Divide and Conquer

Глава 5: Коронации и празднества (Е) Шестая луна, 97 год от Р.В. (5 год до З.Э.) Висения Зал Ста Очагов полностью оправдывал свое название. По пятьдесят очагов с каждой стороны зальи располагались в десяти футах друг от друга; во всех пылал огонь в отчаянной попытке согреть это исполинское пространство. Гладкие сланцевые полы вели к величественным мраморным стенам, а окна из цветного и прозрачного стекла в галереях наверху освещали помещение вместе с ревущим пламенем. В этом великом чертоге можно было накормить целую армию, и именно это они и собирались сделать. Тысячи столов были расставлены длинными аккуратными рядами, чтобы усадить десятки тысяч гостей. Обширные кухни, превосходившие размерами залы многих замков, работали вовсю, готовя изысканный пир из запасов, жадно накопленных Харреном. Но прежде чем начнется пиршество, нужно было завершить церемонию. Штурм Харренхолла был кровавым делом, хотя всё могло закончиться куда хуже. К счастью, лорд Браккен и другие речные лорды внутри стен заставили свои силы дезертировать и ударить в спину железнорожденным. Вскоре к ним присоединились ополченцы Речных земель из отрядов сыновей Харрена и лордов Островов, и даже замковая челядь, с которой Хоары долгое время обращались крайне жестоко. Тем не менее в хаосе штурма и неразберихе — кто друг, а кто враг — погибли тысячи речников: перебежчиков, слуг и осаждающих. Также пало около пяти тысяч наемников из их авангарда. Однако конечный результат более чем оправдал цену. К рассвету Харрен и все его сыновья были мертвы, а замок взят в целости и сохранности, точно по плану. Последующие три месяца пролетели быстро. Они закрепили контроль над Харренхоллом, начали ремонт ворот и стен и разослали армии, чтобы искоренить остатки железнорожденных, рассеянных по западным Речным землям. Солеварни, Каменный Септ, Древодол, Ярмарочное Поле и Сигард пали. Везде их встречали как освободителей и спасителей, а плененные железнорожденные проклинали их как демонов перед тем, как быть казненными. Тысячам железнорожденных, однако, удалось сбежать до того, как Речные земли были полностью заблокированы. Они бежали на ладьях домой, на Железные острова, которые после пресечения рода Хоаров погрузились в пучину гражданской войны. Корин Волмарк, Виктон Грейджой и даже некий Утопленный жрец по имени Лодос — вот лишь немногие из претендентов на пустующий трон. К сожалению, на данный момент они не могли завоевать острова, так как не имели западного флота, а Эйгон опасался чрезмерного растягивания сил. В их отсутствие каждый остров, дом и даже капитан метили в короли, но им никогда не суждено было воссесть на Морской Трон. Этот древний легендарный трон, на котором с незапамятных времен восседали почти все короли и верховные короли Железных островов, теперь стал просто трофеем дома Висении. Харрен приказал перевезти его из замка Хоаров на островах в свою новую резиденцию в Речных землях, и теперь он собирал пыль в кладовой. Эйгон отказался садиться на него, питая отвращение к его жуткой форме в виде кракена с щупальцами. Вместо Морского Трона Эйгон выбрал изящное, но простое кресло, вырезанное из эбенового дерева, которое установили на возвышении в дальнем конце зала. Кому-то оно могло показаться слишком скромным для короля, но Висения была в числе тех немногих посвященных, кто знал: истинный трон Эйгона будет выкован лишь через годы. Подготовка уже шла. Сотни мечей были отобраны у побежденных железнорожденных, включая оружие самих Хоаров, и надежно заперты в трофейной комнате рядом с Морским Троном. Их будут регулярно чистить, чтобы не дать заржаветь и сгнить, но не более того. Их время еще не пришло. Когда Железные острова погрязли в междоусобице, а Речные земли оказались полностью под их властью, они отозвали армии обратно в Харренхолл, чтобы те присутствовали на коронации Эйгона и присягнули ему на верность. В общей сложности шестьдесят тысяч человек собрались в Зале Ста Очагов на этот зов. Здесь были лорды, рыцари, латники, наемники, ополченцы из простолюдинов, легионеры и моряки. Их собственный доверенный штат слуг, стюардов, Драконьей Гвардии и Хранителей Драконов был переброшен с Драконьего Камня, чтобы обеспечить безопасность замка и взять под контроль измученных слуг и рабов Хоаров, которых до этого сытно кормили, пока те не пошли на поправку. Тем, кто хотел уйти, позволили вернуться домой, но многие предпочли остаться, чтобы служить и работать над завершением строительства замка и запланированными реновациями. Они стали фанатично преданы Висении и её брату с сестрой за спасение от Хоаров, за правосудие и месть. Все стояли, затаив дыхание; в лицах смешивались благоговение, нервозность и страх перед величественным зрелищем. Висения стояла перед эбеновым креслом, а Рейнис — слева от неё. Лорд-командующий Геймон Гриветион и несколько эскадронов Драконьей Гвардии окружили помост защитным кольцом. По своей привычке Висения сканировала окружение, подмечая любую потенциальную угрозу безопасности своей семьи. Её взгляд скользнул по толпе и задержался на галереях, встроенных в стены по обе стороны зала. Ряды Драконьей Гвардии, вооруженные луками и копьями, застыли на этих длинных балконах, но вскоре внимание Висении привлекли входы на лестницы, ведущие наверх, расположенные у подножия стен прямо рядом с толпой. Она сузила глаза. У тех лестниц тоже стояла стража, это правда, но сама мысль о потенциальной угрозе ей не нравилась. Она не впервые замечала этот изъян, но в такой день, когда зал был забит до отказа, а церемония вот-вот должна была начаться, опасность казалась очевидной как никогда. Наемные убийцы могли проскользнуть мимо стражи или перерезать ее, пробраться на галереи и выстрелить в любого в толпе, включая саму Висению или тех, кого она любила, — и это было для нее неприемлемо. Она сделала себе пометку: приказать замуровать эти лестницы, чтобы на галереи можно было попасть только с соответствующего этажа главной башни позади зала. Но сегодня ей оставалось лишь неохотно полагаться на бдительность Драконьей Гвардии, которая еще никогда их не подводила. Взревел огромный рог, и Висения переключила внимание с лестниц на церемонию. Громадные чардревесные двери в другом конце зала распахнулись внутрь, и в них показалась исполинская голова Короля Драконов. На его шее замерла величественная и внушительная фигура в черных латах с чешуйчатым узором, с мечом на бедре и улыбкой на красивом лице. Черный Ужас взревел, и одна лишь мощь его присутствия повергла толпу в трепет. Затем он просунул шею в зал настолько, насколько мог, и опустил ее, позволяя всаднику спуститься — его огромное тело и крылья, рядом с которыми меркли даже великие врата, не могли пройти внутрь. Воцарилась благоговейная, ошеломленная тишина. Всадник Балериона гремел доспехами, шагая по расчищенному проходу посреди зала; его тяжелые шаги отдавались грозным гулом на сланцевом полу. Когда он наконец подошел к трону, Эйгон преклонил колени на помосте перед сестрой. Висения подняла корону с шелковой подушки, украшенной перьями. Дымчатые темные разводы на металле были отчетливо видны, когда она подняла ее перед глазами. Обруч из валирийской стали с четырнадцатью крупными рубинами квадратной огранки: корона, достойная лорда-дракона, короля, будущего императора. Эйгон поднял взгляд, улыбнулся и подмигнул ей, прежде чем снова склонить голову. Висения не смогла сдержать ответной улыбки, возлагая корону ему на голову. Она сидела идеально — именно так, как и задумывалось. Когда Эйгон поднялся с короной на челе, Рейнис провозгласила его перед собравшимися массами: — Славься Его Милость, Эйгон из дома Таргариенов, первый этого имени, Король Рек и Холмов, Лорд Летнего Замка и Драконьего Камня, Защитник Державы и Щит своего народа! Эти титулы не были окончательными из тех, что Эйгон намеревался принять, но в тот миг их значение было велико. Рев Балериона эхом разнесся по великому чертогу. Лорды и рыцари приветствовали своего