Эшфорд

Полиция прибыла только сорок минут спустя. За это время снег успел замести следы убийцы, но не тело. Оно осталось леденящей душу меткой на белизне двора. Оскар лежал на задворках под старой простыней, которую набросил Ландо. Белая ткань, пропитанная густым багрянцем, дышала под ветром, и её края трепетали, словно оборванное крыло огромной раненой птицы. Никто не решался ступить с крыльца. Они застыли, сражённые ужасом, вглядываясь в тот сверток, под которым покоился человек, ещё вчера пивший с ними утренний кофе и смеявшийся над чьей-то шуткой. Первым из машины тяжело выбрался шериф Хорнер. На нём была мешковатая зимняя куртка поверх формы и нелепая вязаная шапка - явно домашний, любовно связанный подарок. Его лицо пылало болезненным румянцем от липкого, пронизывающего до костей мороза, от немой ярости на случившееся, от всей этой непоправимой тяжести, что легла на плечи. Следом, нехотя, вышли двое помощников с пустыми носилками и фотограф - совсем ещё мальчишка, бледный и потерянный, чьи глаза кричали о единственном желании: оказаться где угодно, только не в этом проклятом, застывшем в безмолвном крике месте. — Опять вы, — бросил Хорнер, глядя на Макса. — Почему, когда что-то случается, всегда вы? — Потому что мы единственные, кто пытается хоть что-то сделать, — ответил Ферстаппен. Хорнер хмыкнул и тяжко спустился во двор. Он приподнял край простыни, и сердце его на миг оборвалось, замерло в ледяной пустоте. Пальцы разжались, и ткань, будто саван, бесшумно упала обратно. Его лицо осталось каменной маской выстраданной, непроницаемой броней, под которой бушевала тихая гроза отчаяния и скорби. Голос, глухой и надтреснутый, бросил короткую команду помощникам, и те, затаив дыхание, начали огораживать это место жёлтой лентой, отмечая границу, где оборвалась чья-то жизнь. — Рассказывайте, — бросил он через плечо. Журналист солгал, утаив главное. Он спрятал за зубами файлы Джорджа, свой визит в архив, эти молчаливые фотографии. Признался лишь в малом: они проснулись, обнаружили тело, ночью не слышали ни звука и не ведают, чья рука нанесла удар. Хорнер слушал, кивая с показным пониманием, но в его потухшем взгляде читалось нечто, к чему Макс не был готов, - невыносимая, костная усталость. Не равнодушие, а глухое изнурение человека, который двадцать пять лет служит в городе, пожираемом злом, и только смотрит, как оно пускает корни в самую его душу. — Парень, — произнес он наконец. — Я не знаю, что вы скрываете. Но когда это закончится, а оно закончится, - я хочу услышать правду. Всю. А пока сидите тихо. Не высовывайтесь. Я выставлю патруль. — Патруль не поможет, — бросил Кими. Хорнер лишь бросил на него ледяной взгляд, не удостоив ответом, и молча направился к машине. Помощники бесшумно погрузили носилки в зев фургона, фотограф щёлкнул последними, бездушными кадрами. Жёлтая лента оцепления, словно символ всей их беспомощности, бессильно трепетала на пронизывающем ветру. Когда полиция уехала, вытянув из пространства последние следы суеты, они вернулись в дом. Внутри царил не просто холод - это была вещественная пустота, вымороженная тишина. Норрис включил обогреватель; прибор загудел уныло и бесполезно, будто пытаясь ожить в окаменевшем воздухе. Литературовед опустился на диван, весь сжавшись. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, впился в листок, оставленный Ферстаппеным. — Он оставил это намеренно, — произнес Антонелли. — Чтобы мы поняли: это только начало. — Мы и так это понимаем, — отозвался кудрявый. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене; глаза его покраснели, но слез не было. — Что теперь? Журналист стоял у окна, отвернувшись от остальных, один на один с надвигающейся тьмой. Он вглядывался в чащу, а лес встречал его взгляд чёрный, безмолвный, леденяще безучастный. Где-то там, в самой глубине, таилась та хижина. Где-то там притаился убийца. Возможно, прямо сейчас его холодные глаза наблюдали за этим домом вновь, а на губах играла едва уловимая, зловещая усмешка. — Теперь, — голос Макса прозвучал с железной, непоколебимой твердостью, — мы доведём начатое до конца. Мы найдём его. И мы остановим его. Как бы сильно он ни прятался. — Как? — в голосе Ландо дрогнула отчаяние и безысходность. — Оскар был умнейшим из нас. И он…его больше нет. — Оскар был не просто умным, он был гением, — тихо, но жёстко возразил Ферстаппен, — но он был один. Мы - нет. Мы будем держаться вместе. До последнего вздоха. Никаких одиночных дежурств, никаких шагов в темноту в одиночку. Мы - стая. А стаю…стаю не разорвать. Потому что в каждом из нас бьётся сердце другого. Шарль молча взял его руку в свои ладони и сжал так крепко, будто мог передать через эту хватку всю невысказанную боль, всю ярость и всю веру. Его глаза встретились с глазами Макса, полные немой клятвы. — Стаю не разорвать, — прошептал он, и в этих словах прозвучало не просто эхо, а клятва, высеченная в камне, обет крови и братства.

