Divide and Conquer

Глава 6: Дипломатические обещания Девятая луна, 97 год от Р.В. (5 год до з.э.) Львиный Принц Они увидели его задолго до того, как достигли цели. Пять черных башен, устремленных высоко в небо на далеком горизонте, подле вод озера столь огромного, что оно казалось морем. Но даже после этого им понадобилось еще два дня пути, чтобы наконец добраться до места. Будь он любым другим человеком, его челюсть наверняка отвисла бы от шока при виде невероятных размеров стен и башен Харренхолла. Они вздымались отвесно, словно скалы, и были высоки, как холмы; даже надвратная башня была больше, чем иные целые замки. Но он родился и вырос в Утесе Кастерли — крепости, которая была скорее горой, чем замком, и чья грандиозность затмевала даже Стену и Хайтауэр. Тем не менее, он испытывал определенный трепет, сознавая, что этот величественный и колоссальный замок перед ним не был высечен природой, а воздвигнут исключительно трудом человеческим. Жестоким и черносердечным тираном, который обрек тысячи людей на рабский труд и смерть ради своего безумия — но все же человеком. И этот человек был убит и заменен. Замок больше не был «Причудой Харрена»; нет, теперь это был Летний Замок, триумф Эйгона Таргариена. В конце концов, именно поэтому его старший брат Лорен и послал его сюда. Чтобы он мог встретиться и поприветствовать этого иноверца, лорда драконов, который пришел с востока, искоренил династию Харрена и совершил то, что все считали невозможным. Эйгон Таргариен захватил Харренхолл, уничтожил дом Хоаров и отобрал Речные земли у железнорожденных — и проделал все это менее чем за шесть месяцев. Всех снедало любопытство: каков был замысел этого драконьего владыки? Станет ли он другом или врагом? Окажется ли он рабовладельцем-завоевателем, не чтящим богов, или надежным союзником? Как он изменит расклад в бесконечной игре престолов? Многие в Семи Королевствах начали рассылать своих эмиссаров, как только Таргариен был коронован, а некоторые отправились в путь еще до этого. Вера, Дюррандоны, Гарднеры, Аррены, Мартеллы и даже Старки из своей ледяной и далекой глуши — все обратили на него внимание. Его же направил старший брат, дабы убедиться, что дом Ланнистеров не остался в стороне. Какое-то время он гадал, как великий Харренхолл мог пасть даже перед драконами, ведь по размерам он уступал лишь Утесу Кастерли, а камень не горит. Ответ стал ясен, когда он приблизился. Камень, может, и не горит, зато горит дерево, а металл плавится. Весьма хитрая тактика со стороны Эйгона Таргариена, хотя она и не обошлась без последствий для него самого. Прошло шесть месяцев, а огромные ворота и решетки-герсы все еще не были восстановлены, и теперь, когда Таргариен контролировал замок, это было не к добру. Тем не менее, работа по их восстановлению уже велась, а временные баррикады из деревянных кольев, охраняемые отрядом суровых воинов с каменными лицами, служили временной заменой, пока ремонт не завершится. Их остановили у баррикады, и когда въезд наконец разрешили, солдаты расступились, пропуская кавалькаду во внутренний двор. Они ехали гуськом, миновав по пути десяток «дыр-убийц» в сводах ворот. Двор был окружен слева и справа величественной стеной с зубцами и бойницами, которая была лишь на две трети высоты внешней стены — хотя это все равно составляло добрых сто футов, выше, чем стены почти любого другого замка на континенте. Эти две пары стен тянулись прямо от главных ворот во внешней стене до подножия главной башни, образуя прямоугольное пространство длиной около пятой мили с большими дверями по бокам для прохода в остальную часть замка. Это гарантировало, что любые нападавшие, которым каким-то чудом удалось бы прорваться через главные ворота, оказались бы в ловушке — в специально отведенной зоне смерти, где защитники могли расстреливать их из луков и забрасывать камнями и копьями со всех окружающих стен, пока все до единого не погибнут. Однако большую часть этого пространства занимал Зал Ста Очагов, который в своей высшей точке достигал высоты внешних стен и был столь же широк, сколь и высок. Великие двери из чардрева вздымались на десятки футов, и они были настолько широки, что тридцать рыцарей могли бы проехать в них бок о бок верхом. По бокам от дверей стояли две огромные колонны, на которых, должно быть, раньше возвышались колоссальные статуи Харрена Черного или каких-то других деятелей железнорожденных, пока их не убрали — замену им еще не нашли. Когда они наконец достигли дверей зала, им снова преградила путь стража, а спешившихся всадников уже ждали конюхи. Один из них подошел к нему. — Приветствую, милорд. Добро пожаловать в Летний Замок, — сказал он. — Я не лорд, парень, я принц, — осадил он слугу, который тут же слегка поклонился. — Простите меня, принц… — конюх замялся. — Тиболт, — ответил тот. — Я младший брат короля Лорена с Утеса. Уж его-то имя ты знаешь, хм? — Разумеется, принц Тиболт. Позвольте мне и моим товарищам отвести лошадей вашей свиты в конюшни? — смиренно спросил он. — Позволяю. И где же эти конюшни? — поинтересовался Тиболт. — Они вон там, рядом с Охотничьим залом и восточными воротами, мой принц. «Как далеко», — подумал он, но, не имея иного выбора, согласился и передал поводья своего коня конюху. В это время стража распахнула огромные двери, пропуская их в зал. Помещение было слишком огромным для одного лишь глашатая, поэтому один из людей у дверей протрубил в рог, возвещая об их прибытии. Пока они шли по Залу Ста Очагов, Тиболт чувствовал, как растет его благоговение. Никогда прежде он не ступал в зал, который мог бы соперничать по размерам с залом Утеса Кастерли, а этот, пожалуй, даже превосходил его. В нем должно было быть не менее тысячи футов в длину. Сто очагов, давших залу название, были почти все разожжены, отчего внутри было тепло и приятно, а в дополнение к свету из галерей они ярко освещали пространство. На мгновение он заметил, что ведутся работы по заделке лестниц, которые, предположительно, вели на галереи над залом. Когда они наконец достигли трона — на его взгляд, чересчур простого сиденья из эбенового дерева, — герольд наконец объявил о его присутствии. — Представляю принца Тиболта Ланнистера из Западных земель! Третьего сына покойного короля Ланселя и брата короля Лорена! — выкрикнул он, прежде чем поклониться своему