На вкус как огнеупорный

Конец октября Автодром имени братьев Родригес, Мехико. Воскресенье, после гонки. Трасса в Мехико встретила пилотов безумной высотой над уровнем моря и разреженным, тяжелым воздухом. Двигатели болидов задыхаются на душных прямых, но пилоты — нет. Кими Антонелли выходил на стартовую решетку Гран-при Мексики с одной-единственной, пульсирующей в висках мыслью: сегодня он будет играть по-настоящему грязно. Первый круг дистанции прошёл относительно чисто. А вот на втором началось то, ради чего всё затевалось. Четвертый поворот — крутой левый хук, медленный, изматывающий, идеальный для азартной атаки. Кими намертво сел на хвост Джорджу за три поворота до этого, гипнотизируя визором его заднее антикрыло. Расселл защищался образцово – оставил на внутреннем радиусе ровно столько места, сколько требовал жесткий регламент FIA. Кими плевать хотел на регламент. Он хищно нырнул внутрь там, где не было даже слабого намёка на гоночную траекторию. Переднее крыло болида Антонелли с противным скрежетом коснулось заднего колеса машины Джорджа – легкий, сухой щелчок карбона, который внутри замкнутого кокпита на такой скорости ощущается как сокрушительный удар под дых. Машину Расселла опасно вильнуло в сторону поребрика, но британец чудом удержал контроль. Кими наглым, смазанным виражом проскочил мимо, забирая себе четвертую позицию. — Антонелли, это было слишком жёстко, на грани штрафа, – взволнованный голос гоночного инженера в наушниках шлема тактически вибрировал. — Нормально, — хладнокровно отрезал Кими, даже не сбавив темп. — Он не жаловался. Джордж действительно не жаловался. В командном радио Расселла стояла гробовая, звенящая тишина. Он вообще молчал весь остаток заезда. Но уже на следующем круге атаковал в ответ – не грязно, но до одурения жёстко, на самом краю фола. До самого клетчатого флага их машины дышали друг другу в затылок, идя колесо в колесо. Кими сыто, порочно улыбался под темным стеклом шлема. "Давай, Джордж, — одними губами шептал он, закладывая очередной безумный вираж. — Покажи мне, какой ты злой, когда у тебя забирают власть". После финиша, в котором Кими вырвал блестящее второе место, а Джордж приехал лишь четвертым, Антонелли намеренно выследил напарника прямо у выездных ворот боксов. Расселл уже успел снять шлем, и его лицо было бледным от изнуряющей мексиканской жары. — Эй, извини за тот маневр на старте, – вкрадчиво произнес Кими, делая шаг навстречу. Его голос звучал мягко, почти извиняюще, но итальянские глаза говорили о совершенно противоположном. Они откровенно смеялись над британцем. — Какой именно маневр? – Джордж даже не повернул головы, продолжая упрямо смотреть на инженерный монитор с графиками телеметрии. — В четвертом повороте. Я ведь немного притер тебя. Нервно вышло, да? – Кими плавно наклонил голову набок, заглядывая Расселлу в лицо снизу вверх, ловя его взгляд. Джордж медленно, словно через силу, повернулся к нему всем корпусом. Их разделяло от силы полметра. Вокруг суетились механики, кто-то громко кричал, празднуя подиум, кто-то смеялся, но для них двоих весь мир сузился до этого крошечного, душного пространства между инженерными стойками. — Ты делаешь это специально, — глухо произнес Расселл. Это не было вопросом. Это было окончательным, выстраданным утверждением. — Что именно? — Кими невинно моргнул, мастерски разыгрывая карту оскорбленной добродетели. — Абсолютно всё. Антонелли довольно, хищно улыбнулся. Улыбка была чертовски красивой – идеальные белые зубы, дразнящие ямочки на раскрасневшихся щеках и опасный, влажный блеск в глазах. И от этой открытой улыбки у Джорджа болезнечно, судорожно свело низ живота. — Понятия не имею, о чём ты говоришь, Джордж, – Кими по-хозяйски, весомо похлопал его по напряженному плечу, задержав ладонь на ткани комбинезона лишнюю секунду, и ушёл вглубь моторхоума, тихо напевая под нос какую-то итальянскую мелодию. Джордж завороженно смотрел ему вслед, не в силах сдвинуться с места, и физически чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, вязкое, лишающее остатков воли. Он больше не мог обманывать себя и называть это гоночным гневом. Обычный гнев был бы понятным, управляемым, холодным. Это было совершенно другое чувство. То, от чего во рту мгновенно пересыхало, пульс зашкаливал за две сотни ударов, а собственное тело упрямо требовало подчиниться этому наглому восемнадцатилетнему парню. Прямо здесь. Прямо на глазах у всей команды.