***

Пиастри похоронили через два дня. Кладбище пряталось на холме за церковью - старый погост, где покоились поколения эшфордцев. Земля скована ледяным панцирем, и могильщикам пришлось отвоёвывать её у стужи, раскаляя костёр, прежде чем вонзить лопаты. Чёрная яма посреди белоснежного покрова зияла, как разверстая утроба. Гроб был закрыт - родители Оскара прилетели из Австралии, бледные, раздавленные, не в силах осознать, как такое могло произойти. Они не проронили ни слова Ферстаппену и остальным. Они вообще молчали. Просто стояли у края могилы, сцепив холодные пальцы, и смотрели, как деревянный ящик медленно уходит во тьму, в сырую, мёрзлую глубь. Студентов пришло множество. Весь университет стекся к холму: кто отдать долг памяти, кто утолить жуткое любопытство. Убийство всколыхнуло кампус, и теперь каждый понимал: в Эшфорде поселился ужас. Но никто не знал, как ему противостоять. Декан произнёс усталую речь о «трагической случайности» и «важности взаимной поддержки». Макс слушал, и внутри него клокотало: «Случайность. Вы всё списываете на случайность. Вы всегда будете называть это случайностью?» После похорон они собрались в доме вчетвером. Без Оскара. Пустой стул у стола будто кричал о потере, и никто не решался его убрать. На столе лежали бумаги, которые Пиастри не успел разобрать: распечатки, схемы, список подозреваемых. Его ноутбук всё ещё жил - батарея теплилась, экран тускло светился в полумраке. Казалось, парень просто вышел на минутку и вот-вот вернётся, шумно распахнув дверь. Сердце сжавшись, журналист опустился за стол и открыл ноутбук. На рабочем столе маячила папка с названием «Н.О.Д.Е.». Та самая. Над ней Оскар корпел в ночь своей гибели. — Он что-то нашёл, — голос Макса прозвучал надтреснуто. — Что-то, чего мы ещё не видели. Он открыл папку. Внутри - несколько файлов. Расшифрованные фрагменты дневника Джорджа. Список подозреваемых. Карта леса с пометками. И ещё один файл, созданный за час до смерти Оскара. Название: «Закономерность». Ферстаппен щёлкнул по нему. Это была таблица. Даты, время, места. Все известные появления фигуры. Все пропажи. Все записки. Оскар наложил их на календарь и обнаружил то, что ускользало от них раньше. Убийца действовал не хаотично. Он следовал чёткому циклу. Все исчезновения происходили с интервалом в две-три недели. Все записки появлялись накануне. А места всегда образовывали зловещий треугольник: библиотека, общежитие, лес. Три точки. — Он ритуальный, — прошептал Леклер, заглядывая в экран через плечо Макса. — Это не просто убийства. Это жертвоприношение получается. — Да, — сдавленно подтвердил Ферстаппен. — И если Оскар прав, то следующая атака будет через неделю. В доме. Ночью. Как и в прошлый раз. — Чей дом? — спросил Ландо, и в его голосе прозвучала трещинка страха. Макс прокрутил таблицу ниже. Там таилась ещё одна закономерность, леденящая душу. Убийца выбирал жертв не наугад. Он методично шёл по списку: сначала Эмили Харт, лучшая на биофаке, потом Джордж Рассел, отличник-экономист. Оскар стал третьим, но не потому, что значился в перечне. Он был третьим, потому что оказался на пути. Случайная жертва. Но список продолжался. Четвёртым должен был стать тот, кто идеально подходил под профиль. Кто-то яркий, заметный, талантливый. Кто-то, кто всегда в центре всеобщего внимания. Юноша медленно поднял глаза и уставился на Норриса. Взгляд его был тяжёлым, полным непереносимой жалости и ужаса. — Что? — сдавленно выдавил кудрявый, чувствуя, как ледяная волна накатывает изнутри. — Ты следующий. Кровь отхлынула от лица Ландо. — С чего ты взял? — Потому что ты - душа нашей компании. Ты самый громкий. Самый заметный. Он охотится именно на таких. На тех, кто светится изнутри. — Я не согласен! — Это не имеет значения, — глухо сказал Макс, захлопывая крышку ноутбука с окончательным, приговорным щелчком. — Важно, что это знает он. Он составил список. Он следует своему плану. И следующее имя в этом плане - твоё.

