Эшфорд

Они похоронили Ландо. Ещё одна могила на погосте, ещё одна чёрная рана, разверзшаяся в белизне снега, ещё одна речь декана, утопавшая в равнодушном ветре. Родители приехали из Огайо - мать рыдала беззвучно, разрываясь изнутри, отец стоял недвижим, с лицом, высеченным из гранита горя. Макс ломал голову, подбирая слова. «Мы пытались его спасти»? «Он дрался до конца»? Все слова были пусты, мертвы и бессильны. Они не вернули бы Норриса. Не воскресили бы его заразительный смех, его дурацкие шутки, не вернули бы скрежет его скейта, что эхом гремел по университетским коридорам и бесил вахтёров. После похорон они сидели в гостиной дома теперь втроём. Дом вымер. Вещи Ландо всё ещё жили здесь призрачной жизнью: его потертая кепка на вешалке, стопка видеоигр на полке, запасной скейтборд, не разбитый, целый, в углу прихожей. Казалось, вот-вот хлопнет дверь, и он ворвётся с привычным: «Ну что, народ, кто хочет пиццу?». Но дверь молчала. — Мы не можем продолжать в том же духе, — голос Шарля прозвучал надломленно. — Мы теряем людей. Сначала Оскар, теперь Ландо. Кто следующий? Кими? Я? Ты? — Мы не знаем, — глухо отозвался Ферстаппен. — Список продолжается. Но теперь мы знаем, что он бьёт по порядку. Оскар был случайностью. Ландо - целью. Следующий - Кими. Тот поднял глаза. В них была пугающая, леденящая кровь тишина, слишком спокойный взгляд для человека, только что услышавшего свой смертный приговор. — Я знаю, — сказал он без тени дрожи. — Я чувствовал это. — Что именно? — Что он идёт за мной по пятам. Что он рядом. Что он всегда был рядом. — Ты знаешь, кто он? Антонелли долго молчал, будто вслушиваясь в тишину дома. Наконец, произнёс: — Я знаю, что это кто-то из университета. Кто-то, кто знает нас изнутри. Кто-то, кто был на поэтических чтениях. Я видел его там. Он сидел в заднем ряду и слушал. Я думал, он любит поэзию. А он обожал смерть. Журналист подошёл к карте на стене. Красные, синие, жёлтые точки сплетались в зловещую паутину, в лабиринт без выхода. Он вглядывался в неё, пытаясь разглядеть ускользающую нить, связывающую жертв. Не только успех, не просто талант. Что-то более глубокое, более личное. — Стихи, — вырвалось у него озарённо. — Он всегда оставляет стихи. Это его клеймо. Его тайный язык. Он говорит с нами через них. — Да, — подтвердил литературовед, и в его голосе прозвучала обречённая ясность. — И последний стих был про Ландо. Значит, следующий будет про меня. — Мы можем использовать это. Если мы расшифруем стих, мы поймём, как он ударит. Где. Когда. — Это не сработает. — Кими с горькой печалью покачал головой. — Он умнее. Он знает, что мы читаем его послания. Он изменит рисунок. — Тогда что нам делать? — Мы должны найти его первыми. Не ждать, пока он придёт как тень. Атаковать. Взять инициативу в свои руки. Пара переглянулась. Это было чистое безумие. Они не знали лица убийцы. Не знали его логова. У них не было ни оружия, ни плана, ни шансов. Но не было и выбора, лишь бездонная пропасть за спиной и хрупкая искра ярости внутри. — Завтра, — сказал Макс, и в его словах зазвучала стальная решимость. — Завтра мы идём снова в лес. И не уйдём оттуда, пока не вытащим его на свет.