королю, который остался сидеть на троне. Эйгон Таргариен восседал на самом высоком троне на возвышении, в то время как его королевы и другие люди, которых Тиболт принял за советников, сидели в креслах попроще в ряд ниже трона. При этом королевы сидели выше всех, кроме своего мужа, располагаясь по его правую и левую руку. Королева, сидевшая слева от Эйгона, придерживала руками свой живот, на котором уже проглядывал едва заметный бугорок. Похоже, скоро появится еще один Таргариен. Он поинтересовался про себя, будет ли ребенок так же красив, как его родители. Все три взрослых Таргариена обладали неземной, почти сверхчеловеческой красотой, какой Тиболт не видел никогда прежде; в глубине души он даже засомневался, насколько его собственная внешность выдерживает сравнение. Их кожа была безупречно бледной, волосы — серебристо-золотыми, а глаза — фиолетовыми. Острые, аристократичные и элегантные черты лица с почти эфирным сиянием заставили Тиболта на секунду задаться вопросом: не боги ли перед ним вместо простого мужчины и двух женщин? На кратчайшее мгновение Тиболт замер в благоговении, но вовремя опомнился и вспомнил, зачем он здесь. Гордость Ланнистера взяла верх. — Приветствую вас, король Эйгон. Я привез вам добрые пожелания от моего старшего брата, короля Лорена из Королевства Утеса. Он поздравляет вас с победой над проклятым Харреном Хоаром и официально признает ваши притязания на древний титул Короля Рек и Холмов. Он также желает протянуть вам руку дружбы в надежде, что наши два королевства станут верными союзниками и будут процветать бок о бок долгие годы. — Благодарю вас и вашего брата за добрые слова, принц Тиболт, я разделяю эти чувства. Позвольте предложить вам мое гостеприимство, — бодро ответил король Эйгон, пока слуги подносили Тиболту и его свите хлеб-соль, которые те охотно отведали. Право гостеприимства было древним и священным обычаем, и, хотя он не ожидал, что Таргариены причинят вред посланникам, теперь, под защитой неприкосновенных законов гостеприимства, он чувствовал себя в их присутствии спокойнее. Когда хлеб-соль были приняты, король Эйгон задал следующий вопрос: — Как долго вы намерены оставаться, принц Тиболт? — Столько, сколько потребуется, король Эйгон. Я к вашим услугам на все время моего пребывания. Если есть что-то, что вы желаете передать моему брату, или любые договоры и соглашения — торговые или иные, — которые вы хотели бы обсудить с Западными землями, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне. В конце концов, именно для этого я здесь. — И в связи с этим, если позволите мне быть столь дерзким, я хотел бы просить о частной аудиенции в ближайшее удобное время, чтобы мы могли обсудить все эти дела. Есть также вещи, которые мой брат просил передать вам лично, и они больше подходят для конфиденциальной обстановки, нежели эта, — сказал Тиболт, подавляя желание обвести рукой зал. Это было бы неподобающе, но вполне оправданно. Несмотря на то, что огромные размеры здания заставляли чувствовать себя ничтожным, само судебное заседание было массовым: сотни, если не тысячи советников, придворных, просителей и послов. Едва ли это подходящая обстановка для дипломатии высокого уровня между королевствами. К счастью, король Эйгон согласился. — Разумеется, принц Тиболт. Я обязательно встречусь с вами при первой возможности. А пока я приветствую вас в Летнем Замке и призываю наслаждаться отдыхом в свое удовольствие. Сегодня вечером состоится большой пир в вашу честь и в честь других наших гостей. Тиболт склонил голову в знак признательности. — Вы слишком добры, король Эйгон. — Вы можете остаться и понаблюдать за продолжением судебных разбирательств, если пожелаете, принц Тиболт. В любом случае, я прикажу слугам проводить вас и вашу свиту в покои, которые будут вашими на время визита. — Благодарю вас, король Эйгон. Для меня будет честью наблюдать за вашим двором, — почтительно произнес он, прежде чем отойти в сторону, чувствуя, что аудиенция окончена. Как только они освободили центральный проход перед троном, герольд объявил следующих послов — делегацию во главе с септоном из Праведных из Звездной септы, прибывшую от имени Верховного септона. Тиболту могло показаться, но он уловил тень скуки на лицах Таргариенов, когда те начали повторять тот же ритуал приветствий и любезностей, что и с ним, и, вероятно, со многими другими послами за последние недели; но это выражение исчезло в мгновение ока. Раздражение стало еще более очевидным, когда посланники Веры начали делать завуалированные намеки на то, что религиозные убеждения и обычаи Таргариенов, возможно, слишком чужды и странны для преданной паствы Речных земель, которая и так провела сто лет под игом нечестивых железнорожденных. Сами Таргариены отвечали с предельной вежливостью, но внезапно снаружи раздался драконий рев… почти так, словно зверю приказали подать голос. Септон тут же притих, и когда он удалился, был объявлен следующий проситель. Тиболт внимательно наблюдал за всей сценой. Потенциальная вражда между Таргариенами и Верой была тем, что его дом мог бы использовать в своих интересах, но его тревожил уровень контроля Таргариенов над своими бестиями. Валирия поставила Эссос на колени с сотнями драконов, а Таргариены всего с тремя захватили Речные земли за полгода. В этом таилась сила, недооценивать которую было смертельно опасно — сила, которая, по всем слухам, сожгла ворота и укрепления каждого замка, вставшего на пути Таргариенов в Речных землях. Весь Вестерос понял, что это значит: драконы были идеальным осадным орудием, позволявшим Таргариенам быстро штурмовать любой неподготовленный замок, хотя, возможно, стремительность их завоевания была больше обязана речникам, массово переходившим на их сторону, чем мощи самих ящеров. Тем не менее, в Западных землях уже были приняты меры предосторожности: его брат приказал всем лордам строить и запасать скорпионы, длинные луки, арбалеты, а также болты и стрелы к ним. Тиболт не сомневался, что другие королевства поступили так же. Даже если Таргариены не выступят против них, это оружие окажется полезным в почти непрекращающихся войнах между королевствами. Война шла даже в этот самый момент в Дорнийских Марках — жестокая трехсторонняя стычка между Простором, Штормовыми землями и дорнийскими налетчиками. После штормовиков Тиболт