***

Они начали готовиться в тот же день. Дом превратился в крепость. Окна заколотили досками - снаружи и изнутри, будто замуровывали последний луч света. Двери укрепили стальными засовами, купленными Оскаром «на всякий случай» - тот самый случай, что наступил теперь, жестокий и неумолимый. По периметру, как немых стражей, расставили уцелевшие датчики движения. Кими взял на себя ночные дежурства: он мог не спать сутками, уходя в тихий мир стихов, где слова были щитом от ужаса. Шарль фотографировал всё: каждый угол, каждую падающую тень, каждую доску на окне с щемящей тщательностью, будто пытался спасти в кадре этот хрупкий оплот перед неминуемым падением. Макс координировал. Он был генералом в этой отчаянной, крошечной войне, и в глубине души уже знал: войну они проигрывают. Но он держался ради них. А Ландо… Ландо старался шутить. Это была его единственная защита, его броня из смеха. Когда страх сжимал горло ледяной рукой, он начинал болтать: о видеоиграх, о скейтборде, о чём угодно, лишь бы заглушить звенящую, гнетущую тишину. Он рассказывал, как в детстве упал с рампы, услышав хруст собственной кости, как мама кричала на него в больнице от собственного бессилия, как он, загипсованный, вернулся на скейт через месяц, потому что не мог иначе. «Скейт - это свобода», — говорил он, и голос его дрожал. «Ты летишь, и никто тебя не догонит». Теперь же он сидел в заколоченной клетке, и свобода казалась сном из другой жизни. Они продолжали расследование. Не могли не продолжать - остановиться означало сдаться призраку. Каждый день Макс и Шарль уходили в библиотеку, в архивы, в спящий город, выискивая крупицы правды об неком Алане Митчелле, о старых, затянувшихся шрамах убийств. И они нашли ещё одну ниточку: в 1987-м, за неделю до смерти Алана, в университете прошёл поэтический конкурс. Алан Митчелл выиграл его со стихотворением. Второе место занял Мартин Уэллс. А третье…третье занял студент, чьё имя было беспощадно вымарано из протоколов, стёрто в порошок. — Его вычеркнули, — прошептал Леклер, вглядываясь в пожелтевшую ведомость. — Словно он никогда не существовал. — Или как будто кто-то очень хотел, чтобы о нём забыли, — глухо добавил Ферстаппен. Они копали глубже. Библиотека стала их вторым домом, убежищем из пыли и старых бумаг. Миссис Гретхен, старая библиотекарша с глазами, видавшими слишком много, уже не спрашивала - просто молча приносила коробки с архивами. Однажды, поставив очередную папку на стол, она произнесла: «Вы ищете призраков. А призраки не любят, когда их находят». И удалилась, оставив за собой шлейф леденящего догадкой молчания. На третий день подготовки они нашли первую хижину в лесу - ту самую, что стала их кошмаром. Вошли вчетвером, сбившись в тесную группу, с фонарями, что выхватывали из тьмы лишь обрывки реальности. Внутри было пусто и мёртво - убийца ушёл, забрав свои страшные реликвии. Но на стене, словно шрам на лице леса, осталась надпись, выцарапанная ножом: Вы ищете, вы найдёте, Но первым Ландо упадёт. — Твою мать… — выдохнул Норрис, и в его голосе прозвучала голая, детская растерянность. — Он просто снова запугивает, — сказал журналист, но слова повисли в воздухе, бессильные и пустые. Слова имели вес. Особенно эти - они впивались в душу когтями. Они отыскали и вторую хижину - старый сарай у заброшенной лесопилки, пахнущий тленом и отчаянием. И снова пустота. Но на полу, будто брошенная перчатка, лежал новый листок. Ещё один стих. Ещё одно предупреждение, от которого стыла кровь: Скейтер катится в ночи, Но тормозов нет. Молчи, молчи. Кудрявый прочитал, и пальцы его сами сжались в бессильном гневе, смяв бумагу в тугой комок. — Хватит, — прохрипел он. — Хватит. Он играет с нами, как кот с мышами. — Именно поэтому мы должны играть лучше, — ответил Макс, и в его голосе впервые прозвучала не только решимость, но и бездонная усталость. Карта на стене в гостиной обрастала кровавыми точками. Красные - явления фигуры. Синие - хижины. Жёлтые - места, где ждали записки. Паутина стягивалась к сердцу леса, но сердца этого не было видно, лишь беспощадная пустота в центре. Убийца знал лес лучше их. Дышал с ним в такт. Чувствовал их страх за милю. Антонелли, глядя на карту, вдруг произнёс тихо, будто боясь спугнуть собственную мысль: — Он оставляет записки везде, где мы бываем. У библиотеки, у дома, в лесу. Он знает наши маршруты наизусть. — Он следит, — безжизненно констатировал фотограф. — Да. Но как? Мы всегда вместе. Мы оглядываемся. Мы никого не видели. — Может, он не следит, — голос кудрявый прозвучал приглушённо, из глубины. — Может, он просто…знает. Словно он - один из нас. Тишина в комнате стала густой и тяжёлой, как свинец. Эта мысль, невысказанная, уже витала здесь, отравляя каждый взгляд, каждое рукопожатие. Они гнали её прочь, потому что она была слишком страшной. Слишком предательской. — Этого не может быть, — твёрдо, почти отчаянно сказал Макс. — Мы знаем друг друга. — Знали ли мы Оскара до конца? — тихо, но неумолимо спросил литературовед. — Знали ли мы Джорджа? Ответом ему была лишь гнетущая, всепоглощающая тишина.