***

Лес встретил их не просто безмолвием, а той самой, ватной, глухой тишиной, что впитывает каждый шорох, каждый вздох, превращая мир в бесшумный снежный склеп. Снег лежал пухлым саваном, и еловые лапы гнулись под его немой тяжестью до самого земли. Где-то в вышине каркнула ворона - одинокий, ржавый гвоздь, вбитый в полотно беззвучия. Где-то с треском сломилась ветка. Следов было множество: заячьи петли, оленьи тропки, птичья путаница. И человеческий. Одинокий. Свежий, будто только что прочерченный по челу этого спящего мира. Они шли по этому следу уже час. Он извивался меж сосен, как змея, нырял в овраги, чертил тонкую нить через замёрзшее зеркало ручья. След был один. Одинокий. И эта одинокая душа, оставившая его, знала путь. Шла с пугающей, неумолимой целеустремлённостью. — Он ведёт нас, — прошептал Кими, и его голос потонул в снежной вате. — Зачем? — выдохнул Шарль, и в этом вопросе звучала не детская растерянность, а усталая предопределённость. — Хочет что-то показать. Или заманить в самую глубь. — Может, повернём? — в голосе Леклера задрожала слабая искра надежды. — Нет, — отрезал Макс, и его слово упало, как топор. — Мы идём до конца. След привёл их к ещё одной хижине - третьей по счёту. Она была меньше, приземистей, почти землянка, вросшая в склон, будто пытаясь спрятаться, уйти в землю. Крыша провалилась внутрь чёрным зевом, но дверь, низкая, покорёженная, стояла цела. На ней, приколотый ржавым гвоздём, висел листок. Свежий. Белый лепесток на гниющем дереве. Стих. Ферстаппен сорвал его. Бумага хрустнула с обидной громкостью. Он начал читать вслух, и каждый слог падал в тишину, как камень в бездонный колодец:   В лесу, где тени ждут гостей,   Я собираю кости друзей.   Кими читает, свеча горит,   Но скоро голос его замолчит. Антонелли побледнел, кровь отхлынула от его лица, оставив кожу прозрачно-фарфоровой. Но углы его губ дрогнули и поползли вверх, складываясь в горькую, восхищённую улыбку. — Красиво… Жутко до дрожи, но как красиво. Он талантлив, этот ублюдок. Проклято талантлив. — Не время для эстетических восторгов, — рявкнул журналист, сминая стихотворение в кулаке, но сила в его голосе была напускной, прикрывающей тот же леденящий восторг ужаса. Они вошли внутрь. Тьма хижины была густой, липкой, пахнущей сыростью погреба, старой плесенью и чем-то сладковато-приторным, от чего сводило скулы. На стенах, как жуткие обои, пестрили газетные вырезки. На грубом полу чернели пятна - следы крови, ещё не успевшей по-настоящему остыть. На единственном столе стояла керосиновая лампа, её стекло было закопчёным. И лежала тетрадь. Толстая, в потрёпанной чёрной обложке, исписанная тем же гипнотическим, каллиграфическим почерком. Стихи. Десятки, сотни строк. И между ними рисунки. Пять схематичных фигур. Одна уже лежала крестом. Ещё одна. Три оставались на ногах. Журналист листал страницы, и его пальцы, привыкшие крепко держать диктофон и ручку, теперь предательски дрожали. Он нашёл стихи про всех. Про Эмили - «тихую мышку в когтях ночной совы». Про Джорджа - «свидетеля, который не разглядел себя в зеркале судьбы». Про Оскара - «инженера, так и не починившего собственное разбитое сердце». Про Ландо - «скейтера, не взявшего роковой поворот». И про Кими - «поэта, которому предстоит прочесть свою смерть с листа». Про себя - «журналиста, что напишет коллективный некролог». Про Шарля - «фотографа, чей последний кадр будет сплошной, беспросветной чернотой». — Это не просто дневник, — голос Ферстаппен сорвался в шепот. — Это его…творческий отчёт. Его опус. — И еще сценарий, — беззвучно сказал Леклер, касаясь объектива фотоаппарата. — И мы…мы уже играем свои роли. Литературовед взял тетрадь из дрожащих рук юноши и, затаив дыхание, перелистнул в самый конец. Там, на чистой странице, была единственная запись - чернила на ней ещё не высохли, они блестели жирно и зловеще, как свежая кровь:   Игра продолжается. Они взяли тетрадь с собой. Она была тяжёлой, не физически, а своей чудовищной содержательной тяжестью. Улика. Доказательство. Но в глубине души каждый из них понимал: пока творец этих строк свободно ходит по снежному лесу, любые улики - всего лишь бумага. Будущие страницы для его новых поэм. Оставалось только одно - идти вперёд, навстречу темноте. Найти его. Остановить. Пока эта чёрная тетрадь не пополнилась последней, завершающей строфой, где будут упомянуты все их имена.