Эшфорд

Дом окончательно выцвел, словно покинутый театр после последнего спектакля. Еще неделю назад его стены слышали живые голоса - смех, пусть нервный и надрывный, теперь звучал как эхо ушедшего мира. Сейчас же тишина сгустилась до такой плотности, что казалась физически ощутимой, способной осязать прикосновением. Троя парней сидели в гостиной, и призрак отсутствия трех других мужчин ощущался острее, чем присутствие живых. Четыре стула - два из которых навеки опустели: один Оскара, другой Ландо. Третий, пока еще занимаемый Кими, и четвертый - ничей, но словно терпеливо ожидающий своей невеселой доли. Ферстаппен склонился над картой, но ее линии и метки уже не имели смысла. Красные нити, точки, чертежи - все это стало отталкивающей паутиной, где в центре, невидимый, но ощутимый, таился неизбывный ужас. Леклер сжимал в руках выцветшую фотографию – последнее свидетельство былой полноты их компании. Пять лиц, запечатленных в мгновении счастья: Пиастри, сосредоточенно копающийся в приборе; Норрис, игриво показывающий язык в объектив; Антонелли, с непроницаемым, словно каменным, выражением лица, погруженный в книгу; и он сам с журналистом, стоящие позади, плечом к плечу, с немым обещанием верности. Пять судеб, из которых две уже были отданы земле. Литературовед, тихий и почти невесомый, сидел у окна, его взгляд тонул в безмолвии леса. Он почти не произносил слов в эти последние дни. Его лицо, всегда тронутое бледностью, теперь стало прозрачным, как лист тонкой бумаги, сквозь который просвечивал призрачный огонь. Худоба иссушила черты, под глазами залегли темные круги, но взгляд…взгляд оставался обжигающе ясным. Слишком ясным. Так смотрят те, кто принял необратимое решение. — Он не нападает, — прошептал Макс, его голос дрожал от невысказанных вопросов. — Прошло четыре дня с тех пор, как не стало Ландо. Почему? — Потому что он меняет тактику, — прозвучал голос Кими, не отрывая взгляда от лесной дали. — Он больше не спешит. Раньше он убивал и исчезал, оставляя лишь дымящийся след. Теперь он желает, чтобы мы ждали. Чтобы мы варились в котле собственного страха, вдыхая его парами. Это медленная смерть. Она куда более изысканна. — Откуда ты знаешь? — Я читал о таких. Они - гурманы смерти. Искушенные эстеты, смакующие каждое мгновение. Ферстаппен встретился взглядом с Шарлем. В словах юноши звучало нечто близкое к уважению, почти восхищению перед их палачом, и это пугало до глубины души. Вечером, когда сумерки окутали дом, зазвонил телефон. Стационарный аппарат на кухне взорвался резкой, пронзительной трелью, и все трое вздрогнули, словно от удара. Телефон редко нарушал тишину - они перестали отвечать после трагедии с Ландо. Но этот звонок был настойчивым, неумолимым, продолжался пятнадцать гудков, двадцать…и в этом настойчивом зове, почти вежливом, таилось что-то зловещее. Кими поднялся. — Не отвечай, — прошептал фотограф. Его голос дрожал, будто он только что пробежал долгую дистанцию. — Пожалуйста, не отвечай. Ферстаппен смотрел на дверь в коридор, откуда доносился звонок. Его пальцы сжались в кулаки. Он хотел встать, пойти, снять трубку, но тело не слушалось. Что-то держало его на месте. Страх? Или инстинкт, который шептал: не надо, не лезь, это ловушка. Кими поднялся. Движение было плавным, почти невесомым. Он встал с кресла, поправил манжет свитера чёрного, как всегда, и направился к двери. Журналист перехватил его взгляд, но Антонелли даже не посмотрел в его сторону. Он смотрел на дверной проём, как человек, который идёт навстречу чему-то давно ожидаемому. — Не ходи, — сказал Макс. Голос его прозвучал глухо, надтреснуто. Кими остановился на пороге. Обернулся. В его глазах не было страха, только спокойствие. То спокойствие, которое бывает у людей, которым уже нечего терять. — Он звонит не тебе, — тихо произнёс литературовед. — И не ему, а мне. Вы все равно будете в безопасности. — Ты не можешь знать наверняка, — возразил