Эшфорд

Декабрь тянулся, как старая жвачка, утратившая и вкус, и упругость. Дни съёживались, ночи расползались вширь, и каждый вечер опускался на город тяжёлым, неподъёмным приговором. Солнце гасилось в четыре, и после этого миром безраздельно правила тьма. Команда спала вповалку, вчетвером, на матрасах, брошенных на холодный пол гостиной. На улицу выходили только днём и только стайкой. На звонки не отвечали. Но однажды телефон взвыл в три часа ночи, и Норрис, который ворочался на дежурстве, сорвал трубку. — Алло? Молчание. Затем голос. Тихий, ровный, почти ласковый: — Привет, Ландо. Как скейт? Всё ещё катаешься? Кудрявый швырнул трубку. Руки тряслись с такой силой, что он сжал их в кулаки, но дрожь била изнутри. До утра он не сомкнул глаз. Утром на крыльце нашли конверт. Белый, без марок, придавленный замшелым камнем. Внутри стих. Тот самый, из зловещего плана:   На скейте мчится по судьбе,   Но поворот не по тебе. Смех громкий стихнет навсегда,   Когда наступит темнота. И подпись: Н.О.Д.Е. Ландо смотрел на листок, и кровь отливала от его лица, оставляя кожу мертвенно-фарфоровой. Он понял: этот стих - не предостережение. Это смертный приговор. Меры безопасности удвоили. Норрис не оставался один ни на секунду. Даже в туалет его сопровождали. Даже во сне рядом кто-то бодрствовал - Макс, Шарль или Кими. Это было унизительно до слёз, но кудрявый не роптал. Страх перемолол гордость в пыль. Однажды вечером, когда в гостиной висела тягучая, липкая тишина, Ландо вдруг сказал: — Я не хочу умирать. Все вздрогнули. Леклер отложил тряпку для объектива. Антонелли поднял глаза от книги. Ферстаппен оторвался от карты, испещрённой пометками. — Ты не умрёшь, — голос журналист был твёрдым, но в глубине глаз плавала тень. — Мы тебя спасём. — Оскара вы не спасли. — Он был один. А ты с нами. Норрис медленно покачал головой. — Дело не в этом. Он сильнее и умнее. Он знает этот лес, этот город, эти стены лучше нас. Он изучил нас. А мы его…мы не знаем его вовсе. Мы играем в его игру по его правилам. И это путь в пропасть. — Мы не проиграем, — тихо, но чётко сказал фотограф. — Потому что знаем то, чего он не может знать. — Что именно? — Что он человек. Не призрак, не сила природы. Просто человек из плоти и крови. А люди…они умирают. Ландо смотрел на него долгим, испытующим взглядом. Потом кивнул, с трудом выдавив из себя тень улыбки. — Ладно. Верю. Но если что…мой скейт в подвале. Похороните меня с ним. Шутка повисла в воздухе и разбилась о каменные лица друзей. Дни ползли, как раненые звери. Напряжение сгущалось, превращая воздух в желе. Все ждали следующего хода. И однажды утром на крыльце вновь лежал конверт. Внутри несколько слов, выведенных чётким почерком:   Сегодня. Полночь. Дом. Это было приглашение на казнь. Убийца дарил им время на подготовку. Он играл, как кот с мышами. Ему нужен был их страх. — Зачем? — прошептал Норрис, и в голосе его звучала детская растерянность. — Зачем он предупреждает? — Потому что страх - это соус, — безжалостно ответил литературовед. — Соус, в котором он подаёт смерть. Началась финальная подготовка. Баррикады укрепили до предела. Датчики проверили по десять раз. Оружие разложили на виду. Макс взял тяжёлый нож, Шарль - молоток, Кими - биту для бейсбола. Ландо…Ландо взял свой скейт. Глупое, беспомощное оружие. Но своё. Он сказал, глядя в пол: «Если умирать, то только со скейтом в руках. Как рыцарю подобает - с мечом». Ровно в полночь свет на улице погас. Тьма нахлынула разом, как прилив, поглотив весь квартал. Датчики Оскара взвизгнули и умолкли - провода были перерезаны. Потом послышались шаги. Не внутри, а снаружи. Кто-то ходил по крыше. Кто-то скребся по стенам, словно гигантский паук. — Он не ломится в дверь? — прошептал Леклер, и в его шёпоте слышался холодный ужас. — Он ищет лазейку, — сквозь зубы выдавил Ферстаппен. Они сбились в кучу в центре гостиной, спинами друг к другу, сжимая в потных ладонях своё жалкое вооружение. Но шаги вдруг стихли. Воцарилась тишина густая, звенящая, давящая. Только вой ветра и шуршание снега по стеклу. И тогда снизу донёсся грохот. Он шёл из-под пола. Из подвала. — Чёрт! — крикнул кудрявый, и крик его был полон животного отчаяния. — Он в подвале! — Как?! — журналист ринулся к двери, но та не поддавалась. Они не запирали её - она была заклинена изнутри, или он сам заблокировал