наблюдал, как Таргариены принимали других, менее значимых послов из вольных городов, а также мелких лордов с их спорами, как внутренними, так и внешними. Он заметил, что король Эйгон обладал определенным дружелюбным обаянием, которое делало его доступным для подданных, но при этом он сохранял отстраненную и элегантную мудрость, необходимую для короля. Тиболт также отметил, как часто Эйгон спрашивал мнение своих жен — чаще, чем мнение любых других советников, — и как охотно он выслушивал и принимал их предложения на публике, порой даже уступая им. Ничего подобного Тиболту видеть еще не приходилось. Если только речь не шла о тех редких случаях, когда женщина правила по собственному праву, королевы и леди никогда не оказывали публичного влияния на своих мужей подобным образом. Разумеется, все знали, что это происходит, но влияние жен обычно проявлялось за кулисами — в уединении супружеских покоев или, в крайнем случае, в тесных стенах залов совета, но никак не на виду у всех при открытом дворе. В противоположность этому, казалось, что королева Висенья и королева Рейнис были главными советниками и соратниками короля Эйгона; они даже занимали почетные места по правую и левую руку от него, которые обычно предназначались для самого доверенного десницы или наставника, и открыто признавались таковыми. Это был любопытный феномен, о котором Тиболт пока знал недостаточно, чтобы судить по-настоящему. Возможно, королем Эйгоном помыкали его женщины? Но если так, он задавался вопросом: как такой слабый человек смог завоевать Речные земли? И, что еще важнее, как, во имя богов, он справлялся с двумя женами одновременно? Одна лишь мысль о жене и ее ворчании заставляла Тиболта содрогнуться. Он видел, как Лорен мучился со своей молодой супругой, а теперь брат пытался навязать ту же участь ему и Герольду. Может быть, король Эйгон проявлял благосклонность к женам из любви? Или семейная привязанность ослепила его, ведь они были ему не только женами, но и сестрами? Да, это известие заставило многих в Утесе вскинуть брови, когда об этом стало известно. То, что Эйгон Таргариен взял в жены обеих сестер, не было секретом, но пока он не завоевал Речные земли, никого это не заботило — в этом видели лишь странные обычаи чужеземца. Теперь же этот странный чужеземец с его многоженством и кровосмесительным браком стал королем-язычником Речных земель. Излишне говорить, что многим это пришлось не по вкусу; даже в Западных землях многие септоны и благочестивые лорды проповедовали против этого и выступали против того, чтобы дом Ланнистеров признавал власть Таргариенов. Впрочем, Тиболт и его семья видели куда больше смысла в стратегических выгодах от нового соседа, чем в греховной природе их браков. Однако, наблюдая за двумя королевами, за их проницательными предложениями, за тем, как ловко они говорили и приветствовали послов и просителей, Тиболт пришел к новому осознанию. Даже на Западе слышали слухи о том, что обе женщины-Таргариены вели армии в бой и одержали немало стратегических и дипломатических побед ради дела своего мужа, но тогда Тиболт приписывал это исключительно их драконам и положению представительниц короля. Теперь же, видя, как они управляют двором — в чем-то даже более искусно, чем их муж, — он понял: хотя последнее слово во всем явно оставалось за Эйгоном Таргариеном, на деле его королевы правили в той же мере, что и он сам. Он вознес их так высоко над остальными, что только его слово значило больше, чем их. И это вряд ли было незаслуженным. Пусть они были женщинами, но Висенья и Рейнис Таргариен держались с мудростью и достоинством, подобающими величайшим королям. Если бы их брат никогда не родился, они вполне могли бы стать теми редкими королевами, что правят по праву рождения. И, возможно, в этом заключалась величайшая сила Таргариенов: там, где многие королевства мира изо всех сил пытались найти хотя бы одного достойного правителя, у Таргариенов их было трое, и эти трое работали в идеальном согласии, связанные узами крови и брака. Он никогда не признал бы этого вслух, но в глубине души Тиболт даже завидовал Эйгону. Несмотря на весь его страх перед женитьбой, он думал, что не возражал бы против брака, будь его избранницей женщина, подобная Висенье или Рейнис Таргариен. Наездницы на драконах, прекрасные и талантливые сверх всякой меры — таких не было во всем мире. Он сомневался, что хоть один мужчина в Вестеросе, кроме самых чопорных и набожных, в душе не согласился бы с ним. Но увы, Эйгон Таргариен жадно забрал в жены обеих сестер, следуя своим языческим обычаям, не оставив ничего остальным. Отбросив эти мысли на время, Тиболт продолжал наблюдать за Таргариенами и их владениями до конца дня. Он отметил про себя размеры Летнего Замка и работы по его ремонту и обновлению, а также то, как Таргариены управляли своим зарождающимся государством и взаимодействовали с подданными и вассалами. Он собирал по крупицам все, что мог узнать о них как о людях: их характеры, симпатии и антипатии. Вся эта информация могла оказаться полезной для его дома. Было крайне важно прощупать этих языческих владык драконов, чтобы понять, как лучше адаптироваться к изменениям, которые они привнесли в великую игру, или даже извлечь из них выгоду. На следующее утро его вызвали на частную аудиенцию в одну из комнат позади большого зала, у подножия башни, которую, судя по всему, недавно переименовали в Драконий Покой. Помня о своих вчерашних выводах, он наполовину ожидал увидеть на встрече и королев, а потому был немного удивлен, обнаружив в комнате только короля Эйгона и его стражу. — Приветствую, принц Тиболт, прошу, присаживайтесь, — сказал король Эйгон. — О страже можете не беспокоиться. Они поклялись хранить мои секреты и, кроме того, преданы моему дому до глубины души. Тиболт просто кивнул; не мог же он, в самом деле, указывать хозяину замка, в котором гостил, отослать стражу? Однако он не удержался и на мгновение задержал взгляд на пустых креслах за столом, что не укрылось от внимания Таргариена. — Чему вы удивляетесь? Разве вы не просили о частной аудиенции? Тиболт тут же взял себя в руки. — Просил, и я благодарен, что вы ее даровали, король Эйгон. Просто признаюсь, я удивлен, что здесь нет ни ваших королев, ни советников, учитывая, какую важную роль они играли при дворе вчера, — ответил