короля, но громче всех кричали простолюдины: рабы, слуги и ополченцы, которых они освободили от ига Хоаров. — Благодарю вас, мои друзья и слуги, лорды и леди, народ Речных земель и залива Черноводной, островов Драконий Камень, Дрифтмарк и Клешня, храбрые воины Эссоса, пришедшие к нам на помощь в трудный час, знатные и простородные, — заговорил Эйгон, когда крики и аплодисменты наконец стихли. — Сегодня знаменательный день! Ибо в этот день мы празднуем окончательный крах черной линии дома Хоаров! Их тирании и террору пришел конец. Их дням надругательств над дочерями Речных земель пришел конец! Их дням порабощения сынов Трезубца и Черноводной пришел конец! С железнорожденными покончено! Даже сейчас они грызутся между собой и убивают друг друга за право называться королем своего никчемного народа — и это станет их погибелью. И если каким-то чудом они оправятся и попытаются ударить снова, их встретит сталь Речных земель и залива Черноводной! Они встретят драконье пламя! И так будет с каждым, кто посмеет разорять наш народ и красть наши земли! Слишком долго Речные земли были игрушкой в руках чужеземных сил и королей, которые стремились забрать их богатства, не давая ничего взамен. Этому пришел конец. Теперь мы стоим единым фронтом, с храбрыми солдатами и грозными драконами, которые уничтожат любого, кто посмеет на нас посягнуть. Пусть все короли и лорды Вестероса знают: Эйгон Дракон — Король Рек и Холмов, и они под моей защитой. От рек Трезубец и Черноводная до западных холмов и подножия Лунных гор — пусть армии наших врагов знают: земли нашего народа никогда больше не попадут в руки неприятеля! Зал взорвался восторженными криками. И знатные, и простые люди верили словам Эйгона, ибо они воочию видели его мощь. Никто из тех, кто нашел приют под крылом дракона, не будет предан — таков был их обет. — Эйгон! Эйгон! Эйгон! — скандировала толпа, затихая лишь тогда, когда он продолжал речь. — Замок, в котором мы стоим, когда-то был символом вашего угнетения. Место жестокости и злобы, названное в честь тщеславного тирана, чье сердце было чернее ночи. Больше так не будет. Теперь это будет место света, красоты и музыки. Он станет символом справедливости и славы, оплотом силы против наших врагов, последним убежищем для нашего народа, которое никогда не падет. Вместе мы создадим славное будущее для наших детей и внуков, будущее единства и такого процветания, что оно будет подобно легендарному лету, которое никогда не кончается. И начнется всё здесь — в Летнем Замке! Ответом ему был оглушительный рев. Толпа начала скандировать: — Лето! Лето! Лето! — Мы принесем бесконечное лето нашим друзьям и близким, и «Пламя и Кровь» — нашим врагам. И мы сделаем это вместе, — произнес Эйгон, обнажил Черное Пламя и вскинул меч высоко вверх, выкрикнув: — Слава Речным землям! Все в зале были настолько очарованы речью Эйгона и тем видением будущего, о котором он говорил, что каждый — от лорда до последнего наемника с востока, и даже Висения с Рейнис, знавшие текст заранее — вскинули правые кулаки и подхватили: — Слава Речным землям! После этого Эйгон еще трижды поднимал меч, каждый раз выкрикивая новый призыв. Сначала он повторил «Слава Речным землям», затем «Пламя и Кровь», а в конце — «Славься Таргариен!». И каждый раз толпа послушно и яростно повторяла его слова, без капли сомнения или колебания. Когда крики наконец стихли (ибо они продолжались бесконечным хором еще долго после того, как Эйгон замолчал) и стало ясно, что речь окончена, Рейнис развернула свой свиток и провозгласила: — Лорды мои! Когда я назову ваше имя, прошу вас выйти к трону, дабы вы могли присягнуть Королю в верности и получить заслуженную награду за вашу преданную службу! Однако Рейнис пришлось остановиться, не успев назвать первого в списке: Эйгон, восседавший на троне, поднял руку. — Погоди, любовь моя. Прежде мы должны сделать еще кое-что. Рейнис и Висения в замешательстве повернулись к нему. Эйгон жестом подозвал гвардейцев, которые вынесли еще две шелковые подушки. На них покоились два идентичных венца, которых Висения прежде никогда не видела: тонкие обручи из черного металла, украшенные изящными, небольшими, но прекрасными овальными рубинами. Двое гвардейцев с коронами встали по бокам от Эйгона, который поднялся с трона и обратился к сестрам: — Висения и Рейнис Таргариен, выйдите вперед и преклоните колени, — торжественно призвал он. Они обменялись взглядами и подошли к нему. Висения, честно говоря, была более чем удивлена, и она не сомневалась, что Рейнис чувствует то же самое. Королев редко венчали на царство подобным образом, и этому акту никогда не придавалось столь великое значение и торжественность. Это не входило в планы коронации, и ни Рейнис, ни она сама не были настолько самонадеянны, чтобы просить об этом. Но если муж желал так почтить их перед лицом всего своего нового королевства, разве могли они возражать? Они опустились на колени бок о бок: Висения слева, Рейнис справа. Когда Эйгон поднял первую корону, Висения заметила, что обруч был выкован из валирийской стали — так же, как и его собственный, — а рубины в нем, хоть и уступали размером, сияли ярче, чем на короне короля. Эйгон осторожно возложил венец ей на голову, поправив его так, чтобы он не запутался в волосах, а затем проделал то же самое с Рейнис. Когда обе были коронованы, Эйгон заговорил: — Вы обе — мои старейшие и вернейшие друзья и соратники, мои сестры и жены, матери моих детей и наследников, любови всей моей жизни. Вы были рядом со мной столько, сколько я себя помню: мои партнеры во власти, моя левая и правая руки. Восстаньте же ныне как венчанные королевы, мои наместницы во всех делах государства. Когда вы говорите — вы говорите моим именем и моим голосом. Ваша власть не может быть оспорена никем; ваши приказы выше воли любого советника, генерала или лорда, а слово ваше уступает лишь моему собственному. Прошу вас, восстаньте, королева Висения и королева Рейнис, и займите свое законное место подле меня! — провозгласил Эйгон, и они повиновались. Они поднялись. Рейнис не удержалась и, лукаво ухмыльнувшись, быстро поцеловала Эйгона, прежде чем они обе развернулись: Висения встала по правую руку от брата, Рейнис — по левую. Так было всегда, и так будет впредь. Толпа зааплодировала — иного и не оставалось, видя, как король чествует и венчает своих королев. И только когда этот момент прошел, они наконец вернулись к делам лордов. Послание Эйгона было предельно ясным для всех: его королевы священны, непогрешимы и стоят в королевстве выше всех, кроме него самого. Снова достав свиток, Рейнис вызвала их брата, Ориса Баратеона. Он вышел к трону в сюрко своего дома: трехглавый черный дракон с красными крыльями, изрыгающий красное пламя на желтом поле с черными полосами по бокам. — Орис Баратеон, один из моих старейших и преданнейших друзей и советников. Однажды я уже признал тебя своей кровью, своим младшим братом, и делаю это снова! Пусть вовеки будет известно, что дом Баратеонов — родня королевскому дому, и к нему должно относиться с соответствующим почетом и уважением. Любимый брат мой, я нарекаю тебя Хранителем Сигарда. Ты будешь владеть этим замком, всеми прилегающими землями и доходами как своим фьедом, и на тебя возлагается власть и ответственность над всеми землями Мыса Орлов и Зеленого Зубца Трезубца. Эти титулы и почести будут носить твои сыновья, внуки и все твои потомки до скончания времен или до тех пор, пока они не окажутся неверными и неблагодарными за сей дар. Кроме того, я назначаю тебя в Королевский совет моим Великим Канцлером, Главой Совета, первым среди моих советников. Принимаешь ли ты это? — спросил Эйгон. — Принимаю, Ваша Милость, — последовал искренний ответ Ориса. — Тогда преклони колени и возобнови свои клятвы верности мне и моим близким. Орис опустился на колено и обнажил меч, держа его в руках. — На сем я клянусь в верности и службе моему королю, Эйгону из дома Таргариенов, Королю Рек и Холмов. Ему, его дому и всем его