её. — Генератор, — ахнул фотограф. — Он хочет оставить нас в темноте. Ландо, где генератор?! — В подвале! Я должен был его включить! — В подвале! — вырвалось у Норриса, голос дрожал, как натянутая струна. — Я должен его включить! — Нет! Постой! Но Ландо уже отшвырнул Ферстаппена в сторону, рванул дверь с такой уверенностью, будто знал её тайну, выученную сердцем. Ручка хрустнула, поддавшись - он надавил на неё снизу-вверх, не вбок, и дверь вздрогнула, освобождаясь от хватки погнутой петли. Журналист, задыхаясь от паники, дёргал её, как всегда, и она не поддавалась, словно смеялась над ним. — Как ты… — начал Макс, но кудрявый уже скользнул в проём, тенью растворяясь в темноте. — Стой! — Ферстаппен кинулся за ним, но плечо врезалось в косяк - дверь, отпущенная Ландо, захлопнулась с глухим стуком и застряла, вернувшись в свою прежнюю, жестокую хватку. Макс заколотил кулаками, но она даже не дрогнула, немая и глухая. Петля заклинило намертво, снова. — Ландо! — заорал он, молотя по дереву, и голос ломался от отчаяния. — Ландо, вернись! Снизу тишина. Ни шагов, ни дыхания. Только пустота, которая сжимала сердце. Шарль подлетел к парню, они навалились вдвоём - дверь стояла, как скала, безжалостная и неподвижная. Кими схватил молоток, принялся бить по петлям, но они заржавели намертво, вросшие в дерево, как старая боль. А Норрис тем временем спускался в кромешную тьму, судорожно сжимая скейт, как щит. Он не знал, что дверь за ним захлопнулась. Он думал, что Макс просто не пошёл. Что испугался. В подвале было темно, будто в глухой могиле. Норрис, тычась руками в холодные стены, пробрался к генератору - старому, замасленному монстру в углу. Дёрнул шнур. Раз. Два. Двигатель кашлянул и замолк. Он дёрнул снова. И в этот миг услышал дыхание. Кто-то был здесь. Кто-то стоял в двух шагах, растворяясь во мраке. Парень замер. Скейт в его руках задрожал. — Кто здесь? — вырвался шёпот. Ответом стал смех. Сухой, прерывистый, до жути знакомый. — Ты знаешь, кто я, Ландо. Ты всегда знал. Но юноша не знал. Но он узнал голос. Слышал его раньше: в университетских коридорах, в закусочной «У Билли», на поэтических вечерах. Голос Джорджа Рассела. Но Джордж пропал. Джордж был жертвой. Или…нет? Мысль не успела оформиться. В темноте блеснуло лезвие, поймав убогий лучик из щели под потолком. Ландо инстинктивно взмахнул скейтом. Удар пришёлся в доску, раздался сухой треск, но она выстояла. Он ударил в ответ, попав во что-то мягкое, услышал сдавленный стон. Следующий удар прошёл по воздуху. Нож полоснул по руке, и Норрис вскрикнул от жгучей, ослепляющей боли. Кровь, тёплая и липкая, хлынула на ледяную кожу. Наверху парни бились в истерике, высаживая дверь плечами, молотком, ногами. Она была старой и дубовой, а убийца подпер её чем-то тяжёлым. — Ландо! — надрывался Макс, и в его крике слышались слёзы. — Держись, чёрт тебя побери! Держись! А внизу Норрис умирал. Он бил скейтом, как одержимый, превратив его в дубину, в последний оплот надежды. Доска ломалась, щепки впивались в лицо. Он наносил удары в слепую и иногда попадал. Но убийца был быстрее, призрачнее. Нож вонзался снова и снова - в плечо, в бок, в бедро. Кудрявый падал, поднимался, спотыкался и падал снова. Его крики становились хрипами, мольбы невнятным стоном. Последний удар пришёлся в грудь. Ландо рухнул на цементный пол. Скейт выскользнул из ослабевших пальцев и откатился в темноту. В воздухе стоял тяжёлый коктейль из запахов: крови, бензина и чего-то знакомого, как лицо прохожего, на которое никогда не обращаешь внимания. Убийца наклонился над ним. Норрис пытался разглядеть черты под капюшоном, но видел лишь силуэт высокий, угловатый. И последнее, что он услышал перед тем, как холодное лезвие вошло в самое сердце, был тихий, почти интимный шёпот: — Ты был таким громким. А теперь…ты тихий. Дверь подвала наконец поддалась с душераздирающим скрежетом. Макс, Шарль и Кими свалились вниз, спотыкаясь на ступенях, с немыми фонариками в дрожащих руках. Они нашли его. Ландо лежал у генератора, раскинув руки, как распятый. Глаза, широко открытые, смотрели в потолок, не видя его. Скейт валялся рядом - разнесённый в щепки, точная копия своего хозяина. Убийцы и след простыл. Только разбитое окошко под потолком зияло чёрным провалом, да лужи крови, алая и ещё не успевшая сгуститься, медленно растекались по бетону.