он и тут же поморщился. Будь Эйгон человеком обидчивым, такие слова легко можно было бы истолковать как сомнение в его способностях монарха. — Мудрые короли слушают своих советников, но только калекам нужны наставления для каждого шага. У моих королев и советников сегодня есть другие задачи, которые они выполняют от моего имени, так что будем только вы и я, принц Тиболт. — Прошу прощения, если я чем-то оскорбил вас, король Эйгон, — поспешно проговорил он. — Уверяю вас, нисколько, — ответил тот, и добродушная улыбка на его лице развеяла страхи Тиболта. Вся обычная светская беседа о семьях и здоровье уже состоялась на пиру накануне вечером, поэтому они сразу перешли к делу. Сначала они формально подтвердили взаимное признание титулов и владений каждого из домов, причем Тиболт выступал в качестве полномочного представителя своего брата. Затем они перешли к вопросам торговли, которая была сильно ограничена, пока Речными землями правили железнорожденные. Им удалось достичь множества предварительных торговых соглашений, хотя королю Эйгону еще предстояло обсудить некоторые условия со своим казначеем и другими экспертами совета, а Тиболту — получить одобрение брата, прежде чем соглашения будут окончательно утверждены. Они также обсудили другие подобные государственные дела и возможные соглашения между их королевствами, прежде чем дискуссия перешла к их взаимоотношениям с другими королевствами Вестероса. На этом всякая откровенность закончилась, уступив место косвенным намекам и двусмысленностям. Каждое королевство прислало своих послов в первую очередь именно ради этого. Больше всего их интересовало, какую роль Таргариены будут играть в балансе сил на континенте, чью сторону они пожелают занять и простираются ли их притязания за пределы Речных земель. Те крупицы информации, которые Тиболту удалось собрать, указывали на то, что основными внешними проблемами, которые Таргариены предвидели для своего нового королевства, были притязания Штормовых земель на их территорию и протесты Веры (и Простора, где она базировалась) против их странных брачных обычаев и явного нежелания отменять ограничения эпохи Хоаров, наложенные на Церковь в Речных землях. Ничто из этого не касалось напрямую дома Ланнистеров, а, возможно, даже пошло бы им на пользу, если бы ситуация обострилась и отвлекла все три упомянутых королевства. Нет, его брат Лорен нацелился на другую добычу. Ту, которую легко можно было прибрать к рукам, если убедиться, что никто не выступит против. Тиболт осторожно спросил: — Намерены ли вы забрать остальную часть владений Харрена? — обратился он к королю-Таргариену. Эйгон Таргариен слегка приподнял бровь. — У меня есть все части его королевства, которые имеют для меня значение. Полагаю, вы имеете в виду Железные острова, верно? — Там все еще идет гражданская война, дикари грызутся между собой. Поскольку вы захватили трон Харрена, его замок и его королевство здесь, в Речных землях, многие сочтут, что Железные острова также принадлежат вам по праву завоевания. Вам нужно лишь взять их. Если вы решите это сделать, Западные земли окажут вам полную поддержку. Это в интересах всего Вестероса. За сотни лет не было случая лучше, чтобы положить конец их набегам. Тиболт полагал, что хорошо замел следы, подав свой вопрос как предложение Эйгону забрать то, что многие сочли бы его законной собственностью после победы над Харреном, и как призыв прекратить разорение земель железнорожденными. Эйгон Таргариен, однако, похоже, раскусил его уловку. — Полагаю, со времен правления Хагона Безсердечного такой возможности не представлялось, — ответил он с понимающим видом. — Именно так. Это шанс, который, по мнению многих, нельзя упускать. Намерены ли вы воспользоваться им? — осторожно спросил Тиболт. Оба они знали, чем закончилось правление Хагона Безсердечного: армией западников, пришедших покарать его за увечье собственной матери, которая приходилась тетей королю Утеса. Это был последний шанс для Вестероса завоевать Железные острова, окончательно цивилизовать их и покончить с их дикими нравами. И этот план мог бы увенчаться успехом, объединив острова под знаменем дома Ланнистеров раз и навсегда, если бы Обри Крейкхолл не поддался безумным амбициям и не попытался короновать себя королем Железных островов. Его старший брат Лорен намеревался исправить ту ошибку и, наконец, включить Железные острова в состав Запада теперь, когда они были слабы и разобщены после падения дома Хоаров. Однако он относился к Таргариенам с достаточной опаской и уважением, чтобы действовать только в том случае, если они сами не заявят права на острова. Дому Ланнистеров не было никакого резона враждовать с новым лордом драконов, Королем Рек и Холмов; они прекрасно понимали, что его драконы могут сделать с их флотом и замками, если в их действиях усмотрят вмешательство в то, что многие считали законной территорией Эйгона. Это была, пожалуй, самая важная причина визита Тиболта в Летний Замок. Им нужно было знать намерения Эйгона Таргариена относительно Железных островов, чтобы решить — действовать или нет. Он затаил дыхание, ожидая ответа Эйгона. — Как вы знаете, принц Тиболт, мой титул — Король Рек и Холмов, а не Островов и Рек. Вы правы, многие скажут, что Железные острова мои, если я смогу их взять, и, рассуждая здраво, мне, возможно, следовало бы это сделать, чтобы избавить Вестерос от их грабежей. Но, к сожалению, я просто не в том положении. Мое королевство в Речных землях подобно новорожденному младенцу, оно погибнет без моего пристального присмотра. — Есть другие дела на границах, а также восстановление Речных земель после ига железнорожденных — это занимает мои мысли в первую очередь. И даже если бы я пожелал завоевать Железные острова, у меня попросту нет флота на западном побережье, необходимого для вторжения и контроля над ними. А потому, увы, я не в состоянии воспользоваться их междоусобицей и раз и навсегда покончить с этой угрозой. Тиболт кивнул, его надежды начали расти. Ему пришлось сдерживать торжествующую улыбку, когда король Эйгон осторожно продолжил: — Однако… если бы другое королевство, находящееся в подходящем положении, воспользовалось этой слабостью — королевство, заявившее о своем намерении быть другом моему собственному, — что ж, не могу сказать, что я стал бы протестовать. Любой, кто