***

Воскресенье, вечер Мехико. Официальный ужин после Гран-при. Командный ужин в Мехико организовали в роскошном закрытом ресторане с приглушённым светом, живой музыкой и накрахмаленными белыми скатертями. Руководство Mercedes решило официально отметить завершение тяжелейшего американского этапа в "менее формальной обстановке". На языке Тото Вольффа словосочетание «менее формальная» означало лишь то, что пилоты имеют право расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, но обязаны оставаться в строгих клубных пиджаках. Кими явился в глухом чёрном, без галстука, с дерзко распущенными тёмными волосами, которые крупными кольцами вились на концах. Джордж — в синем, идеально отутюженном костюме, с фамильными часами и серебряными запонками в виде гоночных колёс. Подарок от Тото на прошлый юбилей, который Расселл упрямо надевал на все официальные вечера, просто потому что так было правильно. Так было положено первому пилоту Mercedes. Поначалу вечер протекал в привычном, предсказуемом русле. Дежурные тосты за подиум, сухие разговоры о шинной стратегии, ленивый анализ прошедшей гонки. Кими сидел строго напротив Джорджа. Он вежливо улыбался инженерам, вовремя кивал, со всем соглашался и выглядел как образцовый юниор. Но стоило Тото Вольффу увлечься яростным спором с техническим директором, а остальным гостям за столом заметно расслабиться под действие красного вина, как Антонелли незаметно сменил дислокацию. Он материализовался рядом с Джорджем с такой пугающей лёгкостью, что это казалось чистой случайностью. Ленивым движением пододвинул свой стул чуть ближе к напарнику. Настолько близко, что его обтянутое плотной тканью колено под столом вплотную, нагло врезалось в бедро Джорджа. — Извини, тут немного тесно, — вкрадчиво шепнул Кими с мягкой улыбкой, даже не подумав отодвинуться назад. Напротив, он сильнее надавил своим бедром на ногу Расселла. Джордж не издал ни звука. Он продолжал неподвижно смотреть прямо перед собой на свою тарелку, отчаянно молясь, чтобы никто из команды не заметил, как судорожно он замер. Позвоночник превратился в ледяной столб. Дальше последовало тактильное касание, лишившее его остатков кислорода. Кими «случайно» провёл ладонью по спине Джорджа, когда потянулся через него за солонкой. Горячие пальцы итальянца медленно, осязаемо прочертили линию вдоль всего позвоночного столба британца. Короткое, почти невесомое движение, от которого по коже Расселла мгновенно полыхнул пожар из крупных мурашек, а в паху опасно, тяжело запульсировала кровь. — Осторожнее, – едва слышно, одними губами выдохнул Джордж, не оборачиваясь. — Прости, – голос Кими упал до вкрадчивого, интимного шепота. Он сидел так близко, что Джордж физически ощущал жар его тела и влажное дыхание на своей шее. — Я сегодня такой неуклюжий. Он не был неуклюжим. Джордж знал это с точностью до миллиметра телеметрии. Антонелли обладал кошачьей грацией и никогда, абсолютно никогда ничего не делал просто так. Минутой позже, когда Кими наклонился к самому его уху, чтобы шумно поделиться мыслями о следующем этапе, его пухлые губы намеренно, почти неощутимо смазали мочку уха Расселла. Джорджа обдало сумасшедшим, концентрированным жаром. И это был жар не от физического прикосновения, а от дикого, позорного осознания того, насколько близко этот мальчишка подобрался к его телу. Расселл резко, панически отодвинулся в сторону, едва не опрокинув хрустальный бокал с водой. — Полегче, Антонелли, — отрезал он, и собственный голос прозвучал куда резче, сорваннее и грубее, чем он планировал изначально. Кими картинно поднял раскрытые ладони в примирительном жесте, но в глубине его расширенных зрачков откровенно плясали торжествующие чёртики. Охотник видел, что добыча бьётся в силках. — Я всего лишь хотел сказать, что в Катаре нам кровь из носу нужно подтянуть настройки коробки передач. Ты разве не согласен, напарник? Он был самой невинностью. Безупречный восемнадцатилетний мальчик. И Джордж люто, до тошноты ненавидел его за эту актёрскую игру. Но ещё сильнее он ненавидел самого себя – за то, что у него не нашлось моральных сил просто встать и вышвырнуть этого наглого щенка из-за своего стола. Он ненавидел своё собственное предательское тело за то, что оно окончательно перестало слушаться приказов разума. Едва ужин подошёл к концу, Джордж резко поднялся со своего места. Не прощаясь ни с Тото, ни с механиками, он быстрыми, размашистыми шагами направился к выходу из зала. Почти бежал. Оказавшись в пустом, безлюдном коридоре отеля, Расселл обессиленно прислонился лбом к ледяной мраморной стене и хрипло, рвано выдохнул. — Чёрт... — прошептал он в пустоту, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. — Чёрт, чёрт, чёрт. Потому что именно в эту секунду до него дошло окончательное, сокрушительное понимание: его идеальный организм реагировал на Антонелли на чисто физиологическом уровне. Это не было гоночным гневом. Не было раздражением на дерзкого новичка. Это была чистая, первобытная реакция на чужие прикосновения, на эту удушающую близость, на этот низкий голос, который шептал ему на ухо технические термины, но заставлял тело плавиться, будто это были самые грязные постельные обещания. Джордж медленно опустил взгляд на свою правую ладонь. Пальцы до сих пор крупно, неуправляемо дрожали от избытка адреналина и невышедшего возбуждения. И правильному, безупречному Джорджу Расселлу впервые в жизни стало по-настоящему, до животного ужаса страшно.