наследникам я клянусь быть верным и преданным, чтить их королевские законы и волю, считать их друзей своими друзьями, а врагов — врагами; нести службу в войну и давать советы в мирное время, и отдавать справедливую и почетную дань в соответствии с вверенным мне положением. Так клянусь я, Орис из дома Баратеонов, сын Эйриона Таргариена, брат моего короля Эйгона Таргариена, перед взором всех богов и людей. Пусть они хранят эту клятву, а если я нарушу её — обрекут меня на вечное проклятие и позор. — И я слышу это, Эйгон из дома Таргариенов, Король Рек и Холмов, и я не забуду этого, и не премину вознаградить содеянное: верность — любовью, доблесть — честью, а клятвопреступление — местью. Орис вложил меч в ножны, и Рейнис вызвала лордов Фреев, а также остальных лордов и рыцарей из земель, вверенных его надзору. Лорд Фрей и прочие преклонили колени и присягнули на верность: сначала Эйгону как своему королю, вновь получив из его рук свои титулы и земли, а затем Орису как Хранителю Сигарда, их непосредственному сюзерену. Иерархия и структура, которую они создали в своем королевстве, выглядела так: как Король Рек и Холмов, Корона и человек, ее носящий — Эйгон — был истинным и полноправным владельцем всей земли в государстве. Эта земля, в свою очередь, передавалась в вассальное владение пяти классам. Первыми и величайшими среди них были Хранители, коих в Речных землях насчитывалось всего пятеро; они несли огромную ответственность и правили обширными регионами как доверенные лица Эйгона. Ниже Хранителей стояли Защитники , а затем Смотрители — мелкие лорды как в регионах Хранителей, так и в Коронной провинции непосредственно вокруг Летнего Замка. Они имели схожие обязанности, но надзирали за меньшими территориями, обладали меньшей властью и могли подчиняться либо Хранителям, либо Короне напрямую. Хотя их титулы звучали как «Хранители», «Защитники» и «Смотрители», все представители этих трех классов считались лордами и именовались соответствующим образом, как того требовала традиция Вестероса с незапамятных времен. Лорд Баратеон, лорд Веларион, Талли, Браккен и так далее. Ниже Смотрителей стояли Магистры (Masters) — титул, который они позаимствовали из старого именования Веларионов как правителей Дрифтмарка или титулов глав домов Гловер и Таллхарт на Севере. Короче говоря, это было звание в дворянской и феодальной иерархии, равное титулу ленного рыцаря; фактически, все ленные рыцари подпадали под эту категорию. Термин «Магистр» был создан как единообразный способ обращения к представителям этого ранга, независимо от того, были они посвящены в рыцари или нет. Если они наследовали эти земли, не будучи рыцарями, к ним обращались просто «Магистр такого-то замка» (или «Магистра», если это была женщина). К тем, кто был посвящен в рыцари, обращались «Сир имярек, Магистр такого-то замка», а к их женам — «Дама имярек, Магистра такого-то замка». Эта конвенция применялась даже к тем рыцарям, у которых вообще не было земель, хотя в таком случае титулы Магистра или Магистры опускались. Ниже Магистров стояли купцы, йомены и домашние рыцари, которые владели собственностью или землей в той или иной форме, но не имели права управлять ею как феодальным фьедом. Каждый подданный в королевстве приносил прямую присягу Короне, которая имела приоритет над верностью непосредственному феодалу, если тот окажется изменником. Однако из соображений практичности лично присягать Короне были обязаны только Защитники, стоявшие ниже Хранителей. Если только не выпадала возможность во время грандиозной церемонии, подобной этой, Смотрители и Магистры, стоявшие еще ниже, приносили присягу представителю Короны. После того как Орис и его вассалы присягнули и получили земли и титулы согласно новой иерархии, Рейнис вызвала их дядю, лорда Деймона Велариона, и всех его сыновей. Они вновь повторили клятвы, данные после падения Синего Дола, и Эйгон подтвердил их владения и титулы: Хранитель Синего Дола, Защитник Дрифтмарка и Лорд Приливов. Более того, как только Эйгон принял присягу как верховный собственник от таких домов, как Холларды, Риккеры, Баквеллы, Хейфорды, Росби и Стокворты, им было велено присягнуть их дяде как Хранителю и занять свои места под его началом в качестве Защитников, Смотрителей и Магистров. Процесс продолжался. Их названый дядя, лорд Криспиан Селтигар, возобновил клятвы и был утвержден в качестве Хранителя Клешней и Лорда Клешни. Его земли были расширены и теперь включали Грачиный Приют; лорд Стонтон и другие лорды Клешни заново присягнули как Короне, так и дому Селтигаров, получив соответствующие низшие титулы в иерархии. Старый наставник её и Эйгона, Квентон Кохерис, и его сыновья принесли присягу, и их дом стал Хранителями Древодола, в то время как Джосуа Скейлс был назначен Хранителем Каменного Септа. Все соответствующие вассалы быстро принесли требуемые клятвы и Короне, и Хранителю, получив свои надлежащие титулы. Многие речные лорды, такие как Фреи, Пайперы, Росби и Талли, были разочарованы тем, что дом Таргариенов не станет их непосредственным сюзереном, но в итоге они смирились, успокоенные тем, что даже в статусе Защитников они присягают напрямую Короне и могут взывать к ней для арбитража, если их Хранители окажутся несправедливы. Это было частью плана по удержанию Хранителей в узде: гарантировать, что Защитники и прочие вассалы верны не только им, но и Короне, и остаются преданны своим сюзеренам лишь до тех пор, пока те подчиняются Королю. Кроме того, земли и границы каждого «Удела» (Ward) были четко определены и незыблемы, как и границы Коронной провинции, непосредственно окружающей Летний Замок — территорию, где сама Корона выступала в роли местного Хранителя, так сказать. Соответствующие Защитники, Смотрители и Магистры на этой территории, такие как Вансы из Атранты, Хогги из Свиного Рога, Лотстоны, Уэнты, Воуды и другие, — все принесли присягу. Устье Черноводной, замки Летний Замок и Дарри, города Солеварни, Харровей и Девичий Пруд со всеми прилегающими землями и доходами были взяты в личный домен дома Таргариенов в дополнение к их родовому гнезду на Драконьем Камне. В тот день также в огромном количестве составлялись и даровались городские хартии. Дворянские городские хартии (Noble City Charters) были выданы каждому из Хранителей для городов в их доменах: в частности, для Сигарда (Баратеон), Ярмарочного Поля (Кохерис), Каменного Септа (Скейлс), Синего Дола (Веларион) и Крабьего города на острове Клешня (Селтигар), в дополнение к множеству малых городских хартий, таких как Халл на Дрифтмарке (Веларион). Эти дворянские хартии для городов и поселков раскрывали полный экономический потенциал местных поселений, гарантируя процветание им и Речным землям в целом, что увеличивало налоги, идущие в казну. Традиционно, однако, прежние короли Рек видели в этом угрозу своей власти, и не без оснований. Чтобы возросшее богатство фьедов не усилило местных лордов до опасного уровня, данные им хартии также наделяли ремесленников, гильдии и буржуа в этих городах правом формировать влиятельные советы для представления своих интересов и граждан. Эти советы имели право обращаться напрямую к Короне, если лорд притеснял их, и полномочия финансировать и создавать городскую стражу, которая лишь номинально подчинялась местным лордам и их феодальным дружинам, будучи в первую очередь подотчетной советам и Короне. Все эти условия были скрыты в хартиях, которые лорды с радостью приняли; и даже если кто-то из них позже обнаружит и по-настоящему поймет их суть, Висения сомневалась, что кто-то посмеет отказаться — тем более что все остальные права и привилегии, даруемые хартиями, вступали в силу только после создания вышеупомянутых советов. Коронные городские и поселковые хартии (Crown City and Town Charters) аналогичным образом учреждали местные советы из ремесленников, гильдий и буржуа, но те были жестко подчинены назначаемым королем мэрам и наделялись властью лишь для целей делегирования полномочий. Советы