усмиряет грабителей, насильников и работорговцев, в моих глазах является другом, — многозначительно произнес король Эйгон. — Полагаю, нам остается только ждать и смотреть, как будут развиваться события, — нейтрально заметил Тиболт. — Верно. Посмотрим. _______________________________________ Эйгон Это было почти слишком просто. Жадность Ланнистеров была очевидна как божий день; Эйгону оставалось лишь намекнуть на поддержку их планов, и они набросятся на добычу, словно львы. Маленькие львы, однако, не догадывались, что они больше не на вершине пищевой цепочки. Причем он даже не лгал. У него не было ни интереса к завоеванию Железных островов, ни флота, ни средств для этого в данный момент. И он не стал бы протестовать, если бы Западные земли или любое другое королевство воспользовались их междоусобицей и вторглись туда в ближайшем будущем, чтобы приструнить грабителей, насильников и работорговцев. Он просто никогда не обещал, что позволит им оставить острова себе или что сам не заберет их позже. Так что он позволит Ланнистерам радостно отправиться в поход и завоевать Железные острова, как они это сделали при Хагоне Безсердечном. Они выполнят за него всю грязную работу, истребляя Утопленников, налетчиков и работорговцев, пока выжившие на островах не встретят его как освободителя, когда он наконец сделает свой ход. В то же время Западные земли будут ослаблены годами жестокой войны, а большая часть их флота и армии окажется вдали от дома. Два зайца одним выстрелом. Разумеется, Ланнистеры были не единственными послами, с которыми ему пришлось иметь дело со дня коронации. Как и на Драконьем Камне, ему досаждали подхалимы из Вольных городов, различные купцы, магистры и прочие, кого он отправил восвояси с требованиями выгодных торговых соглашений и увеличения дани, пригрозив вмешаться в идущую за узким морем войну. Более того, теперь, когда он был не просто лордом Драконьего Камня, но и Королем Рек и Холмов, ему пришлось столкнуться с послами, которые были каким-то образом даже более раздражающими, чем эссосские лизоблюды. Аррены прислали послов, чтобы поздравить его с новым титулом и уладить торговые споры, которые тянулись еще со времен Харрена относительно Уикендена и Лунных гор. Шарра Аррен, ставшая королевой-регентшей Долины после прискорбной кончины мужа от болезни в начале этого года, даже предложила руку своего сына, короля Роннела, для дочери Эйгона, Валейны — предложение, которое он вежливо отклонил. Шарра была не единственной, кто жаждал брачного союза. Гарднеры поступили так же: послы короля Мерна добивались руки его дочери для внука Мерна от его старшего сына. Простор также попытался установить границу между их владениями по Черноводной и вернуть некоторые земли, утраченные ими при Хоарах, но Эйгон раскусил их уловку и отказался отдавать любые территории к югу от реки, особенно в районе Каменной Септы. Аргилак Дюррандон попытался сделать нечто обратное Арренам и Гарднерам, предложив руку своей тринадцатилетней дочери и единственной наследницы Аргеллы либо для Эйриона, либо для Эйгора. Аргилак также милостиво предложил признать их права на все территории в Речных землях к северу от Черноводной в качестве подарка будущей родне своей дочери, если предложение будет принято. Как и в случае с Арренами и Гарднерами, он отклонил предложение настолько вежливо, насколько мог, хотя, судя по реакции послов, он сомневался, что Аргилак «Высокомерный» примет отказ спокойно, когда те вернутся с отчетом. Впрочем, это не имело значения. Ему не требовалось признание границ со стороны заносчивого Штормового короля, чтобы чувствовать себя в безопасности. Было почти смешно, что дом Дюррандонов возомнил, будто имеет на него какое-то влияние, хотя они поколениями не владели ни пядью земли к северу от Черноводной. Честно говоря, они могли не иметь власти даже над некоторыми землями, все еще формально входящими в их королевство: дома Масси, Бар-Эммоны и Санглассы были так же близки к его собственному дому, как и в том, другом мире, и он предвидел, что они и другие, вроде Уэндвотеров, легко переметнутся к нему, когда он наконец завоюет Штормовые земли. Тем не менее, бесконечные предложения брака утомили. Он не сомневался, что если бы у Лорена Ланнистера были дети, он бы заставил своего брата Тиболта сделать то же самое. Послы Старков и Мартеллов еще не прибыли, хотя разведка донесла, что они в пути. Если у них хватит наглости предложить нечто подобное всем остальным великим домам — особенно самодовольным и несносным Мартеллам, — он может просто выйти из себя и сжечь их замки за это. Если только Висенья и Рейнис не опередят его. Висенья не скрывала своих испепеляющих взглядов всякий раз, когда очередной напыщенный посол осмеливался предложить запятнать их родословную, выдав их детей за младших отпрысков мелких королей и королев. Рейнис, обычно более дипломатичная и вежливая, даже отрезала одному послу с долей злорадства, что их дети поженятся между собой, как и их родители, чем привела того в шок и ужас. Было забавно наблюдать за его реакцией, и вдвойне — за тем, как он пытался скрыть это, боясь нанести оскорбление. Непрекращающиеся сватовства так раздосадовали его жен, что обе попросили его официально объявить о помолвке между Эйрионом и Валейной в ближайшее время, несмотря на их нежный возраст, и он не видел причин не уступать их желаниям. Однако ему нужно было обдумать, когда для этого наступит лучший момент, учитывая, как это может преждевременно испортить отношения с другими королевствами и Верой еще до того, как они будут готовы продолжить Завоевание. И говоря о Вере: пожалуй, самым раздражающим послом был тот, с которым ему предстояло встретиться сейчас, когда аудиенция Ланнистера была окончена. Куда более бесящий, чем эссосские лизоблюды, более заносчивый, чем глупые послы недоумков-королей, жаждущих рук его детей, был не кто иной, как невыносимый, осуждающий и фанатичный септон Луцеон из Праведных. Когда тот вошел в приемную и занял место за столом, где только что сидел Ланнистер, Эйгону пришлось подавить желание потереть переносицу от досады. Структура Веры в Семерых во многом напоминала католическую церковь из его прошлой жизни, хотя и с ключевыми отличиями. Духовенство в основном состояло из трех уровней: септоны Третьего канона были эквивалентны