Эшфорд

Два дня спустя они похоронили Антонелли. Ещё одна могила на старом кладбище, ещё одна чёрная, зияющая рана во мёрзлой земле. Но на этот раз всё было иначе. Это был не просто друг, отправленный в небытие; это был друг, который шёл навстречу своей судьбе, сознательно вступая под прицел прожекторов. Его выбор, его последние слова - всё это меняло суть случившегося. Это не было предательством в спину, как у Пиастри, не была слепой случайностью, как у Норриса. Это был акт воли. Кими сам вышел на сцену, сам произнёс свои последние строки. Он проиграл битву, но выиграл войну - умер так, как хотел. И на этих прощальных похоронах, среди скорбящих, появился шериф Хорнер. Не в парадной форме, а в старом пальто, с венком, купленным, казалось, в последнюю минуту. Он стоял в стороне, под сенью тиса, выжидая, пока последние души разойдутся. Макс заметил его, почувствовал напряжение, исходящее от него, и подошел. — Вы ведь что-то знаете, — пророкотал Хорнер, и в его голосе звучала усталость, тяжесть десятка нераскрытых дел. — Вы знаете больше, чем говорите. И я понимаю, почему вы молчите. Я бы тоже молчал. Но у меня теперь четыре трупа за месяц. Четыре. Город в панике. Учебные аудитории опустели, студенты бегут, родители звонят с угрозами. Декан требует результатов, требует ответов. А у меня - ноль. — Да вы правы, у нас есть кое-что, — тихо сказал Ферстаппен, но в его голосе слышалась едва уловимая дрожь. — Но вы не поверите. — Попробуйте. Журналист рассказал. Не всё, но достаточно: о стихах, о тайных хижинах в лесу, о зловещем списке, о том, что убийца кто-то из университета, кто-то, кого они видят каждый день, с кем, возможно, даже здороваются. Хорнер слушал, прищурившись, не перебивая, и в его молчании читалось отчаяние. Когда Макс закончил, он долго смотрел на только что засыпанную могилу Кими, словно пытаясь разглядеть там ответы. — Стихи, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала нотка прежней, забытой боли. — В 1987 году, когда убили Алана Митчелла, на месте преступления нашли листок. Со стихом. Мы никому его не показывали. Думали - ключ, ниточка, которая выведет на убийцу. Не вывела. Этот стих помню наизусть: «В ночи, когда луна красна, выходит тот, кто не знает сна…» — «…Он ищет тех, кто не видит тьмы, и забирает их души взаймы», — закончил Ферстаппен, и эхо его слов, казалось, вернулось из глубины десятилетий. Хорнер резко обернулся, его глаза расширились. — Откуда ты знаешь?! — Мы нашли его в старых архивах. А новые стихи: на крыльце, в лесу, в актовом зале. Их пишет один и тот же человек. Или его ученик. — Ученик? — Да. Мы думаем, что убийца - не один. Это…традиция. Первый убийца был в восьмидесятых. Теперь действует второй. Молодой. Студент. Он использует те же методы, те же места, те же стихи. Он одержим. Хорнер стоял, словно поражённый молнией, долго, словно пытаясь осмыслить услышанное. В его глазах читалась смесь ужаса и неверия. Потом он тихо произнёс: — Я не могу арестовать человека за стихи. Мне нужны доказательства. Мне нужны свидетели. Мне нужно, чтобы вы дали показания. — Мы дадим, — сказал журналист, и в его голосе слышалась твёрдость, подкреплённая яростью. — Когда поймаем его. — Вы не полиция. — А вы не помогаете. Хорнер хотел возразить, но слова застряли в горле. Он знал, что Макс прав. Он сам был частью системы, которая двадцать лет старательно заметала мусор под ковер, скрывая уродливую правду. И теперь этот мусор пророс кровожадными монстрами. — Будьте осторожны, — сказал он наконец, и в его голосе слышалась искренняя тревога. — Я выставлю патруль у вашего дома. И дам вам свой прямой номер. Если что, звоните в любое время. — Спасибо. — Не за что. — Хорнер помолчал, и в его голосе прозвучала глубокая, почти невыносимая горечь. — Я должен был сделать это двадцать лет назад. Он ушёл, сутулясь под медленно падающим снегом, словно неся на плечах всю тяжесть нераскрытых преступлений. Ферстаппен смотрел ему вслед, и в его душе эхом отдавались слова: «Двадцать лет. Двадцать лет этот город закрывал глаза. И теперь мы расплачиваемся. Слезами, страхом и кровью».