в коронных городах также не имели права финансировать и содержать автономную городскую стражу, так как это право резервировалось исключительно за Короной. Коронные хартии уже были дарованы Дерлину на Драконьем Камне, Девичьему Пруду, Харровею, Солеварням, Саммертону у западных стен Летнего Замка и недавно основанному Драконьему Порту, который пока существовал лишь в виде рыбацких деревушек в устье Черноводной. Помимо хартий, в конце концов были честно и надлежащим образом разделены и трофеи. Одна десятая часть сокровищ Харренхолла и добычи, взятой у побежденных железнорожденных, пошла на щедрые выплаты наемникам и личным силам Таргариенов. Еще четыре десятых были возвращены Речным землям: значительная часть была передана непосредственно речным лордам, включая Хранителей и Защитников, а также слугам и рабам, работавшим в Харренхолле. Оставшуюся половину сокровищ Харрена они оставили для собственной казны. И хотя это была лишь половина, сумма была немалой и стала заметным дополнением к их собственному золотому запасу, и без того внушительному благодаря наследству одной из Сорока семей и проектам Эйгона по вымогательству у Вольных Городов. Эйгон также официально провозгласил переименование Божьего Ока в Драконье Око, чтобы закрепить притязания своего дома на этот регион. В частных беседах Висения с братом и сестрой считали новое название куда более подходящим, учитывая, что все чардрева в Речных землях были вырублены Харреном — и скатертью дорожка, как думала об этом Висения. Благодаря предзнаниям Эйгона она знала, что эти деревья действительно могли видеть всё, что они делают, и её бросало в дрожь при мысли о том, кто именно смотрит с той стороны. Она была благодарна за то, что Харрен срубил сердце-древо в богороще Летнего Замка; было бы затруднительно придумывать повод, чтобы избавиться от этого жуткого всевидящего порождения. Кроме того, остров Хоара внутри озера, когда-то известный как Остров Ликов, Эйгон переименовал в Остров Королев в честь неё и Рейнис, предоставив им самим решать его судьбу. Висения обменялась взглядом с Рейнис, когда Эйгон объявил об этом, и вздохнула, заметив на лице сестры восторженную и нетерпеливую ухмылку. Ей придется уравновешивать причудливую и артистичную натуру сестры, чтобы найти компромисс и извлечь хоть какую-то пользу из чрезвычайно выгодного стратегического положения острова. Честно говоря, остров был довольно велик; возможно, им удастся разделить его пополам, и тогда обе получат именно то, что хотят. Когда эта часть завершилась, Висения взяла на себя роль глашатая для следующего этапа церемонии, давая Рейнис возможность дать отдых голосу. Сама же она приняла надзор над делом, имевшим для неё первостепенное значение — армией. Драконья Гвардия возобновила свои клятвы верности, а Королевский флот, Королевская армия и её подразделения — Провинциальная гвардия и Королевский легион — были официально учреждены как институты (хотя со временем их верным определением станет «Имперские», а не «Королевские»). Королевский флот был сформирован из флота Драконьего Камня и тех вольных моряков, кто решил официально поступить на службу. Впрочем, это были лишь первые шаги: их флот насчитывал всего пятьдесят кораблей, что меркло на фоне флотов Веларионов или Селтигаров. Тем временем костяк Провинциальной гвардии составили рядовые бойцы гарнизона Драконьего Камня. В будущем эти люди и многие другие, кто вскоре будет завербован, возьмут на себя ответственность за охрану коронных замков и городов, а также за патрулирование их окрестностей. Они также будут служить местной стражей, обеспечивая безопасность граждан на улицах, а финансироваться частично за счет дополнительных налогов, взимаемых с местных советов этих поселений. Как глашатай, Висения вызвала по очереди Провинциальную гвардию, капитанов и моряков Королевского флота, присутствовавших здесь, чтобы они принесли клятвы как солдаты Короны. Затем она призвала членов недавно созданного Королевского легиона — армии, с которой они покорят Вестерос. Предсказания Эйгона сбылись: то ли из-за щедрой платы, то ли потому, что они успели оценить Вестерос или поверить в его видение будущего, весь Забытый легион решил остаться и официально присягнуть их дому в качестве ядра новых легионов. Даже легат Яво и другие строптивые командиры не стали исключением. Таким образом, за месяцы, прошедшие после штурма Харренхолла, были созданы два легиона: Первый легион под командованием легата Яво и Второй легион под началом недавно повышенного легата Туллиоса, бывшего младшего легата Забытого легиона. Королевский легион в целом считался законным продолжением и переименованием Двенадцатого Валирийского легиона — и, по сути, всех древних легионов Валирии, создавая преемственность и традицию, уходящую корнями в тысячелетия. В рядах каждого из новых легионов находилась половина старого Забытого легиона и легиона Драконьего Камня соответственно — всего 2000 и 500 человек из первоначальных подразделений. В дополнение к этим 2500 воинам численность каждого легиона была увеличена за счет примерно 3000 наемников из других Вольных отрядов, которые также предпочли стать солдатами, верными короне Таргариенов. Сюда же вошли все домашние рыцари (кроме Драконьей Гвардии) и новобранцы из числа простолюдинов, межевых рыцарей Речных земель и иммигрантов из Эссоса, начавших записываться на службу после падения Харренхолла. В совокупности оба легиона насчитывали около 5000 человек каждый, хотя всё еще не достигали запланированной численности в 6000. Это было на тысячу человек больше, чем в древних валирийских легионах, из-за планируемых структурных и доктринальных изменений — таких как включение рыцарской культуры Вестероса для создания тяжелой кавалерии и планы сделать легионы более мобильными, чтобы они могли поспевать за драконами. Потребуются годы работы, чтобы превратить нынешних легионеров и новобранцев в сплоченную силу, особенно учитывая их разное происхождение и новые тактики, которые для них готовили. Но Эйгон и Висения были уверены, что оба подразделения будут полностью обучены и готовы к началу следующей кампании примерно через шесть лет. — Королевские легионеры! Шаг вперед! — скомандовала Висения, и 10 000 воинов медленно вышли и построились посреди зала. Разница в дисциплине и скорости наглядно демонстрировала разный уровень подготовки — то, что могло исправить только время. — Посвятите свои сердца! — приказала она, и легионеры отдали салют: правый кулак к левой груди, левый кулак — за спину к пояснице справа. Этому жесту обучали всех членов Легиона, рыцарей и моряков с момента формирования каждого рода войск. — Принесите клятву легионеров! — велела она, и они повиновались. Несмотря на разную выправку, эту клятву за последние недели вызубрили все. — Своей честью клянусь в вечной верности Королю Рек и Холмов, Эйгону из дома Таргариенов, первому этого имени, и в непоколебимом повиновении офицерам его великой державы. Пусть те, кто выше, судят меня, а те, кто ниже, заберут меня, если я не исполню свой долг. Да здравствует Король! Да здравствуют Речные земли! Пока легионеры произносили слова клятвы, Висения видела смешанные чувства на лицах знати: многие из них явно были встревожены идеей централизованной королевской армии. «Ничего, — сухо подумала Висения, — привыкнут». Сами феодальные лорды и их свиты — рыцари, латники и стража — были классифицированы как Вспомогательные силы (Auxiliaries). К сожалению, учитывая, насколько хрупкой и новой была их власть и как сильно они будут нуждаться в мечах вассалов по мере продвижения Завоевания, они пока не могли урезать права знати на частные армии. Тем не менее, Эйгон уже провозгласил «Королевский мир» и запретил частные войны под страхом драконьего пламени. Возможно, однажды, спустя десятилетия, когда Завоевание завершится, можно будет ввести «щитовые деньги», чтобы укреплять армию и флот Короны за счет ослабления сил знати. Возможно, через век или два им и вовсе не придется