Глава 9. Карма
6 июля 2026 г., 20:55
Не прошло и часа пути, а у меня уже лицо позеленело. Этот автобус был очень древним, краска облупилась, марки не разобрать. Он петлял по горной дороге, нагруженный немногочисленными туристами. С одной стороны — пропасть, даже отбойника нет. Моё несчастное сердце то подскакивало к горлу, то падало в пятки. Обычно меня не укачивало, но тут меня вывернуло несколько раз.
«Всего час езды, а меня уже рвёт. К Ганча доеду — прямо в гроб уложусь. Судя по характеру Се Юйхуа, он даже хоронить меня не придёт».
Я торопливо хлебнул воды, но вскоре снова стошнило. Остальные пассажиры тоже побледнели. Парень, что так оживлённо зазывал нас, теперь спал, зажмурившись.
Мы были уже на высоте больше двух с половиной тысяч метров, но горняшки у меня не было — натренировался ещё на Чанбайшане. У одного мальчика в автобусе началась сильная горная болезнь. Родители перепугались, стали упрашивать водителя вернуться.
Парень-зазывала сунул им пластинку с таблетками, похлопал мальчика по руке, важно осмотрел и сказал:
— Ничего страшного. Таблетки помогут. Обратной дороги всё равно нет. Если поедем назад, остальные не согласятся.
Я откинулся на спинку сиденья, голова гудела. В ушах стоял шум: то ругань, то детский плач. Шумнее, чем на рынке.
Не знаю, сколько прошло времени, когда кто-то похлопал меня по плечу:
— Просыпайся, приехали.
Я потер лоб, посмотрел в окно — на улице стояла кромешная тьма. Я вышел из автобуса с рюкзаком и увидел, что зазывала тоже был не в духе. Он негромко сказал:
— Могу помочь найти ночлег. Кто хочет — за мной. Не отставайте. Сейчас поздно, одни не найдёте.
Автобус остановился на придорожной площадке, больше похожей на утоптанный клочок земли с пробивающимися травинками. Я плелся почти в полусне. Высота, кажется, стала ещё больше, и я начал чувствовать лёгкое недомогание, будто налился свинцом. Спросил парня:
— А что такое Карма?
— Ты в Карме остановишься? Нам по пути. Иди за мной, — ответил он.
Я кивнул и поплёлся в конце группы. Под ногами была мягкая трава, в ночном ветре чувствовался её запах. Хоть и лето, здесь было холодно. Остальные туристы подготовились, были в тёплых куртках. А я один, на высоте трёх тысяч метров, в футболке. Уезжал в спешке, об этом не подумал. Ледяной ночной ветер пробирал до костей, из носа потекло.
Вскоре мы пришли в Карму. Это было типичное тибетское строение: белые стены, красные колонны, коричневая черепица. Три этажа, с наружными галереями. Большинство туристов уже спало, копя силы для поездки на Кукунор, поэтому в Карме стояла тишина, лишь кое-где светились окна.
Парень-зазывала, имени которого я так и не узнал, поговорил на тибетском с пожилой женщиной, ждавшей внутри. Безо всяких регистраций та позвала нескольких тибетских подростков, чтобы те отвели туристов в комнаты.
Я достал телефон и позвонил Се Юйхуа. Тот взял трубку не сразу, голос был хриплым, раздражённым:
— Ты хоть посмотрел, который час? Мешаешь спать — это не по-человечески.
«Вот тебе раз! Я маялся в дороге, есть не ел, а этот валяется и ещё жалуется!»
Я не стал церемониться:
— Младший господин уже в Карме. Завтра с тобой разберусь!
Не дав ему ответить, я бросил трубку и пошёл за проводником.
Меня вела девочка лет двенадцати-тринадцати, с чёрными косичками. Я попытался их пересчитать — не получилось. Она откинула толстую занавеску и сказала:
— Дядя, здесь твоя комната.
Второй и третий этажи были деревянными. Вместо дверей — тяжёлые тканевые полотнища с деревянными вставками, надёжно защищавшие от ветра.
Я не ожидал, что такая юная тибетка знает китайский. Спросил:
— А где можно помыться?
Она ответила, что уже поздно, горячая вода кончилась. Мне ничего не оставалось, как свалиться на кровать в пропотевшей одежде. «Если завтра Се Юйхуа не даст внятного объяснения, я его придушу!»
Проспал я до часа дня. Проснулся — все кости ноют. Привёл себя в порядок, спустился вниз, собираясь позвонить Се Юйхуа и договориться о встрече. Но едва я сошёл на первый этаж, как увидел, что внизу уже полно народа.
