, добавил: — И, разумеется, те, кто пойдет в авангарде, получат львиную долю сокровищ. Лесть и обещание богатой добычи заставили их глаза загореться, а недовольство сменилось жаждой боя. Эйгон усмехнулся. Гордыня и алчность — лучшие мотиваторы. Повернувшись к речникам, он заговорил снова: — Уверен, у каждого из вас есть свои счеты с железнорожденными. Вы пойдете следом за наемниками и совершите свое возмездие над теми, кто угнетал вас и ваш народ. Лорды Трезубца с готовностью закивали, их глаза горели праведным гневом при мысли о долгожданном возмездии. Но Эйгон еще не закончил. — Внутри Харренхолла двадцать тысяч защитников, но лишь семь из двадцати — железнорожденные. Остальные — ваши братья-речники. Убивайте каждого железнорожденного и всякого, кто примкнет к ним, но щадите слуг, ибо они невинны и угнетены. Если кто-то из вооруженных речников или лордов бросит меч или повернет его против захватчиков вместе с вами — примите их. Это касается и всех вас, — заключил он, обращаясь к капитанам наемников и своим лордам. Все кивнули, принимая приказ. Когда планы были утверждены, Эйгон отпустил военачальников, чтобы те развели войска по позициям, и остался наедине с женами. Первой заговорила Рейнис. — Еще не поздно просто сжечь этот замок, как это сделал твой «другой я». Зачем губить тысячи наших солдат при штурме Харренхолла, когда мы можем просто уничтожить его и показать всему Вестеросу, что даже величайшие крепости бессильны перед драконьим пламенем? Это заставило бы многих врагов, нынешних и будущих, склонить колени без боя. — Потому что у нас есть виды на Харренхолл, дорогая сестра. Разве я не говорил тебе об этом прежде? Всё, что делает Харренхолл таким исполинским и неприступным, делает его идеальным местом для нашей новой резиденции, столицы нашей империи. Он достаточно велик, чтобы вместить всех наших рыцарей и армии, лордов и наместников, все ведомства и чиновников, которые составят наш совет и правительство. Более того, географически он расположен так, что позволяет проецировать власть не только на Речные земли, но и на весь Вестерос — в самом центре, с легким доступом к двум речным бассейнам и трем заливам. Харрен не лгал, когда хвастался, что Харренхолл невозможно захватить. Без драконов это чистая правда. С нашими легионами внутри этих стен, с неисчерпаемым источником пресной воды из Божьего Ока и подземными сводами, забитыми провизией, ничто не сможет свергнуть наших потомков, даже если они лишатся драконов — ни голод, ни жажда, ни штурм миллионной армии. И, пожалуй, самое важное: замок достаточно велик, чтобы держать всех наших драконов внутри стен. В безопасности и под защитой от воров и тех, кто желает им зла, и в то же время в шаговой доступности для нашей семьи. Одна только богороща занимает двадцать акров. — Но разве мы не могли бы просто отстроить замок заново и получить всё это? — Рейнис уже сдалась, Эйгон видел это по её глазам. Она и раньше слышала эти доводы. Ей просто хотелось послушать его еще. И он был готов потакать ей во всем — ради любимой жены. — Могли бы, но стоимость восстановления была бы запредельной, особенно с учетом того, что все сокровища, ради которых Харрен пустил по миру Речные земли и Железные острова, сгорели бы и погибли вместе с ним. К тому же, я не знаю, действительно ли на замок в том другом мире легло проклятие из-за пожара, но я бы предпочел не испытывать судьбу. И главное: учитывая наши планы на долгое и постепенное завоевание, нам нужен сильный и надежный оплот власти, который уже построен или почти завершен. Тот, который мы сможем переделать по своему вкусу, но который не потребует активных строительных работ, чтобы функционировать как столица Империи, если кампании будут отнимать слишком много внимания. Я отказываюсь обрекать наш дом на жизнь в неподобающем замке и городе, как это было в том другом мире. — Но мы ведь всё равно создадим наш Летний Замок, верно? — спросила Рейнис, вспоминая мечту об их резиденции, которой он поделился с ней много лет назад. Харренхолл, отобранный у руин дома Хоаров, будет переименован в Летний Замок — в память о Крае Долгого Лета, их прародине, и как символ их обещания народу Вестероса: принести с их правлением мир и процветание легендарного