Шарль, но в его голосе не было уверенности. — Могу. — Кими чуть заметно улыбнулся невесело, одними уголками губ. Он вышел в коридор. Парни остались в гостиной, прислушиваясь. Шаги Антонелли были почти бесшумными, только лёгкое поскрипывание половиц, только шорох одежды. Кими подошел к телефону, его шаги были легки, почти бесшумны. Он не произнес «алло». Просто поднес трубку к уху и замер, слушая. Макс и Шарль наблюдали, как лицо литературоведа, и без того бледное, словно окутывается серым саваном. На том конце провода кто-то дышал. Тяжело, медленно, ритмично. Это было дыхание зверя. Или машины. Или самой смерти, обретя легкие и жажду жизни. Антонелли слушал минуту. Две. Затем, словно вынырнув из глубокого транса, медленно опустил трубку на рычаг. — Что он на этот раз сказал? — спросил Ферстаппен, задыхаясь от нетерпения. — Ничего. Просто дышал. — Кими помолчал, его взгляд стал отрешенным. — Тогда зачем он звонил? — спросил Шарль, но в его вопросе не было надежды на ответ. — Он хотел, чтобы мы знали, — Антонелли повернулся к ним, и его глаза, обычно непроницаемые, вдруг стали ясными. Слишком ясными. Так смотрят люди, которые приняли решение, от которого уже не отступить. — Он здесь. Не где-то в лесу, а рядом. Он ждёт. — Ждёт чего? — спросил журналист. — Ждёт, когда мы сделаем первый шаг, — сказал Кими. Он отошёл от телефона и снова сел у окна. В его руках не было книги впервые за всё время. Он просто смотрел в темноту, и Макс вдруг понял: литературовед не ждёт. Он прощается. Ферстаппен вскочил. — Ты не будешь прятаться? Ты что, собираешься выйти к нему и прочитать сонет? — Возможно. — Уголки губ Кими чуть дрогнули в подобии улыбки, но она была холодной, безжизненной. — Смерть - это финальный акт. Каждый истинный художник мечтает о красивом финале. О сцене, залитой светом софитов, о затаившем дыхание зале, о последней строке, что останется в вечности. — Ты бредишь, Кими. — Я рассуждаю. Я не боюсь смерти, Макс. Я боюсь бессмысленной смерти. Смерти, как у Ландо, в темноте подвала. Смерти, как у Оскара, в снежной пустоши. Я хочу умереть на своих условиях. Если он придёт за мной - пусть придёт туда, где я буду ждать. Леклер подошел к Антонелли, его руки легли на плечи друга, пытаясь вернуть его в реальность. — Кими, ты нам нужен. Живым. Мы не можем потерять ещё одного. — Потеряете. Рано или поздно. Вопрос лишь в том, как. — Литературовед взглянул на фотографа, и в его глазах открылась такая бездна отчаяния, что Шарль невольно отдернул руки. — Я не собираюсь облегчать ему задачу. Но я не буду прятаться. Прятаться бесполезно. Он найдет. Лучше встретить его, стоя. На следующее утро, у самых дверей дома, на крыльце, лежал конверт. Белый, без марки, придавленный к земле тем же камнем, что и прежде. Макс нашел его, когда вышел проверить датчики. Датчики молчали. Конверт лежал невозмутимо, как вестник неизбежного. Ферстаппен принес его в дом и осторожно вскрыл. Внутри - листок с выведенными каллиграфическим, старательным почерком стихами. Черные чернила, как кровь, застывшая на бумаге. Слова:   Ты слышишь ворона в ночи?   Он каркнул: «Не молчи».   Твой голос, что стихи шептал во тьме,   Теперь принадлежит не мне, а тьме. — Отсылка к ворону, — прошептал Кими, прочитав стих. — Он читал мои выступления. Я читал «Ворона» в прошлом месяце. Он был там. Он слышал. — И что это значит? — спросил Шарль, его голос был полон тревоги. — Это значит, что он назначил мне встречу. «Твой голос, что стихи шептал во тьме» - это про сцену. Про микрофон. Про актовый зал. — Антонелли отложил листок, его взгляд стал прежним, полным мрачной ясности. — Он хочет, чтобы я пришёл туда. Один. И я пойду. — Нет, — отрезал журналист, в его голосе звучало отчаяние. — Мы пойдем вместе. Устроим засаду. Как с Ландо. — Как с Ландо? — Кими горько усмехнулся, улыбка его была словно трещина на замерзшем стекле. — Норрис мёртв, Макс. Пиастри тоже. Твои засады не работают. Потому