позволять лордам иметь собственные войска, но они жили в другое время и должны были принимать это и понимать. Таргариены из того, другого мира, совершили ошибку, изменив в Вестеросе слишком мало. Но и они не могли зайти так далеко в своем стремлении отличаться от них, чтобы изменить слишком многое слишком быстро, надорваться и опередить собственные возможности. Подобная поспешность привела бы к краху так же неизбежно, как самодовольство и леность их двойников. Когда церемония подошла к концу, Эйгон велел исполнить недавно созданный гимн их королевства и сам повел толпу в пении. Затрубили трубы, зазвучали лютни и другие инструменты, выводя вступление. Истина и надежда в нашей Отчизне! И смерть любому врагу! Не ведают отдыха наши полки, Верность — наш вечный обет! Верные древним заветам отцов, Восстаньте, герои страны! Прошлое наше на подвиг зовёт, Славься, Таргариен, ввек! Бессмертный маяк освещает наш путь, Шагни же навстречу судьбе! Мечи вознесите свои к облакам! Славься, Таргариен, ввек! Король наш велик, он над миром стоит, Сразятся враги с ним зазря! Справедливость и правда сияют во тьме, Славься, его чистый свет! Трон его крепче прибрежных скал, Как горы и бездна морская. Бессмертен и чист его доблестный род, Славься, Таргариен, ввек! Пусть мудрость его направляет наш путь, Идите навстречу судьбе! Мечи вознесите свои к облакам! Славься, Таргариен, ввек! ___________________________________ Эйгон Он восседал во главе стола на своем временном троне — чудесном кресле из эбенового дерева, которое он определенно оставит себе как обеденный стул или кресло для совета еще долго после того, как оно выйдет из своей тронной роли. На столе дымился изысканный и обильный пир — плоды его победы над Хоарами. Харрен, может, и был жестоким сукиным сыном, но в еде он знал толк, этого Эйгон не мог не признать. И теперь всё, чем Харрен владел и что заграбастал себе, Эйгон отобрал у него — точно так же, как сам Харрен отбирал у других всю свою жизнь. Порой мир бывает ироничен. Еда Харрена, его королевство, его замок — всё это теперь принадлежало Эйгону, и он волен был лепить из этого всё, что пожелает. Его взгляд скользнул по столу, задерживаясь на близких друзьях и соратниках: Орисе, Эйтане, Квентоне, Джосуа, дяде Деймоне и их названом дяде, лорде Криспиане. В конце концов глаза его остановились на Висении и Рейнис, сидевших справа и слева от него. Обеим помогали служанки, пока они возились со своими тремя детьми, совершенно не заботясь о том, что за ними наблюдают тысячи глаз. Эйгон поначалу сомневался, стоит ли выставлять частные и интимные моменты их семейной жизни на всеобщее обозрение, но жены не согласились. Висения сурово отвергла мысль о том, что ей должно быть стыдно или неловко делать то, что делают все матери, пусть даже под взором толпы. Рейнис же и вовсе заявила: «Пусть держава видит, что драконы умеют созидать и растить жизнь так же успешно, как и уничтожать её». Он отхлебнул вина, чтобы скрыть свой пристальный взгляд, но это не помогло. Висения, заметив его внимание, улыбнулась. — Хочешь подержать его? — спросила она, имея в виду их младшего сына Эйгора, который мирно посапывал у неё на плече. Тарелки и кубки перед Висенией были пусты и аккуратно составлены, приборы лежали сверху. Его жена была педантична во всём, даже в трапезе, и с тех пор, как закончила есть, она не выпускала Эйгора из рук. — Не сейчас. Не хочу тревожить его сон, — мягко ответил Эйгон, мимолетно коснувшись щеки сына. Они с Висенией назвали своего второго сына Эйгором по ряду причин. Во-первых, им просто нравилось это имя. Во-вторых, они оба питали глубокое уважение к человеку, носившему его в том, другом мире. Эйгор Жгучий Клинок был личностью противоречивой, сотканной из пороков и добродетелей в равной мере, но одна черта оставалась в нем неизменной: его непоколебимая верность и преданность старшему брату Деймону Блэкфайру. Он дошел до того, что создал лучшую армию в мире и десятилетиями сражался за то, чтобы посадить на трон сыновей и внуков Деймона еще долго после того, как сам Претендент погиб. Было и еще кое-что, о чем они не говорили вслух, но о чем оба думали: это имя, хоть и было созвучно, всё же достаточно отличалось от «Мейгор», чтобы они могли его принять. О сыне из другой реальности им не хотелось вспоминать часто, но Эйгон знал: ни он, ни Висения не станут роптать, если их мальчик вырастет таким же сильным и статным, как его альтернативный брат с похожим именем. Порой было приятно это представлять. Их сын Эйгор, наделенный всей первозданной физической мощью, талантом и абсолютной компетентностью Мейгора и Жгучего Клинка, но лишенный их пороков. Если Эйгор будет хотя бы вполовину так же верен Эйриону, как Клинок был верен Блэкфайру, и хотя бы на треть так же силен, как Мейгор, — будущее их сыновей будет поистине блестящим, пока они стоят плечом к плечу. Но такие мечты были преждевременны — Эйгор еще не встретил свой первый именитый день. Было очень больно, когда дети не узнали их, когда они забирали его, Эйриона и Валейну с Драконьего Камня после того, как Речные земли были усмирены. Но как только они снова завоевали доверие сына и, возможно, всколыхнули в нем воспоминания (насколько вообще могут помнить дети в таком возрасте), он стал льнуть к ним еще сильнее, чем прежде. Его старшие брат и сестра, которые помнили и скучали по родителям, вели себя точно так же. Признавали они это или нет, но Висения и Рейнис чувствовали то же самое. Тот факт, что они предпочли заниматься детьми, у которых и так были няньки, вместо того чтобы беседовать с самыми доверенными друзьями и вассалами на праздничном пиру, говорил о многом. В глубине души Эйгон разделял их чувства, но пока его жены отдыхали от обязанностей в этот вечер, ему приходилось тянуть роль радушного хозяина почти в одиночку. Это заставляло его порой задумываться: как они справятся с более долгими кампаниями и разлуками в будущем? Им повезло, что на полное покорение Речных земель ушло меньше полугода, но он понимал, что фортуна не будет столь благосклонна, когда придет время завоевывать другие королевства. Да, дети к тому времени станут старше и самостоятельнее, но они всё равно будут малы. Сколько бы им ни исполнилось лет, какой бы рост они ни набрали, какая-то часть его сердца всегда будет видеть в них своих маленьких мальчиков и девочку, и он чувствовал, что Висения с Рейнис с ним согласятся. Не говоря уже о высокой вероятности того, что у них появятся дети младше Эйриона, Эйгора и Валейны — и тогда они снова окажутся в исходной точке. Походы могли — и, скорее всего, будут — уводить их из дома на месяцы, а то и на годы. И каждый приезд домой, чтобы увидеть детей и отдохнуть, будет нести в себе риск: их отсутствие может излишне затянуть войну и стоить жизней тысячам людей, которых можно было бы спасти. Но в то же время, чем дольше они будут вдали от дома, тем сильнее их сердца будут изнывать от разлуки с любимыми, тем больше моментов из жизни детей они пропустят. И тем выше риск, что те вырастут, усвоив неверные уроки без их руководства и воспитания, а затем пустят по ветру всё то наследство, ради которого они так трудились. Именно над этой дилеммой Эйгон и размышлял. Он всегда знал о ней, конечно, но по-настоящему осознал всю серьезность ситуации лишь тогда, когда вернулся на Драконий Камень после всех этих месяцев войны, а его дети за это время так выросли и с трудом его вспомнили. На несколько коротких мгновений это заставило его колебаться и задаться вопросом: правильный ли путь, долгий и мучительный, он выбрал для себя? Но затем он подавил эти сомнения. Он слишком хорошо знал, к чему приведет подобный образ мыслей, и наотрез отказывался оставлять своим детям в наследство мятежный и лишь наполовину покоренный континент. Опасный мир, где угроза подстерегает за каждым углом, мир, в котором его дети, их дети и все их потомки будут вечно находиться под ударом. Нет, он должен придерживаться курса. Он поклялся себе в этом