бесконечного лета. И, неведомо для всех, кроме них троих, это была отсылка к дворцу с тем же названием, который их альтернативные потомки построили в Дорнийских Марках. Подобно тому дворцу, Летний Замок станет местом света, красоты и музыки. Они наймут лучших эссосских архитекторов, ремесленников и художников, чтобы перестроить залы и интерьеры башен, используя стекло и мрамор, чтобы они напоминали великие поместья и дворцы востока. Они наполнят его шелками, бархатом, гобеленами, картинами, песнями, золотом, серебром и всеми предметами роскоши, которые можно купить за деньги. Часть каменных дворов они вскроют и засыплют землей, чтобы посадить деревья и цветы, привлечь птиц и радовать людей фонтанами, садами и парками. Их драконы будут вить гнезда в богороще; они построят огромное каменное Драконье Логово под куполом для тех драконов, у которых нет всадников, а оседланным позволят свободно бродить по лесам и небу. Эйгон сомневался, что в любом логичном мире возможен какой-нибудь «Штурм Драконьего Логова», но на всякий случай драконы будут защищены от воров, вражеских армий и крестьянской черни великими куртинами самого замка, внутренними стенами вокруг богорощи и полным штатом Драконьей гвардии и Драконьих смотрителей. Они достроят башни, обновят и выкрасят часть зданий и стен в красный и алый цвета, чтобы те сочетались с черным — так будут представлены оба цвета их дома. Стены и башни останутся укрепленными и величественными, их будет охранять гарнизон из лучших драконьих гвардейцев и легионеров, а парапеты и зубцы украсят требушеты и скорпионы, чтобы Летний Замок был столь же могуч, сколь и прекрасен. Эйгон стряхнул с себя это видение, встретившись взглядом с выжидающей Рейнис. Он ласково коснулся её лица, и она прильнула к его руке. — Да, мы всё это сделаем. Мы воплотим эту мечту в жизнь, Рейнис. Летний Замок скоро перестанет быть просто детской фантазией. Рейнис обожающе улыбнулась, и у него перехватило дыхание от этой чудесной картины. — Что же до твоих опасений, — продолжил Эйгон, — будто наши драконы утратят свою пугающую славу, если мы не разрушим Харренхолл: найдутся другие замки, которые мы сравняем с землей и никогда не позволим отстроить заново. А пока это время не пришло, нам не нужна подобная репутация. Мы знаем, что сила наших драконов реальна, и только это имеет значение. Пусть вестеросцы узнают об этом на собственном горьком опыте, если потребуется. Так нам будет легче оправдать лишение их земель и титулов, чтобы передать их тем, кто более достоин и предан. — Ты всегда говорил, что нам нужно нечто большее, чем просто драконы, чтобы достичь всего этого и перекроить Вестерос по нашему подобию. Нам нужны люди на земле. Тысячи погибнут, если мы будем штурмовать Харренхолл обычным способом, даже если драконы выжгут парапеты и ворота. Разве эти люди не понадобятся нам в грядущих войнах? — спросила Рейнис с забавным выражением недоумения на лице. — Не эти люди, — подала голос Висенья. — Есть причина, по которой Эйгон поставил наемников в авангард, хотя я заметила, что в финальном боевом построении «Потерянный Легион» оставлен в тылу вместе с остальными нашими силами с Драконьего Камня, Дрифтмарка и Острова Клешней, а также жителями Мыса и ополчением Сумеречного Дола. Быть может, ты всё еще надеешься, что Легион примкнет к нам, Эйгон? Эйгон улыбнулся. Ему следовало ожидать, что Висенья разгадает его замыслы. — У меня предчувствие, что примкнет. Половина уже выразила заинтересованность, а другая половина скоро увидит истинный масштаб нашей мощи и амбиций, а также награды, которые они могут получить, оставшись на нашей стороне, — ответил он Висенье, прежде чем снова повернуться к другой сестре. — Висенья угадала, Рейнис. Наемники действительно расходный материал, хотя, конечно, не стоит говорить им это в лицо — это было бы немудро и грубо. Преподнеси это иначе, немного польсти им, брось кость — и они будут служить как верные псы. Посредственные люди пойдут на многое, чтобы утолить свою жадность и потешить эго. Ради таких вещей они бросятся даже на крепость столь могучую, как Харренхолл, и будут сражаться за каждый двор, каждый коридор и каждую башню. И чем больше их погибнет в этой схватке, тем меньшему числу