что он знает каждый наш шаг. Может быть, он слушает нас прямо сейчас. Может быть, он знает, о чем мы говорим, ещё до того, как мы это произнесем. — Откуда? — спросил Шарль, его голос был едва слышен. — Он что, провёл жучки? — Может, жучки. Может, что-то другое. — Кими перевел взгляд на потолок, на стены, на тени, сгустившиеся в углах. — Я чувствую его. Он рядом. Весь день Антонелли провел в странном, пограничном состоянии - между медитацией и лихорадкой. Он перебирал свои старые тетради со стихами, что-то переписывал, рвал листы и снова писал, словно пытался вырвать из себя последние слова. Он говорил мало, но когда говорил, то загадками, как в прежние, безмятежные времена, только теперь его загадки несли в себе печать мрачной обреченности. — Провидец должен встретить смерть достойно, — сказал он вечером, сидя у камина, его голос был тих, но полон решимости. — Я всегда знал, что умру молодым. Я писал об этом. Я думал, что это метафоры. А это были пророчества. — Не говори так, — в голосе Леклер звучала мольба. — Ты не умрешь. — Все умирают. Но не все живут так, чтобы их смерть что-то значила. Если я умру на сцене, перед ним, глядя ему в глаза - это будет моя победа. Я увижу его. Я узнаю его. И, может быть, в последний момент я пойму, кто он. — И как ты нам расскажешь? — спросил журналист, его голос был полон боли. — Из могилы? — Из могилы не расскажешь. Но вы поймете. Вы будете рядом - я все-таки не настолько безумен, чтобы идти одному. Но я буду на сцене. Я включу прожектор и буду читать. И когда он придёт, а он придет, вы ударите. Макс долго смотрел на него, в его глазах отражалась вся тяжесть их положения. Потом тихо сказал: — Это самоубийство. — Нет, это дуэль. На его поле, но по моим правилам. Они спорили до глубокой ночи. Фотограф умолял Антонелли, Ферстаппен предлагал альтернативы: засада в доме, вызов полиции, бегство из этого проклятого города. Но тот был непреклонен. Он произнес: «Если я убегу, он найдет меня. Если я спрячусь, он убьет вас. Единственный способ остановить его – встретить лицом к лицу. И единственный, кто может это сделать, - я. Потому что я его понимаю. Я тоже поэт». На том и порешили.

***

Зал университета, словно застывший во времени, молчал с начала декабря. Потоки знаний иссякли, звуки музыки умолкли, и огромное пространство, увенчанное сводчатыми потолками и облаченное в бархатные кресла, погрузилось в безмолвие. Лишь у Кими, члена студенческого театра, хранился ключ к этой сокровищнице тишины. И в этот вечер, под покровом сгущающейся мглы, он отпер дверь и шагнул в одиночество. Сцена, словно полотно великого художника, была пуста. Тёмные кулисы, пыльный занавес, уходящие в непроглядную тьму ряды кресел. Свет, сосредоточенный в старом, гудящем прожекторе над авансценой, ждал своего часа. Литературовед, словно дирижер, коснулся пульта, и яркая вспышка пронзила мрак, вычертив на чёрном бархате пола идеальный круг света. Он вошел в этот сияющий овал. В руках тетрадь, хранящая последние, ещё тёплые от души стихи. На нём чёрное пальто, серебряное кольцо - вечный спутник, как шрам на пальце. В глазах не горечь слёз, а трепет предвосхищения, тот мистический экстаз, что предшествует прыжку в неизведанное. Страх растворился, оставив лишь чистую, непоколебимую решимость. В тени кулис затаились Макс и Шарль. Их заветный уговор: как только Кими подаст знак, или как только появится убийца, они ринутся вперёд, чтобы защитить. Но пока сцена принадлежала лишь гудящему прожектору и Антонелли, одинокой фигуре в центре света, предвкушающей свою судьбу, словно актёр перед бенефисом. Он начал читать. Не с листа, наизусть. Голос, словно пойманная птица, перелетал через пустоту зала, отражался от стен, возвращаясь эхом. «Ворон». Полностью. Все восемнадцать строф, от первой до последней. Его голос: то шёпот, рвущий душу, то глубокий бас, резонирующий в костях, то дрожь струны, вибрирующая на грани возможного. Это