давным-давно. Делать всё как следует или не делать вовсе — такой выбор он перед собой поставил. И Эйгон выбрал величие, он выбрал трудный путь и запретил себе сожалеть об этом выборе. Кто-то за столом отпустил шутку, заставившую большинство присутствующих рассмеяться; даже Висения и Рейнис улыбнулись. Эйгон присоединился к общему веселью, совершенно не заботясь о том, что прослушал саму шутку, погруженный в свои мысли. Единственное, что имело для него значение, — это то, что люди, которых он любил, нашли в этом моменте радость и смех. Он позволил тревогам рассеяться, с головой погрузившись в беседу: шутил, смеялся и пил вместе с друзьями и семьей. В конце концов, это было празднество! Здесь не было места мрачным предчувствиям. Не сегодня. Сегодня они праздновали великую и стремительную победу над Хоарами, упиваясь взаимной славой и могуществом, которые она им принесла. В какой-то момент разговор перешел на тему, наполнявшую Эйгона особой гордостью. — Должен сказать, брат, ты нас всех удивил, когда короновал Висению и Рейнис после своей речи, — с улыбкой заметил Орис. — Хорошо. Значит, мой план сработал. Висения и Рейнис дороги мне превыше всего на свете, за исключением, пожалуй, наших детей. Королевы, столь способные и прекрасные, заслуживают каждой крупицы почета, что я им воздаю, — гордо ответил Эйгон. Его сестры едва заметно покраснели; на бледных щеках проступил легкий румянец. Они начали невольно поправлять осанку, когда внимание присутствующих переключилось на идентичные короны на их головах. Обручи из валирийской стали — такие же, как его собственный, но тоньше, темнее и созданные так, чтобы изящно сидеть на женской голове. Изящные и грациозные, как назвали бы их иные, и выполненные из лучших материалов. Валирийская сталь для всех трех корон была переплавлена и выкована заново из колец, браслетов и других украшений, входивших в их коллекцию на Драконьем Камне или взятых из трофеев Харренхолла и дани Вольных Городов. Огненные рубины в венцах Висении и Рейнис были высочайшего качества — фамильные реликвии их дома, добытые в недрах каждой из Четырнадцати Огней Древней Валирии. Они словно светились сами по себе, отражая красно-золотой свет очагов, будто поймали пламя и заточили его внутри. Рубины в короне самого Эйгона были того же достоинства, но цвет их был глубже и темнее, ближе к крови, чем к огню; в результате они сияли чуть менее ярко, но в этих темных блестящих камнях, вторящих алому дракону на знаменах его дома, была своя притягательность. — Хорошо сказано, Ваша Милость, — вставил их названый дядя, лорд Криспиан. — Ваши Милости Королевы не имеют себе равных среди всех женщин в своей мудрости, милосердии и красоте, — польстил он. — Вы слишком добры, милорд, — поблагодарила Рейнис Хранителя Клешней, и тот смиренно склонил голову. — Короны — работа мастера Мотта, верно? — спросил его дядя Деймон. — Именно так, — ответил Эйгон. Таро Мотт был его недавно назначенным королевским оружейником; именно он создал все три короны, но на службе у Эйгона состоял уже почти четыре года. Он был одним из многих эссосских мастеров и ремесленников, которых Эйгон различными способами переманил на Драконий Камень еще до вторжения в Речные земли. В случае с Моттом, Квохор прислал его Эйгону как часть откупа, чтобы тот не вмешивался в дела Века Крови, и Эйгон ни разу не пожалел об этом требовании. Мастерство квохорского кузнеца, умеющего перековывать валирийскую сталь, было чудесным зрелищем. Вместе с Моттом по требованию Эйгона прибыли несколько его сыновей и подмастерьев, что гарантировало: эти знания будут доступны его наследникам на протяжении многих поколений. — Пожалуй, единственный недостаток в том, чтобы стать лордом — это потеря легкого доступа к прекрасным работам мастера Мотта, — пошутил его старый наставник Квентон Кохерис. Эйгон усмехнулся. — Я обязательно передам ему, Квентон, что у него всегда найдется нетерпеливый заказчик в твоем лице, когда он не будет занят моими собственными проектами. Внезапно проснувшийся Эйгор залился плачем, и его крик встревожил старших детей. Служанки поспешили успокоить Эйриона и Валейну, а Висения поднялась со своего места и отошла в сторону, чтобы укачать сына и понять, чего он хочет. — Прошу прощения, милорды, — любезно обратился Эйгон к гостям, но те лишь отмахнулись. — Не нужно извинений, Ваша Милость. Многие из нас здесь — тоже отцы. Младенцы плачут, таков уж порядок вещей, — сказал лорд Криспиан. — Я бы даже сказал, это добрый знак, что принц Эйгор кричит. Это доказывает, что молодой принц крепок и здоров. И какие же у него легкие! — Принц Эйрион и принцесса Валейна сегодня тоже вели себя как идеальные маленькие венценосцы, — проворковала его тетя Кассандра, жена дяди Деймона и сестра лорда Криспиана. — С нетерпением жду возможности увидеть, чего эти трое добьются, когда вырастут, — вставил дядя Деймон, пока Висения возвращалась на свое место с успокоившимся Эйгором, который теперь с любопытством озирался по сторонам. На лице его брата Ориса заиграла озорная ухмылка, когда он продолжил разговор. — Итак… у вас уже трое. Когда ждать следующего? — лукаво спросил он. Висения и Рейнис повернулись к Эйгону, вскинув брови и глядя на него с дразнящим выражением лиц, явно ожидая, что именно он ответит на этот вопрос. Многие за столом с интересом наблюдали за его затруднительным положением. Эйгон мудро уклонился от прямого ответа, просто сказав: «Посмотрим», и отказался от каких-либо дальнейших пояснений. ________________________________________ Для общества, считавшегося примитивным, Вестерос обладал весьма любопытными технологиями и инновациями. Лебедки и блоки, служившие лифтами во всем, кроме названия, были одной из них; их использовали на Стене, в Орлином Гнезде, в Хайтауэре, Утесе Кастерли и в башнях Харренхолла. Конечно, Харренхолл теперь стал Летним Замком, и пять великих башен сменили имена вместе с ним. Изначально Харрен назвал их в честь разных вещей, включая, разумеется, одну в честь самого себя. Однако в том, другом мире эти названия были забыты после пожара, поэтому Эйгон всегда помнил и называл башни Харренхолла именами, данными их оплавленным руинам. Он долго размышлял, какие имена подойдут башням, когда он захватит крепость, и в конце концов понял: если замок переименован в Летний Замок, почему бы не продолжить тему и не назвать башни в честь времен года? Так Стенающая башня стала Башней Зимы, Башня Страха — Башней Весны, а Башня Призраков — Башней Осени. Каждая из этих трех башен была уже завершена и возвышалась гордо и величественно: пятьсот, четыреста пятьдесят и четыреста футов соответственно. В том, другом мире поговаривали, будто самая низкая башня Харренхолла была вдвое выше самой высокой башни Винтерфелла — той, что к тому времени звали Разрушенной. Однако, учитывая, что в этой временной линии ни одна из башен не была разрушена, и, по словам его мейстеров, самая высокая башня Винтерфелла в этом мире достигала четырехсот футов, Эйгон полагал: либо в этом мире всё иначе, либо сравнение «в два раза выше» в книгах того человека относилось к поврежденным башням из альтернативной реальности. Оставшиеся две башни уже были самыми высокими в замке: Шпиль Короля и Вдовья башня проектировались высотой в шестьсот пятьдесят и пятьсот пятьдесят футов соответственно, хотя обеим оставалось еще по тридцать футов до завершения. Эйгон также намеревался пересмотреть и изменить первоначальные чертежи Харрена, чтобы построить укрепленную плоскую крышу с зубчатыми парапетами на вершине каждой из пяти башен — они должны были служить посадочными площадками для драконов. Пользоваться бесконечными лестницами или мучительно медленным (и слегка пугающим) подъемником с позорной железной клеткой посередине этой лестницы каждый раз, когда нужно подняться или спуститься, было просто нелепо. Он предоставит всем остальным карабкаться по ступеням и скрипеть лебедками, в то время как он и его семья будут летать на вершины башен, спасибо большое. Пока