***

Конец ноября Международный автодром Лусаил, Катар. Воскресенье, перед гонкой. Катар. Изнуряющая, липкая пустынная жара. Безумная ночная гонка под слепящими лучами искусственного солнца огромных стадионных прожекторов. Кими квалифицировался третьим, Джордж – лишь пятым. Разрыв между их болидами на круге составил ничтожные две десятые секунды. Две десятые, которые кричали о том, что новичок Mercedes снова утер нос первому пилоту. Нервы в боксах были натянуты до предела, готовые лопнуть от малейшего щелчка. За сорок минут до открытия пит-лейна Кими по-хозяйски зашёл в личную комнату отдыха Джорджа. Без стука. Снова. Нагло нарушая все негласные правила паддока. — Так не пойдёт, Антонелли, — глухо произнес Джордж, упрямо не оборачиваясь к двери. Он сидел на узкой скамье, низко наклонившись и подчеркнуто медленно, методично застёгивая липучки своих гоночных ботинок Puma. Пальцы едва заметно подрагивали. — Ты не имеешь права просто входить сюда в любой момент, когда тебе вздумается. У пилотов должно быть личное пространство. — Могу, — Кими лениво прислонился спиной к прохладной стене у входа, по-ребячески сложив руки на груди. — Я твой напарник по команде. Мы должны делить всё. — Это не даёт тебе права... — Права на что? – бесцеремонно перебил его Кими, сделав плавный шаг вперед. — Смотреть на тебя? Разговаривать с тобой? Находиться на расстоянии вытянутой руки? Тебя это так сильно пугает, Джордж? Расселл резко, рывком поднялся на ноги и обернулся. Его голубые британские глаза были острыми и холодными, как лезвие хирургического скальпеля. — Ты прекрасно понимаешь, что именно я имею в виду, Антонелли. Прекрати эту клоунаду. — И всё же просвети меня, – Кими не двигался, но его голос упал на пару тонов ниже, став пугающе тихим, глубоким, вибрирующим. Теперь они стояли лицом к лицу посреди тесной, душной комнаты отдыха. Расстояние между их телами сократилось до ничтожного, нелегального минимума – меньше полуметра. В замкнутом пространстве остро пахло жженой резиной от свежих комбинезонов, едким потом после квалификационных нагрузок и – Джордж судорожно уловил этот контраст – фирменным парфюмом Кими. Горький цитрус и ледяная морская соль. Этот аромат забивался в легкие Расселла, заменяя собой весь кислород и заставляя низ живота болезненно, горячо сводить от непрошеного, дикого возбуждения. — Ты играешь со мной, Антонелли, – глухо, с трудом сдерживая дрожь, произнес Джордж. — Я без понятия, чего именно ты добиваешься, но это... вся эта чертовщина должна прекратиться. Пмямо сейчас. — А если я категорически не хочу прекращать? – Кими сделал весомый шаг вперёд, практически стирая между ними воздух. Теперь их разделяло от силы сантиметров двадцать. Он смотрел на напарника снизу вверх – Джордж был выше на полголовы – но ментально Антонелли не уступал ему ни единого дюйма. Он буквально давил своей тяжелой энергетикой. — Что именно ты сделаешь, Джордж? Пойдёшь жаловаться Тото? Скажешь, что твой напарник слишком мило и преданно на тебя смотрит? — Я скажу, что ты меня намеренно провоцируешь и срывешь командную дисциплину. — Провоцирую? – Кими порочно усмехнулся. — Разве я позволяю себе делать что-то неподобающее, а, Джордж? На публике я предельно вежлив. Я во всем помогаю команде. Я стабильно приношу очки в кубок конструкторов. Где здесь хоть один повод для обвинений? Он медленно поднял руку и, едва касаясь, провёл подушечкой указательного пальца по плотному лацкану гоночного комбинезона Джорджа. Сверху вниз. Издевательски медленно. От самого плеча, мимо спонсорских нашивок, спускаясь