выживших нам придется платить. К тому же велик шанс, что из-за разрушенной сплоченности отрядов и осознания того, что мы платим щедро, многие Вольные роты распадутся, а их бойцы вольются в нашу молодую армию. При этом наша истинная сила — речники, жители Клешнева Мыса и солдаты с Драконьего Камня и других островов — останется практически невредимой. Вместо того чтобы терять людей при штурме Харренхолла, мы, как ни парадоксально, можем даже приобрести их, если это убедит часть наемников остаться. В худшем же случае мы ничего не теряем, даже если ни один наемник не задержится. После этой кампании они нам не особо и нужны, теперь, когда за нами стоит мощь Речных земель, — закончил он, наслаждаясь тем, как на лице Рейнис проступает понимание. Всё еще улыбаясь, он мягко поцеловал её, и его нежная сестра растаяла в его объятиях, пытаясь углубить поцелуй и почти капризно простонав, когда он отстранился. Он прищелкнул языком и приложил палец к её жаждущим губам, но она лишь принялась лизать и покусывать его, не желая успокаиваться. Тогда он крепко прижал её к себе, чувствуя её дыхание на своей груди, пока она слушала биение его сердца. — У нас еще будет время для ласк, когда битва будет выиграна. А сейчас нас ждет армия. Рейнис неохотно кивнула. Эйгон уже собирался уходить, как вдруг поймал взгляд Висеньи. Она редко просила — возможно, поэтому его «другое я» было так сбито с толку и не могло сблизиться с ней так же сильно, как с Рейнис, — но Эйгон знал её достаточно хорошо, чтобы понять: она ждет того же после того, как он обнимал Рейнис у неё на глазах. На виду у Рейнис он поцеловал и Висенью, и та ответила на поцелуй с еще большим рвением. Если Рейнис позволила ему отстраниться, то Висенья заставила его остаться, углубляя поцелуй, пока их языки не сплелись в танце. Наконец они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Висенья прильнула к нему. Он чувствовал её горячее дыхание на своей шее, когда она крепко обхватила его правую руку. Вскоре к ней присоединилась Рейнис, вцепившись в левую, явно не желая оставаться в стороне. Сестры принялись покрывать его шею поцелуями: Висенья чуть вытянула шею, а Рейнис привстала на цыпочки. Отыскав места, которые, как они знали по опыту, ему особенно нравились, они принялись впиваться в них зубами и присасываться. Эйгон простонал от удовольствия, прежде чем обхватить обеих и крепко прижать к себе, чтобы остановить их. В конце концов они прекратили, но самодовольные ухмылки на их лицах говорили о том, что они своего добились — оставили на нем отметины. Сегодня «любовные укусы» будут скрыты шлемом и латами, но в ближайшие дни их увидит каждый. На мгновение у него возникло искушение ответить им тем же, но тут протрубили горны — каждый сигнал означал, что очередная рота или отряд заняли свои позиции и готовы к штурму. Рейнис вздохнула, понимая, что веселье окончено, в то время как лицо Висеньи посуровело, принимая боевое выражение. Однако когда она попыталась отстраниться, Эйгон удержал её. — Не хочешь ли ты оказать мне честь и лично казнить наших пленников? — спросил он с удовлетворенной усмешкой. Отразившаяся на лице жены довольная улыбка была зеркальным отражением его собственной. — Это будет моим удовольствием. Эйгон впал в ярость, когда Висенья рассказала ему, как грубо братья Хоары рассуждали о том, чтобы сделать её своей соленой женой. Только мысли об этом дне, об этом моменте удержали его от того, чтобы убить их лично в ту же секунду, когда Висенья впервые привела их к нему. Выражение глаз Харрена в этот миг стоило увидеть. — Харрен заявляет, что они ему безразличны. Говорит, что они слабаки и мы можем делать с ними всё, что пожелаем. Но я знаю его истинные мысли; я видел это в его глазах за всей этой напускной бравадой и напускной жестокостью. Он может считать их неудачниками, но где-то в глубине его извращенного черного сердца он всё еще дорожит ими. — Вот как? — Висенья сладко улыбнулась. — Хорошо. Тогда пусть смотрит, как они умирают. Улыбка Эйгона была столь же нежной, как и у сестры. — Я распоряжусь о приготовлениях. К тому времени, когда были вбиты колья, а братья Отгар и Кворвин Хоары привязаны к ним и исходили истошными воплями, моля о пощаде, вся армия завершила