было его прощание, его триумф, его последний, самый искренний монолог. Он читал для одного зрителя. Для того, кто уже был здесь, где-то в темноте, где-то рядом. Ферстаппен вглядывался в бездну зала. Кресла, словно призраки, растворялись во мраке. Где-то в самом дальнем ряду мелькнула тень? Или это игра света, ветра, собственного страха? «Ворон» умолк. Тишина, нарушаемая лишь монотонным гулом прожектора. И вот шаги. Медленные, размеренные, они веяли из глубины зала, поднимаясь по ступенькам к сцене. Кто-то, кто ждал этого момента, кто был здесь всё это время. Кими стоял неподвижно. Прожектор играл на его лице, и Макс увидел - он улыбался. Улыбкой обречённого, но не сломленного, принявшего свою судьбу. — Выходи, — его голос был спокоен, как гладь озера. — Я знаю, что ты здесь. Я слышал твоё дыхание. Покажись. И он вышел. Высокая, изможденная фигура в тёмной куртке, скрытая капюшоном. Из-под него, лишь подбородок и бледные, криво усмехающиеся губы. В руке длинный охотничий нож, маслянисто поблескивающий в лучах прожектора. Он поднялся на сцену, остановившись в нескольких шагах от Антонелли, на самой грани света и тени. — Ты хотел увидеть меня, — голос тихий, хриплый, но удивительно спокойный. — Так смотри. — Кто ты? — вопрос литературовед, полный невысказанного. — Ты знаешь. Просто боялся признаться. — Не ври, я не знаю твоего лица. — Лица - лишь маски. Я носил их много. Но здесь и сейчас я - тенор. Последний голос, который ты услышишь. Кими сделал шаг вперёд. Ферстаппен в кулисах напрягся, но Шарль крепко сжал его руку: «Рано». Антонелли и убийца стояли друг против друга, в круге света, как два героя в финальной сцене великой драмы. — Почему? — бездна вопросов в голосе Кими. — Почему мы? Почему Эмили, Джордж, Оскар, Ландо? Что мы тебе сделали? — Вы светились. — Убийца наклонил голову, словно признаваясь. — Вы были живыми, яркими, громкими. А я - нет. Я всегда был в тени. В углу. Никто не знал меня, но зато я знал вас. Я знал вас лучше, чем вы сами. Я знал ваши привычки, ваши страхи, ваши мечты. Я знал, что Ландо боится темноты, хотя смеялся над ней. Я знал, что Оскар не умеет плакать, хотя хотел. Я знал, что ты, Кими, боишься не смерти, а забвения. — Он сделал паузу. — Я дам тебе то, чего ты хочешь. Ты не будешь забыт. Твоя смерть будет красивой. Она будет искусством. Антонелли улыбнулся шире, в его глазах вспыхнул огонек смирения. — Тогда сделай это. Покажи мне своё искусство. Убийца двинулся вперёд. Нож сверкнул, как молния. Кими не отступил. Он стоял, глядя, как лезвие приближается к его горлу. И в последний миг, когда холод металла коснулся кожи, он начал читать из самой глубины сердца, последние слова, что родились в эту секунду:   Я тенью был, я тенью стал,   Я принял тьму, как принимают свет. Мой голос пел, но вот — финал,   И ворон каркнул: «Нет». Нож вошёл. Стремительное, почти неуловимое движение - поперёк горла, слева направо. Кровь хлынула, окрашивая чёрное пальто, тетрадь, пол. Литературовед упал на колени, потом на спину. Глаза его, широко распахнутые, смотрели в потолок, где среди балок и софитов скрывалась вечная тьма. Улыбка ещё играла на губах. Юноши бросились из кулис. Но убийца уже растворился в тени. Прожектор мигнул и погас - кто-то выключил рубильник. Темнота обрушилась, как топор. Они слышали удаляющиеся шаги, шаркающие в глубине сцены, сквозь пожарный выход, наружу. Макс бросился вслед, но споткнулся о провод и упал. Шарль включил фонарик, выхватывая из мрака сцену: Кими лежал в кровавой луже, тетрадь валялась рядом, страницы, словно впитывая боль, пропитывались алым. — Кими! — Леклер упал на колени, пытаясь остановить кровотечение, но было поздно. Кровь уже не текла – сердце замерло. Кими Антонелли, поэт, мистик, странная душа, ушёл в ту тьму, которую так долго воспевал. На губах его застыла улыбка, последний подарок судьбы. На полу, рядом с телом, лежала записка - предсмертное послание убийцы.