работы по переустройству крыш и достройке двух главных башен не будут закончены, его семья будет жить и вести дела на нижних этажах, а не на самых верхних, как планировал прежний владелец. В недалеком будущем Эйгон легко мог представить себе покои и солярии своей семьи там, где им и положено быть — у вершины главной башни, с казармами для Драконьей Гвардии и Хранителей Драконов, чтобы те защищали и опекали их и их чешуйчатых питомцев. Именно поэтому башня, известная в другом мире как Шпиль Короля, в этом станет зваться просто Драконий Предел (Dragonsreach) — ибо она будет уходить высоко в небо, туда, где парят драконы, отдыхая на её кровле. С этими башнями можно было сделать так много. На ярусах ниже покоев его семьи в Драконьем Пределе могли разместиться казармы для солдат, комнаты слуг, залы заседаний, солярии, кабинеты и архивы для Королевского совета и всех министерств, ведомств и чиновников. Всё это могло распространиться и на соседнюю Башню Лета (ту самую Вдовью башню, которой никогда не бывать) благодаря соединительному мосту. Не говоря уже о том, что подземелья под Башней Лета пригодятся для содержания пленников, а дополнительные казармы позволят присматривать за ними. Башня Зимы была названа метко, так как под ней располагались огромные подземные хранилища и зернохранилища. Знатные гости могли бы гостить в Башнях Осени и Весны… список возможностей был бесконечен. Честно говоря, пять башен и Летний Замок в целом были настолько огромны, что Эйгон пока с трудом мог придумать применение каждому дюйму пространства. Но он был уверен: по мере того как его королевство — его империя — будет расти, а вместе с ней централизованное правительство, армии, советы и бюрократия, они найдут применение всему этому простору. В конце концов, это пространство и было одной из главных причин, почему он решил взять замок целым, а не уничтожать его. Когда их свита наконец прибыла из Зала Ста Очагов во временные апартаменты на пятом этаже Драконьего Предела, Эйгон наблюдал, как Драконья Гвардия под началом сира Геймона занимает посты у каждой двери и в каждом коридоре, усиливая существующий периметр охраны. Тем временем служанки унесли спящих детей в детскую, и Эйгон с женами проводили их взглядами, в которых смешались облегчение и грусть. Как бы сильно они ни были вовлечены в заботу о детях, порой это становилось слишком утомительным, и именно тогда преимущества лордов и леди — а теперь и королей — становились особенно кстати. Когда силы были на исходе, они просто передавали детей на попечение нянек на несколько часов, чтобы отдохнуть или закончить дела. Убедившись, что ванна приготовлена и вода горяча, Эйгон запер за ними дверь и отдал строгий приказ Драконьей Гвардии и нянькам: не беспокоить их, если только не случится нечто чрезвычайное. Он устало разделся, входя в ванную комнату. Купель стояла на возвышении из камня, под которым топилась дровяная печь, нагревая воду почти до кипения. Для любого другого она была бы невыносимо горячей, но он и его сестры всегда предпочитали именно такую. Возможно, пламя в их крови заставляло их находить в этом блаженство и покой вместо боли. Эйгон шагнул в ванну и счастливо вздохнул: обжигающая вода пропитала ноющие мышцы и согрела его до самых костей. Это был долгий день — праздничный, но изнурительный, и после такого всегда приятно было расслабиться в горячей воде. Это была главная причина, по которой он выбрал именно эти покои: здесь была единственная ванна на нижних этажах Драконьего Предела, которая была столь хороша, легко нагревалась и была достаточно велика, чтобы в ней свободно поместились двое или даже трое, пусть она и уступала размерам великим баням у богорощи. Вскоре в ванную вошли Висения и Рейнис, и Эйгон не смог сдержать плотского желания при виде этого захватывающего зрелища. Обе сестры были высокими для женщин, стройными и статными — грациозные, но не худосочные, с соблазнительными изгибами во всех нужных местах. Фигура «песочные часы», о которой так любили разглагольствовать похотливые драматурги и барды, была воплощена в их телах идеально. Длинные стройные ноги переходили в безупречно округлые ягодицы и широкие бедра, за которыми узкая талия уступала место упругой полной груди с идеальными розовыми сосками. А выше — два прекрасных, любящих лица, лица женщин, ставших смыслом его жизни. Они были прекраснейшими женщинами в мире, отпрысками лордов-драконов из последних Сорока семей. Кровь дракона текла в них густым потоком. Их кожа была алебастрово-белой и безупречной; она никогда не покрывалась даже легким загаром, сколько бы солнца на нее ни падало (и они никогда не обгорали). Казалось, они светятся неземной, потусторонней красотой; их серебристо-золотые волосы и фиолетовые глаза мерцали, отражая свет огня. На губах Рейнис играла озорная ухмылка, а в темных глазах Висении вспыхнул насмешливый огонек, когда они заметили, насколько он ими очарован. Висения была выше и статнее Рейнис, обладая более суровой и строгой красотой, в то время как Рейнис была изящнее, ниже и тоньше, в ней было меньше мышц и больше нежной женственной грации. Эйгон всегда любил каждую из них одинаково, наслаждаясь различиями, которые обогащали его жизнь. И обе они не переставали гордиться тем, что могут лишить его дара речи даже спустя годы брака. Обе сестры вошли в ванну и устроились рядом с ним. Рейнис положила голову ему на левое плечо, а Висения прижалась щекой к его щеке. Он чувствовал её горячее дыхание на своей шее и губах; волоски на его теле встали дыбом в трепетном предвкушении того, что она сделает дальше. С ухмылкой на губах она провела рукой по его груди, затем по животу — почти мучительно медленно и намеренно, прежде чем рука её нырнула под воду и достигла цели. Эйгон сдержал искушение выругаться, когда крепкая ладонь Висении начала ритмично сжимать его естество, пока сама она обводила контуры мышц на его груди. — Уже так тверд? Усталость, которую он чувствовал раньше, казалось, полностью растворилась в жаре воды и нежных прикосновениях жен. — Конечно, когда в одной ванне со мной две такие красавицы. — Льстец, — парировала Висения, усиливая нажим. — Ты сегодня был очень непослушным мальчиком, Эйгон. Столько комплиментов и похвал, эти изысканные короны и внезапная коронация… И у тебя хватило наглости держать всё в секрете! Как романтично, любая женщина могла бы лишиться чувств. — Включая тебя? — спросил он с ухмылкой, но Висения в ответ сжала его еще крепче, заставив Эйгона застонать. Он заметил, что Висения не ответила на вопрос, и это сказало ему всё, что нужно было знать. Он погрузил руки под воду, пробираясь между бедер Висении, чтобы начать ответную атаку. Дразня, он скользнул двумя пальцами в её лоно и принялся ласкать её изнутри, пока большой палец деликатно прижимался к чувствительному бугорку. — Проклятье, — выдохнула Висения, но тут же отплатила ему, удвоив старания. Тем не менее, Эйгон знал тело Висении достаточно хорошо, и она была уже на грани, когда в дело вмешалась Рейнис. Подняв голову с его плеча, младшая сестра начала покрывать поцелуями его шею, пока её рука скользила по его бедрам, делая его еще более чувствительным и восприимчивым к беспощадным ласкам Висении. — Накажем ли мы этого несносного мужа, Висения? — лисьим тоном спросила Рейнис. Эйгон шутливо взглянул на неё. Она ответила невинной улыбкой. Какая проказница. Она скрестила ноги под водой, её рука сменила руку Висении на его мужском достоинстве, а затем она начала присасываться и покусывать своё любимое место на его шее. Любимое место Эйгона тоже, хотя он никогда не признал бы этого вслух. Впрочем, слова были не нужны. Освободившимися руками Висения обхватила его лицо и накрыла его губы поцелуем, стоная ему в рот, пока он продолжал доставлять ей удовольствие пальцами. Он отчаянно пытался сохранить самообладание, когда мягкая и изящная рука Рейнис сомкнулась на его члене, двигаясь быстрее и жестче, чем рука Висении. Они продолжали так какое-то время — целуясь, лаская и касаясь друг друга, пока, наконец, Висения не разорвала поцелуй, резко вдохнув и вскрикнув от наслаждения в момент пика. Видя, как Висения теряет голову, Эйгон и сам был готов сорваться, но в этот миг Рейнис замерла, сжав его ладонью почти до боли. Он уже собирался возразить, когда увидел её лицо. Это выражение он видел много раз, и оно неизменно наполняло его вожделением. В глазах Рейнис был голодный, почти жаждущий взгляд; она облизала губы. В ней пробудился ненасытный аппетит, который невозможно было остановить. Первобытный инстинкт и нужда, требующая немедленного утоления. — Своё семя ты оставишь только внутри меня, брат, — проговорила она хриплым, горячим голосом. Она отпустила его и в сладострастной спешке попыталась направить его плоть в себя. — Ты хоть представляешь, как извелась я от нетерпения, пока ты уделял всё внимание Висении? — потребовала она ответа, наконец пристраиваясь сверху. Их сестра тем временем наблюдала за ними обоими с забавленной улыбкой, переводя дух и восстанавливаясь после своего недавнего пика. — Теперь моя очередь, — выдохнула Рейнис и опустилась на него. Она была такой влажной; её соки смешивались с водой, делая вход гладким, и она легко скользила вниз, пока он не погрузился в неё по самую рукоять. Оба одновременно вздохнули от удовольствия, когда их тела слились воедино, и Эйгон застонал, когда Рейнис начала ритмично двигаться на нем. Каким-то образом внутри она была жарче самой ванны. Огонь Древней Валирии пылал в её крови — страстный и обжигающий, но эта боль была благословенна. Боль и наслаждение стали неразделимы. Её плоть обхватывала и сжимала его изысканно, так тесно и уютно. Он подходил ей идеально… но иного и быть не могло, ведь она была создана для него, а он — для неё. Его сестра, его любовь, его жена. Только дракон мог удовлетворить дракона. Почувствовав озорство и решив поставить обычно покорную Рейнис на место, Эйгон крепко обхватил её во время очередного движения вниз, не давая пошевелиться. Он обвил её ноги своими и прижал к себе, властно положив руки на её ягодицы. Рейнис поначалу громко застонала от резкого толчка, но вскоре начала жалобно попискивать, поняв, что оказалась в ловушке, а волна удовольствия утихла. — Просто ответь на вопрос, и я тебя отпущу, — с ухмылкой сказал Эйгон. — Что тебе нужно? — потребовала она. — Если бы тебе пришлось до конца жизни летать только на одном драконе, кого бы ты выбрала? Меня… или Мераксес? — поддразнил он её, зная, как сильно она любит «летать» на обоих, пусть даже природа этих поездок была совершенно разной. — Отвяжись, я не буду на это отвечать, — надулась она. — И ты этими губами целуешь нашу дочь? — притворно ужаснулся Эйгон. Рейнис усмехнулась: — Нет, этими губами я целую брата. Эйгон не смог сдержать улыбки от столь находчивого ответа. — Если ты не ответишь, поцелуй — это всё, на что ты можешь рассчитывать этой ночью. — Как будто ты правда сможешь остановиться, — дерзнула Рейнис. — Ты хочешь закончить не меньше моего. — Верно, но здесь есть еще одна жена, которая, я уверен, с радостью примет мою ласку, если ты окажешься слишком упрямой, — самоуверенно заявил Эйгон. Рейнис обернулась к Висении, но та промолчала, лишь улыбаясь её затруднительному положению. Тогда младшая сестра снова повернулась к нему и забарабанила кулачками по его груди. — Вы двое бываете просто невыносимы! — Но ты ведь всё равно нас любишь? Для чего еще нужны старшие, если не для того, чтобы доводить младших до белого каления? Ну так что, Рейнис? — спросил он, слегка толкнувшись вверх, чтобы дать ей почувствовать вкус того наслаждения, которого она так жаждала. Рейнис сдалась. — Ты! Я выбираю тебя, ясно?! — Я польщен. Значит ли это, что отныне, когда ты будешь говорить, что идешь «оседлать своего дракона», ты будешь иметь в виду только меня, а не Мераксес? — он не удержался от дальнейших подначек. — Да пошел ты, — парировала Рейнис. — В этом-то и план, дорогая, — ответил Эйгон, подался бедрами вперед и ослабил хватку, позволяя ей снова двигаться на нем. Рейнис, когда её наконец «спустили с цепи», оказалась почти такой же агрессивной, как раззадоренная Висения. Она двигалась на нем яростно, сосредоточившись на том, чтобы её внутренние мышцы сжимались вокруг него как можно плотнее. Вскоре её движения стали лихорадочными, и Эйгон понял, что она близко. Он и сам был на пределе. Разрядка, которую сначала отложила Рейнис своим отказом, а затем он сам — своей шутливой пыткой, теперь подступала с удвоенной силой. Однако младшая сестра еще не закончила с ним. Почувствовав, что они оба на пороге, она замедлилась, двигаясь ровно настолько, чтобы поддерживать жар, и посмотрела на него со сладкой и лукавой улыбкой, обещавшей месть за недавние издевательства. — Знаешь, тот разговор за ужином заставил меня задуматься… у нашего дорогого племянника Эйгора нет сестры, на которой он мог бы жениться. Почему бы нам… не исправить это? — прошептала она ему на ухо, и Эйгон окончательно потерял контроль. Рейнис больше не могла двигаться сама — Эйгон снова обхватил её бедра и взял всё в свои руки. Он легко поднимал и опускал её, вонзаясь в неё снова и снова, одержимый желанием наполнить её своим семенем и подарить ей ребенка, которого она так хотела. Его проказница-сестра успела лишь победно ухмыльнуться, прежде чем сама лишилась дара речи под его натиском. — О боги! Да! Да! Возьми меня! Сделай мне ребенка! Эйгон толкался до тех пор, пока не излился глубоко внутри своей сестры-жены с громовым рыком. Рейнис вскрикнула от наслаждения и рухнула ему на грудь; её дыхание обжигало его плечо, пока она чувствовала, как горячее семя наполняет её лоно. Если судьба им улыбнется, оно пустит корни, и через девять лун у него и Рейнис будет вторая дочь. А если нет — он будет брать её снова и снова, пока этого не случится. Когда Рейнис наконец отдышалась и слезла с него, Висения шутливо пожурила её: — Ты всю воду в ванне испортишь, — но в её голосе не было злости. Её ноги непроизвольно подергивались, пока она завороженно смотрела на Эйгона и на то, как плоть Рейнис извергает излишки его семени. Похоже, Висении понравилось наблюдать за тем, как её, вполне возможно, во второй раз делают тётей. Однако Эйгон был бы плохим мужем, если бы исключил её из празднества. Почувствовав, что желание возвращается, а плоть снова твердеет после короткого отдыха, он внезапно подался вперед и подхватил Висению на руки. Обычно сдержанная и серьезная, она вскрикнула от неожиданности, когда он вынес её из ванны и понес к кровати; за ними, пошатываясь от усталости, следовала запыхавшаяся Рейнис. Кровь Эйгона кипела. Он осыпал поцелуями всё тело Висении, прежде чем спуститься к её источнику. Как и всегда, вкус был слаще любого десерта, а невольные девичьи вскрики, которые издавала всегда собранная Висения, пока он ласкал её языком, были для его ушей лучшей музыкой. Висения была настолько пьяна от удовольствия, что даже не протестовала, когда он перевернул её и взял сзади, вбиваясь в её всё еще чувствительное лоно и шлепая её по крепким ягодицам до красноты — возвращая должок за все её дневные подначки. Он довел Висению до пика еще раз, прежде чем наконец излиться в неё. А когда восстановил силы, взял и её, и Рейнис снова. «Этих двоих нужно проучить», — думал он про себя, и, несмотря на усталость, продолжал, желая заставить их кричать его имя до тех пор, пока они не выбьются из сил окончательно. Эти озорные жены имели наглость «наказывать» его за почести и хвалу, и такая неблагодарность требовала твердой руки. Впрочем, никто из них не был против, верно? Ни он — «несправедливому» наказанию, ни они — его «урокам». Это было частью их вечной игры, танца, дразнилок и борьбы, в которой они сплетались, подобно своим драконам. Когда спустя часы они наконец улеглись спать, обе прижались к его рукам и груди — измотанные, но удовлетворенные, с приятной тянущей болью во всем теле. Он нежно поцеловал каждую в лоб, прежде чем сон окончательно сморил и его.