построение перед воротами, ожидая сигнала к атаке. У Харренхолла было всего четверо ворот: чудовищные главные ворота, малые восточные, еще меньшая потайная калитка и водные ворота. Перед обоими главными сухопутными входами конные отряды наемных рот и примкнувшие к ним речные рыцари заняли места в острие авангарда; сразу за ними ждали тысячи пехотинцев — наемников и речников, жаждущих славы, золота и мести. Братьев Хоаров привязали к кольям по диагонали от главных ворот, чтобы их погребальный костер не мешал грядущей атаке, но при этом оставался в поле зрения защитников на стенах и самого Харрена в его башне. Предупреждение о судьбе, ждущей всякого, кто бросит вызов Дракону. Верхом на драконах Эйгон и его сестры кружили вокруг столбов, пока наконец Висенья не приказала Вхагар поджечь их легким выдохом. Пламя было намеренно слабым — сестра хотела, чтобы её несостоявшиеся насильники страдали. Крики, которые они издавали, пока плоть запекалась, а кожа обугливалась, были музыкой для ушей Эйгона. Наконец Висенье надоело играть с едой, и по её приказу Вхагар выпустила мощный поток пламени, мгновенно обратив Хоаров и колья в пепел и угли, развеянные ветром. Покончив с этим, трое всадников устремили драконов в небо, взмывая вверх со скоростью, потрясшей всех смертных, наблюдавших за их взлетом. Они поднялись сквозь облака всё выше и выше, пока для тех, кто остался внизу, не стали крошечными мушками на фоне полуденного солнца, а великий Харренхолл не превратился в муравейник. Лишь тогда они начали снижение. Ветер свистел в ушах, пока драконы пикировали, прижав крылья и нацелив пасти вертикально вниз, а в их утробах уже закипало пламя. И когда наконец перед ними возникли великие стены Харренхолла, они дали залп, неся руины и смерть. «Камень не горит», — говорил Харрен. И это было правдой. Но Харренхолл состоял не из одного камня. Дерево превращалось в прах, а металл — в стекающий на землю шлак, когда дыхание Балериона ударило в главные ворота. Но даже камень мог треснуть и расплавиться, если огонь был достаточно жарким. В те моменты, когда контроль Эйгона слегка ослабевал, пламя Балериона заставляло стены светиться почти алым, деформируя их, отчего Эйгон невольно вздыхал, думая об ущербе своему новому замку, который придется восстанавливать. Черное пламя встретилось с черными каменными стенами; люди кричали, дымились и гибли. Погибли те, кто стоял во дворе перед главной надвратной башней. Погибли те, кто был у восточных ворот, когда на них обрушились Вхагар и Мераксес. Все, кто находился на парапетах, сгорели и умерли, когда три дракона пронеслись над ними, купая их в огне. К концу их налета куртины были очищены от всех врагов на парапетах, а те, кто находился внутри надвратных башен у «дыр-убийц», вероятно, заживо запеклись от невыносимого жара. Ворота были выбиты, а внутренние дворы по ту сторону опустошены. Горны затрубили по всей армии. Конница ринулась к обоим воротам громовым галопом, пехота бежала следом, стараясь не отставать. Уцелевшие защитники, разбросанные по всему Харренхоллу, едва успели прийти в себя и перегруппироваться, когда на них обрушилась кавалерия Эйгона: копья и мечи проходили сквозь них, как нож сквозь масло. Кое-где он даже видел, как защитники и слуги — в основном речники — охотно сдавались его армии или, сорвав плащи, присоединялись к ней, нападая на железнорожденных яростной толпой. Когда пехота хлынула в замок и бои всерьез закипели в башнях, казармах и залах, Эйгон понял, что их роль в сражении окончена. Он направил Балериона обратно в лагерь. Войдя в свой шатер, он нашел там своих жен — они ждали его, нагие, какими родились на свет, готовые продолжить то, на чем они остановились ранее. Их зрачки расширились и потемнели от вожделения, пока Эйгон сбрасывал доспехи и поддоспешник. Он видел жажду, источаемую их телами, — страсть и потребность, пробужденные совместным сокрушением врагов. Эйгон улыбнулся и присоединился к ним на ложе. Он брал их снова и снова, пока его армия сражалась за каждую дверь, завоевывая Харренхолл весь этот день и всю последующую ночь. __________________________________ Падение Тирана Как всё дошло до этого? — задавался вопросом Харрен. Еще вчера он считал свой великий замок