Вчера я был не в себе, мало что запомнил. Теперь же разглядел: Карма — типичный семейный отель, в архитектуре и убранстве смешались тибетские и китайские черты, но преобладали всё же тибетские. Хоть был уже первый час дня, но как раз время тибетского полдника. Люди сидели на толстых войлоках вокруг длинного стола, на котором уже стояла еда.
Я бывал в Тибете, кое-что знал об их обычаях. Пожилая женщина, сидевшая во главе стола, сложила ладони и поклонилась мне. Молодая женщина рядом с ней поставила передо мной посуду и налила масляного чая. У тибетянок по причёске можно определить, замужем они или нет. Но мои познания ограничивались кратким туром, и в бизнесе я с этим не сталкивался, поэтому не мог понять, дочь это или невестка.
Я ответил на поклон, пригубил масляный чай и поднял глаза. И едва не поперхнулся.
Напротив меня сидел человек в розовой рубашке и розовой же стёганой куртке. Се Юйхуа, чёрт побери! Он уставился в свой телефон, потом вдруг поднял голову, оскалился во всю свою белоснежную улыбку и сказал:
— Младший господин У, выспался, я смотрю?
Не обратив внимания на моё остолбеневшее лицо, он снова уткнулся в свой древний раскладушник. «Не понимаю, что в нём можно найти».
Но удивил меня не только Се Юйхуа. Рядом с ним сидела знакомая из семьи Хо — Хо Сюсю. Та, видимо, чувствовала неловкость, кивнула мне и уставилась в чашку. А рядом с Сюсю сидел молодой человек в белом пуховике. Я обратил на него внимание, потому что на нём были чёрные очки, но совсем не как у Чёрных Очков. Эти были W-образные, плотно облегающие, закрывавшие всю верхнюю часть лица, оставляя видимыми лишь губы и подбородок. Кожа там была очень светлой, нежной, он казался молодым, наверное, не старше меня.
Такие очки я видел в научном журнале. Ультратонкие, с кучей наворотов. В статье много чего было, но я запомнил одно: стоят больше пятидесяти тысяч.
У меня хоть и были деньги, но потратить столько на очки — ни за что. У этого человека они явно служили не для защиты глаз, как у Чёрных Очков, а чтобы скрыть лицо. Неужели ему нельзя показываться? Богач, скрывающийся ото всех?
Я не был уверен, с Се Юйхуа ли он. Он сидел, скрестив руки, не притрагивался к еде, не разговаривал ни с Сюсю, ни с Се Юйхуа. Возможно, он был просто случайным попутчиком.
Пока я раздумывал, его голова вдруг повернулась в мою сторону. Из-за его странных очков я не мог понять, смотрит ли он на меня. Но я отчётливо увидел, как уголки его губ дрогнули — словно усмехнулся.
В тот миг меня пронзил холодок: меня высмеяли, видят насквозь. Ощущение было неприятное, будто ты ходишь без трусов, думая, что никто не знает, а потом понимаешь, что все пялятся на твою задницу. Не знаю, откуда взялось такое сравнение — но неловкость быстро прошла, потому что тот человек наклонился и принялся пить чай с такой изящной грацией, словно он сидел не на войлоке, а на императорском троне.
Я тряхнул головой, отгоняя странные мысли. Решил не зацикливаться на этом Чужаке. «Главное сейчас — выведать у Се Юйхуа, что он знает. Какой бы он ни был ветреный, вряд ли заставил бы меня тащиться из Ханчжоу в Цинхай просто так».
Но они оба — один в телефоне, другая в еде — словно не замечали меня, не собираясь никуда отходить. За столом сидело ещё человек десять туристов, заводить разговор было неудобно. Я опустил голову и принялся за еду.
После суток голода сухая цампа [1] легла в желудок камнем. Я запил её масляным чаем, стало легче. Только начал распробовать вкус, как Се Юйхуа встал, закинул свой рюкзак на плечо и, бросив на меня косой взгляд, сказал:
— Хочешь узнать, что к чему — пошли.
Я едва не подавился. Поспешно поднялся и пошёл за ним. И тут заметил, что тот самый Чужак тоже бесшумно поднялся и поплыл за нами.
Меня пронзил новый холодок. «Значит, всё-таки вместе».
Примечания переводчика
[1] Цампа (糌粑, zānbā) — основа традиционной тибетской кухни, поджаренная ячменная мука. Перед употреблением её обычно замешивают с масляным чаем (酥油茶, sūyóuchá) и скатывают в шарики, поэтому всухомятку цампа действительно идёт тяжело. У Се, голодный после дороги, ест её без чая, отсюда и его реакция. Для тибетцев цампа — повседневная пища, особенно в дороге или в высокогорье, где она долго не портится и даёт много энергии.