священникам, септоны Второго канона — примерным аналогом епископов, а септоны Первого канона составляли Праведных — фактически, Коллегию кардиналов Веры в Семерых. Несмотря на различие в рангах и статусах, ко всем трем канонам обращались просто «септон» — ну конечно же, как иначе. Зачем вообще нужны четкие определения титулов для каждого ранга? То, что каждый септон отказывался от фамилии, делало опознание еще более трудной задачей, но это хотя бы было поправимо по сравнению с Верховными септонами, которые возглавляли Веру и отказывались даже от своих имен, из-за чего отследить различных держателей этой должности на протяжении истории было практически невозможно. Именно из-за этой глупой традиции Эйгон не был до конца уверен, тот ли самый Верховный септон сейчас восседает в Звездной септе, что в другой жизни советовал Хайтауэрам склониться перед его иным «я». Приходилось просто исходить из того, что Вера враждебна — особенно учитывая то, что он для нее приготовил. Помимо септонов трех канонов, их септ и Верховного септона, существовали также септрии — обители, где жили и молились религиозные братья, которые зачастую занимались наукой и экспериментами больше, чем кто-либо другой, за исключением мейстеров. Женщины также не были исключены из рядов Веры. Септы — своего рода смесь монахинь и женщин-священников — служили как в септах, так и в аббатствах, называемых материнскими домами, бок о бок с послушницами и молчаливыми сестрами, готовившими тела покойных к погребению. Существовали и другие женские ордена, но септы и молчаливые сестры были самыми известными. У септ тоже было три канона, и некоторые из них достигали Второго или даже Первого, заседая в совете Праведных. Впрочем, «Верховной септы» по традиции никогда не существовало, так как главным среди семи ликов бога считался Отец, а не Матерь. Существовали также Мечи и Звезды. Мечи, официально известные как Сыны Воина, представляли собой орден рыцарей, отказавшихся от земель и имущества, дабы служить Семерым и их земным представителям напрямую. Звезды же, или Честные Бедняки, были их аналогом среди простолюдинов и женщин; они сопровождали паломников между септами и септриями. Вместе эти ордена образовывали Святое Воинство — военную силу, фанатично преданную Верховному септону и догматам Веры. Все это было крайне важно, учитывая то, чего наверняка хотел от него септон Луцеон. Хоары в ранние годы своего правления в Речных землях жестоко конфликтовали с Верой, что в итоге привело к официальному запрету Святого Воинства. Капитул Сынов Воина в Каменной Септе был сожжен дотла, Честные Бедняки вырезаны, а септрии и охраняемые ими септы разграблены. При Хоарах большая часть земель и богатств Церкви в Речных землях была конфискована, что еще больше укрепило власть короля над местными лордами. Все септрии закрыли и изъяли в пользу короны, а братьев либо убили, либо изгнали. Почти все материнские дома постигла та же участь; лишь молчаливым сестрам позволили остаться из-за их роли в подготовке усопших, но даже их ряды сильно поредели. Говорили, что именно поэтому многие в Речных землях со временем переняли погребальные обычаи железнорожденных. Септам разрешили оставаться открытыми, но наложили жесткие ограничения на владение землей и размер десятины. Септы Второго и Третьего канонов, служившие в епархиях или при благородных домах, дозволялись законами Хоаров, но из-за упразднения материнских домов и опасностей службы в землях, кишащих железными людьми, их число значительно сократилось. Септонам Третьего канона также позволили остаться при пастве, но они подвергались гонениям и дискриминации, из-за чего многие септы неизбежно закрылись. Наконец, септонам и септам Первого канона, а также любым прямым посланникам Праведных и Звездной септы был запрещен въезд в Речные земли. Между Хоарами и Верховными септонами тлела затяжная вражда по поводу инвеституры — назначения септонов Второго канона в епархии; этот спор так и не был разрешен окончательно, хотя перевес оставался за Хоарами. Можно было ожидать, что Вера в Семерых объявит священную войну в ответ на эти бесчинства, но по какой-то причине этого не произошло. Возможно, другие короли Вестероса предпочитали враждовать друг с другом, а не освобождать Речные земли, или же Вере просто не хватало воли сражаться за речников. Какова бы ни была причина, итог был предсказуем. Из-за жестких ограничений, запрета монашеских орденов, почти полного исчезновения септ и молчаливых сестер, а также отсутствия представителей Звездной септы на протяжении десятилетий, жители Речных земель озлобились и утратили веру. Сто лет правления железнорожденных в изоляции от остального сообщества верующих привели к тому, что почти все лорды и значительная часть народа (если не большинство) больше не верили в Семерых по-настоящему. Или, по крайней мере, они больше не верили доктринам духовенства, которое их бросило, даже если формально держались за старых богов из чувства традиции и вопреки Хоарам. Когда Верховный септон, клир и догматы Веры в Семерых перестали вызывать доверие, в сердцах людей образовалась пустота. Лишенные высшей цели и духовного удовлетворения, речники отчаянно искали, во что бы им снова поверить, моля о ком-то, за кем можно было бы пойти. И кто подходил на эту роль лучше, чем дом, спасший их от ненавистных Хоаров и их отродья? Масштаб назревающей преданности его дому уже граничил с фанатизмом, принимая почти религиозный характер: лорды и простые люди Речных земель практически поклонялись Эйгону и его семье вместо Семерых и повиновались их слову так, будто оно исходило от богов, а не от монархов. Сейчас почти ничто не могло настроить Речные земли против него и разрушить эту верность — даже те реформы, которые Эйгон планировал провести в регионе в ближайшие годы. Это в очередной раз заставило его посетовать на то, каким глупцом был его каноничный двойник. Тот идиот отдал Речные земли Талли (из всех возможных кандидатов!), принял Веру, а затем отменил все законы Хоаров и позволил Церкви вернуться в регион в полном объеме, тщетно пытаясь их умилостивить. Без прямого правления в Речных землях и при полной свободе действий для клира и Святого Воинства, возвращение речников под крыло Звездной септы было лишь вопросом времени. Более того, приняв Веру, получив помазание от Верховного