неприступным, а теперь оказался в осаде на самых верхних уровнях собственной башни. Выше подняться они не могли: строительство не было завершено, да и будь иначе — бежать всё равно некуда, скрыться больше невозможно. Его последние уцелевшие гвардейцы-железнорожденные отчаянно заваливали двери всем, чем могли, подпирая их собственными телами, пока орда снаружи ломилась внутрь. Наемники, жадные до его золота, и рыцари Речных земель, жаждущие его крови. Варвары были у ворот, и он ничего не мог с этим поделать! Во всём виноваты эти проклятые Таргариены! Он проклинал тот день, когда эти кровосмесители появились на свет. Если бы они не пришли, его правление и род были бы в безопасности до скончания веков, а Речные земли никогда не вырвались бы из хватки «черной крови». Он не станет плакать — слезы удел слабых, — но в глубине души Харрен оплакивал своих сыновей, Отгара и Кхорвина. Они подвели его, но всё же были его сыновьями, и часть его самого умерла вместе с ними, когда он увидел, как их пожирает пламя монструозных тварей Таргариенов. Тех самых бестий, что разрушили его ворота, опалили стены и позволили адским демонам ворваться в замок, перебить вассалов и разворовать сокровища. Как же он проклинал Бракенов и всех прочих грязных предателей-речников! Они меняли плащи так же легко, как изрыгали ложь, и когда их мощь объединилась с силами захватчиков, у его семи тысяч доблестных и верных железнорожденных не осталось ни единого шанса. Всех вырезали до последнего человека, пока не остались лишь они в этой башне. Последние двери начали поддаваться. Трое оставшихся сыновей Харрена обнажили мечи рядом с отцом, и тот отозвал стражу от дверей, чтобы встретить врага вместе. Они умрут здесь, в этом не было сомнений, но они умрут гордыми железнорожденными, с оружием в руках, встретив почетную смерть воина. О, как барды на Железных Островах будут вечно воспевать их легендарную последнюю битву! Но когда двери наконец рухнули, за ними оказались вовсе не наемники из Эссоса и не рыцари Бракенов или Талли, как он ожидал. Вместо них ворвались простые крестьяне. На них не было ничего, кроме исподнего, а в руках — самое примитивное оружие: заточенные черенки метел вместо пик, кузнечные молоты, кухонные ножи, тесаки и даже обычные камни. Оказалось, что даже слуги Харренхолла ополчились против него и примкнули к узурпаторам. Харрен чуть не рассмеялся при виде этой жалкой черни, но их становилось всё больше — толпа вваливалась в комнату, прижимая защитников к углу. Харрен зарычал. Он не позволит каким-то грязным слугам, не знающим своего места, стать его концом! Он бросился в гущу толпы. Черный пластинчатый доспех делал его почти неуязвимым для их жалкого оружия; он обагрял меч их жизнями, прорубаясь сквозь незащищенные тела, словно коса сквозь пшеницу. Сыновья и гвардейцы сражались плечом к плечу с ним, и на мгновение показалось, что им почти удалось оттеснить толпу, но на место каждого убитого вставали десятки, если не сотни новых. Один за другим они встретили свою гибель. Позорно было умирать от рук простолюдинов, но смерть не выбирает. Крестьяне проламывали шлемы гвардейцев камнями и всаживали ножи в сочленения доспехов. Его младшего сына, Харрага, они выбросили в окно навстречу смерти; старшего, Харвина, подвесили на его собственных внутренностях; со второго сына, Харлана, сорвали броню и кололи его снова и снова, пока от тела не осталось лишь истерзанное месиво из плоти и крови. Но к нему самому они не проявили такого милосердия. Для Харрена они приберегли самую жестокую и мучительную смерть, какую только могли придумать: ему отрезали детородные органы и яростно раздавили их, а затем ножами, руками, молотами и копьями начали разрывать его на части, кусок за куском. Боль была бесконечной, невыносимой. Окруженный толпой, Харрен кричал, пока крик не оборвался — его горло было вырвано. Когда рыцари Речных земель и наемники, с которыми Харрен так жаждал сразиться, наконец добрались до вершины, они нашли лишь окровавленные туши Хоаров и их стражи в окружении десятков мертвых слуг. А те из челяди, кто остался в живых, смотрели на них с холодными, мрачными и удовлетворенными улыбками, наслаждаясь победой. В окна заглянули первые лучи восходящего солнца.