***

Дом стал обителью двоих. Макс и Шарль сидели в гостиной, окутанные липкой, удушающей тишиной. Слова утратили свой вес, растворившись в бездне страха. Они просто держались за руки, два утопающих, прильнувших к обломкам спасительного плота посреди всепоглощающего мрака, где рыщут зубастые хищники. — Он знает всё о нас, — прошептал Леклер, его голос дрожал. — Знает, где мы укрылись, знает каждый наш шаг, каждую привычку. Он знал, что Кими выйдет на сцену. Он знал, что Ландо спустится в подвал. Он знает, что мы - одно целое. И он играет этим. Журналист поднялся, его шаги отдавались эхом в напряженной тишине, и подошел к карте на стене. Она разрослась до чудовищных размеров, испещренная красными, синими, желтыми метками, фотографиями, газетными вырезками, обрывками стихов. Этот безумный коллаж, пульсирующий болью и страхом, в центре которого по-прежнему зияла черная дыра. Лицо Убийцы. После всех смертей, после всех сорванных стихов, после всех засад - они так и не узнали, кто он. — Хватит, — вдруг сказал фотограф, резко развернувшись. — Хватит играть в детективов. Я предлагаю бросить всё и бежать. Ферстаппен непонимающе уставился на него: — Бежать? Куда, Шарль? Он везде найдёт. Ты сам сказал: он знает всё. — Я знаю. Поэтому нам нужно бежать сейчас. Не ждать, не выслеживать, не строить из себя охотников. Собрать вещи, сесть в машину и уехать как можно дальше. В другую страну. На край света. Я не хочу умирать за эту чёртову карту. — Нет. — В голосе Макса зазвучала сталь. — Если мы побежим, он выиграет. Он хочет, чтобы мы рассыпались. Мы должны его выследить. У нас есть стихи. Карта. Список тех, кто ушёл. Он выбирает лучших. Он приходит ночью. Использует лес. Он студент. Это не просто догадки. — Этого недостаточно, чтобы выиграть, Макс! Недостаточно, чтобы остаться в живых! Ты слышишь себя? «Выследить» - кого? Того, кто всегда на шаг впереди? Того, кто уже вычеркнул четыре имени? Посмотри на карту - это не план охоты. Это карта нашей общей могилы. — Тогда что? Будем сидеть и трястись? Ждать, пока он явится с букетом стихов? — Я уже сказала: бежать. Прямо сейчас. Без оглядки. Макс сжал кулаки, прошёлся по комнате, резко остановился. — Бежать — значит признать, что мы уже проиграли. А я не проиграл. Я не буду как…как они. — Они тоже не хотели быть «как они», — тихо сказал Шарль. — Но их нет. А мы пока есть. И это - единственное, что имеет значение. Журналист хотел возразить, но вдруг осёкся, почувствовав, как мир вокруг замер. Леклер подошел и молча положил руку ему на плечо. Тёплую, живую, осязаемую руку. Где-то в гуще леса, в скрюченной старой хижине, тлел одинокий огонек. Убийца сидел за столом, перелистывая страницы своей черной тетради. Он вычеркнул четвертое имя. Осталось два. Он взял ручку и начал писать новый стих. О любви и смерти. О том, что бывает, когда двое сливаются в одно. О последнем кадре, застывшем во времени. О статье, ставшей последней. О том, как завораживающе горит осенний свет, предвещая угасание. Он дописал и подписался: Н.О.Д.Е.