септона и во всем потакая Церкви, его двойник фактически перенаправил всю ту благодарность и преданность, которую речники испытывали к своему спасителю, на Веру в Семерых — мол, это она «послала» его освободить их. И потому, когда дом Таргариенов и Вера сошлись в войне сорок лет спустя, Речные земли восстали не за Таргариенов, а за Святое Воинство, жаждавшее их уничтожить. Эйгон не допустит, чтобы это повторилось здесь. Речные земли станут сердцем его империи, территорией, наиболее преданной его дому и близкой ему по культуре и традициям — даже больше, чем каноничные Королевские земли. Именно Речные земли станут воплощением того видения, которое он прочил континенту, и послужат шаблоном, который он будет копировать и воссоздавать во время своих дальнейших завоеваний. Он представлял себе богатые и процветающие Речные земли как сердце великой империи. Край, до глубины души преданный его дому, независимо от расы или вероисповедания, ибо всех объединяло одно кредо — верность дому Таргариенов. Большие и процветающие города должны были усеять регион, поставляя рекрутов и налоги, необходимые для всемогущего Имперского правительства, его бюрократии и армий. Тем временем кровь и культура местных речников будут смешиваться и сливаться с сотнями тысяч иммигрантов и беженцев валирийского происхождения, которых Эйгон перевозил из Вольных городов. Это создаст новую вестеросско-валирийскую культуру — имперскую идентичность, которая распространится из Речных земель на всю империю. Но этой мечте не суждено было сбыться, если бы всё пошло по воле септона Луцеона. Эйгон внутренне вздохнул, когда невыносимый фанатик заговорил. — Ваша Милость, — произнес он почтительно, используя титул так, как не делал ни один из других послов, ибо те представляли королей, его номинальных равных. Эйгон приподнял брови. Похоже, Луцеон пытался втереться в доверие — разительная перемена по сравнению с тем смутьяном, который едва сдерживал презрение к его бракам во время открытого суда. — Его Святейшество Верховный септон, я сам и остальные мои почтенные коллеги из совета Праведных хотели бы еще раз выразить поздравления в связи с вашим триумфом и свержением проклятого тирана Харрена Черного. Его злодеяния были известны всему Вестеросу, и нет никого, кто стал бы скучать по нему или его отродью. «И все же вы и вам подобные пальцем не пошевелили ради Речных земель без малого целый век», — подумал Эйгон, не впечатленный словами септона. Они были подобны ветру, свистящему за стенами Драконьего Покоя: мимолетны и лишены искренности. — Мы хотели бы просить вас отменить законы Харрена, его отца и деда, ограничивающие нашу деятельность в Речных землях, и вернуть конфискованные ими земли, дабы мы могли восстановить прежние ордена. Паства верующих здесь в течение нескольких поколений пребывала в невежестве относительно своей религии, а их духовное развитие было трагически подавлено. Мы надеемся исправить это. — Наше Святое Воинство поможет навести порядок в этих землях и унять хаос, оставшийся после набегов железнорожденных. Под их защитой наше духовенство и монашество смогут вернуться в полной мере, чтобы снова служить людям. Септы, септрии и материнские дома вновь откроются. Люди смогут поклоняться своему богу и вернуться к жизни в созерцании и молитве; они снова смогут обретать покой с соблюдением надлежащих обрядов, а многие бедные и голодные вновь будут накормлены. Речные земли снова расцветут и преуспеют под Светом Семерых. — Разумеется, вы — законный Король Рек и Холмов, и мы признаем вашу власть над вашим королевством. Мы лишь смиренно умоляем вас дать нам позволение осуществить всё это, и тогда мы сможем вместе вернуть мир и процветание в Речные земли. — Отказано, — коротко бросил Эйгон. Септон Луцеон кивнул. — Прекрасно, Ваша Милость, вы не пожалеете о своем решении, я… постойте, что вы сказали? — Я сказал: отказано, септон. Я не даю своего позволения ни на что из перечисленного. И, как вы сами заметили, я — законный Король Рек и Холмов, а значит, мое слово здесь — закон. Не слово Верховного септона, не слово Праведных и уж точно не ваше. На лице септона Луцеона отразилось замешательство, сменившееся растущим гневом, который он с трудом подавлял. Пытаясь подобрать слова, он наконец выдавил: — Могу ли я спросить, почему ваше решение таково? — Потому что какая в этом выгода для меня и моего народа, септон? Я не приверженец Веры в Семерых, а жители Речных земель поколениями не видели ни помощи от Церкви, ни поддержки от других королевств, которые ей следуют. Мне не нужны ваши солдаты для патрулирования моих владений и наведения порядка, и мне не нужны ваши братья и сестры для раздачи милостыни бедным. Мои слуги и вассалы справятся с этим ничуть не хуже. — Вам больше нет места в этом королевстве, и я не склонен позволять вам возвращать сюда своих солдат и священников, чтобы вы указывали людям, которым никогда не помогали, что им можно делать, а чего нельзя. Многие в Речных землях в отсутствие Веры обратились к другим убеждениям; они вольны выбирать свои верования и поклоняться любым богам, каким пожелают, до тех пор, пока соблюдают мои законы. — Включает ли это вашу так называемую Исключительность? — прорычал Луцеон, и по его тону стало ясно, что он едва сдерживается, чтобы не разразиться гневной тирадой о ереси этой доктрины. Она была во многом схожа с Доктриной Исключительности, созданной в другом мире, но здесь она была не просто религиозным догматом, а правовой и социокультурной нормой. Она закрепляла за домом Таргариенов статус беспристрастных защитников и арбитров всех религий, не причиняющих вреда окружающим, и признавала особое, возвышенное положение Таргариенов над всеми остальными. Согласно Исключительности, Эйгон и его семья признавались всеми религиями как особенные люди, на которых не распространяются ограничения, запрещающие инцест, полигамию или колдовство. Ибо они происходили из Валирии, где господствовали иные боги и законы. Но самое главное: тот факт, что они летали на драконах и повелевали их ужасающей мощью, был доказательством того, что какой бы бог ни был истинным, он избрал Таргариенов защитниками-драконами и правителями своих последователей. Любая религия приветствовалась в доме Таргариенов до тех пор, пока признавала эту доктрину и верховенство Таргариенов над своими законами и богами; те же, кто не принимал эти условия, изгонялись из королевства и подвергались гонениям. Проповедники Исключительности Эйгона уже выступали в каждом городе, замке, деревне и септе Речных земель, укрепляя веру и вербуя сторонников. Учитывая слабость Веры в регионе, это, вероятно, не было острой необходимостью, но служило отличным способом примирить догматы Семерых с брачными обычаями его семьи. Это гарантировало, что равнодушие речников к инцесту и полигамии королей будет институционализировано как в религиозном, так и в светском праве. Когда придет время завоевывать другие королевства, устоявшаяся Доктрина Исключительности станет ключом к плавному переходу власти и завоеванию сердец народа. Эйгон не сводил глаз с кипящего от ярости Луцеона, пока тот не сдался и не придал лицу более дипломатичное выражение. Только тогда король заговорил: — Исключительность — это не религия, септон Луцеон. Это лишь средство, с помощью которого я примиряю верования и традиции моих подданных со своими собственными. И вы заметите, что, как следует из названия, она предоставляет исключения только для моей семьи и не стремится изменить догматы вашей веры — лишь помочь им сосуществовать с моими. Разумеется, это важно для построения свободного и терпимого королевства, каким я его вижу. — И всё же через эту Исключительность вы завлекаете людей не только в ересь, но и в вероотступничество! До Звездной септы уже дошли слухи о тысячах людей, которые начинают поклоняться богам Древней Валирии вместо богов своих предков или принимают Исключительность вместо истинных канонов своей веры! Сколько времени пройдет, прежде чем необразованная чернь погрязнет в грехе? Начнет ложиться в постель с сестрами, порождая выродков, или бросать своих жен ради новых, потому что им позволят жениться на скольких угодно женщинах? История доказала, почему это станет катастрофой для любого общества! — неистово воскликнул септон Луцеон. Гнев Эйгона рос. — Септон Луцеон, даже в Древней Валирии инцест практиковался редко и почти исключительно в пределах Сорока Семей, а многоженство было нечастым явлением. Валирия пала не потому, что горстка избранных практиковала кровосмешение и полигамию, но это не относится к делу. Можете быть уверены: я не намерен поощрять или разрешать подобные практики в моем королевстве. Они останутся исключительным правом меня и моей семьи, как это было в нашем роду с незапамятных времен. — Но в конечном итоге Валирия пала, поглощенная Роком, не так ли? Кто скажет, что Семерка не сокрушила ее за вырождение и жестокость? За рабство, инцест и многоженство, которым ее господа предавались с таким рвением? Кто скажет, что это не может повториться? — дерзко произнес септон Луцеон. Слишком дерзко. Эйгон сузил глаза. — Меня начинают тревожить намеки в ваших словах, септон Луцеон. Неужели вы осмеливаетесь внушать, что со мной и моей семьей что-то не так? Что мы грешны, раз поклоняемся своим богам и женимся на тех, кого любим? Что с нами может что-то случиться, если мы не изменим свои пути? Говорите быстрее, иначе последствия вам не понравятся, — предупредил он. Септон Луцеон тщательно подбирал слова. — Король Эйгон, Ваша Милость. Вы — человек, не имеющий равных, но немногие могут любить двух женщин одинаково и относиться к ним так справедливо, как вы. Возможно, в вашем союзе есть нечто особенное, что позволило вам, вашим женам и всем вашим детям до сих пор оставаться здоровыми и счастливыми, но нет никакой гарантии, что так будет вечно. — Не менее ли рискованно оставить эти обычаи и позволить им прийти к мирному и благородному завершению на вас? Вера в Семерых является основной религией в Семи Королевствах, и даже сейчас в Речных землях она все еще преобладает. Семерка принимает всех, кто желает покаяться и уверовать. Верховный септон может дать разрешение на то, чтобы ваши браки с сестрами остались в силе, но эти практики должны закончиться на вас. — Объединитесь с Верой, и мы поможем вам стабилизировать вашу власть в Речных землях и в глазах других королевств. Мы гарантируем, что вы, ваши жены и все ваши потомки будут признаны истинными сыновьями и дочерями Веры, а не дегенератами и бастардами-выродками. Ваша семья больше не будет считаться чужаками на этом континенте; вы станете одними из нас, а мы защищаем своих, король Эйгон, — страстно заключил септон Луцеон, но ярость Эйгона уже закипела почти за пределы контроля. Слова септона были красивы, но они не скрывали грязи. Он назвал его и его жен-сестер дегенератами, а их детей — выродками, осуждая их брак, их семью и их счастье. Он внушал, что это грех, за который они должны чувствовать вину и просить прощения через «милостивое» разрешение Церкви. По какому праву этот ничтожный человек смеет судить кровь дракона? Неужели этот высокомерный дурак действительно думал, что Эйгон выбросит всю культуру и традиции, которые делали его семью особенной, чтобы они стали не более чем андалами и умерли медленной и жалкой смертью, как в том, другом мире? Неужели он искренне верил, что его аллюзии на божественную кару Семерых за мнимые грехи запугают его? Если так, то он был еще глупее, чем Эйгон предполагал. Когда король наконец заговорил снова, его слова были безупречно вежливы, но тон делал его волю оглушительно ясной. — Благодарю вас за любезное предложение, септон Луцеон… но боюсь, я вынужден отказаться. Также мне прискорбно сообщать вам, что вы должны покинуть Летний Замок до заката солнца. — Я… я прошу прощения?! — пролепетал септон. — Как вам хорошо известно, законы Речных земель запрещают въезд любому члену совета Праведных, любому послу или прямому представителю Верховного септона под страхом смерти. Поскольку вы являетесь и тем, и другим, и третьим, а законы все еще действуют, вдвойне важно, чтобы вы покинули наши границы со всей поспешностью, дабы мы не были вынуждены обрушить на вас все последствия закона. Впрочем, будьте уверены: если у вас или у ваших начальников и коллег по Вере возникнет острая необходимость снова поговорить со мной лично, я уверен, что разрешение на это может быть даровано. Септон испепелял его взглядом. Король лишь бодро улыбнулся в ответ. — Вы пожалеете об этом, — сказал Луцеон; в его глазах застыло ядовитое обещание. — Возможно. Но не так сильно, как вы, — Эйгон дал свой ответный обет.