к поясу. — Вот это – чистая провокация. – выдохнул итальянец почти шёпотом, обжигая чужие губы дыханием. — А всё остальное – просто настоящий я. Джордж не выдержал. Перехватив его наглую руку у самого основания, он мертвой хваткой сжал тонкое запястье Кими. Сжал сильно, жестко, почти до хруста костей, выплескивая всю скопившуюся за месяцы панику. — Ты переходишь все гребаные границы. – его голос окончательно сел, превратившись в сиплый рык. — Какое именно из них? – Кими даже не дернулся, не предпринял ни единой попытки вырваться из этого болевого захвата. Он лениво опустил взгляд на бледные пальцы Джорджа, судорожно стискивающие его руку, а затем снова поднял на него свои шальные темные глаза. — Твои личные? Или те фальшивые кордоны, которые ты сам вокруг себя нарисовал, чтобы не сойти сойти с ума? Они простояли в этой нелепой, удушающей позе несколько бесконечных секунд. Кими сквозь плотный захват отчетливо чувствовал пульс Расселла – бешеный, рваный, перешагнувший за все критические отметки. А Джордж чувствовал, как бьется кровь под кожей Антонелли – абсолютно ровно, размеренно, спокойно. В этом восемнадцатилетним парне не было ни капли страха перед старшим. — Я мог бы уничтожить твою карьеру одним рапортом руководству, – предпринял последнюю попытку Джордж, но его голос потерял остатки былой уверенности, прозвучав жалко. — Но ты никогда этого не сделаешь, – Кими победно, сыто улыбнулся. — Потому что тогда тебе, правильному и безупречному мальчику, пришлось бы детально объяснять Тото, почему ты так долго молча это терпел. И почему ты вообще... замечал каждый мой вдох. Джордж резко отдернул свою руку, словно обжегся об раскаленный титан болида. Кими лениво потер пострадавшее запястье, на котором уже отчетливо проступали багровые, наливающиеся кровью следы от пальцев. Он с явным удовольствием осмотрел эти отметины, а затем снова вскинул взгляд на задыхающегося Расселла. — Жестковато, аристократ, – протянул он, облизывая пересохшие губы. — Но мне, черт возьми, нравится. Антонелли плавно развернулся на пятках и вышел из комнаты отдыха, демонстративно оставив тяжелую дверь распахнутой настежь. Джордж остался стоять посреди пустой комнаты, чувствуя, как легкие сводит от нехватки кислорода. На неслушающихся, ватных ногах он подошёл к настенному зеркалу и уставился на собственное отражение. Глаза лихорадочно блестели расширенными зрачками, бледные щеки горели пятнами румянца, а искусанные губы были плотно сжаты. — Остановись, – хрипло приказал он своему отражению, вцепляясь пальцами в края раковины. — Прекрати это, пока еще не поздно. Но где-то на подкорке сознания Джордж уже четко знал: слишком поздно. Все его барьеры рухнули. Остановиться мог только тот, кто вовремя отступил назад, не сделав рокового шага. А Расселл сделал его еще тогда, в Бразилии, когда не вышвырнул парня из трейлера. Когда не убрал свои руки с его запястья. Когда впервые позволил себе мысленно примерить эту позорную, сладкую мысль "А что будет, если я действительно отдам ему этот чертов контроль?" Тем временем Кими, вернувшись в свой бокс под прицелы телекамер, продолжал довольно улыбаться, гипнотизируя багровые полосы на своем запястье. — Отметина, – едва слышно прошептал он, ласково проводя подушечкой пальца по воспаленной коже. — Самая первая. Он чертовски хорошо знал, что следующая отметина в их истории будет совсем не на руке. И что оставит её далеко не Джордж. — Остался всего один короткий шаг. – бросил Антонелли в пустоту, принимая из рук физиотерапевта свой питьевой гидратор. — Сдавайся, Джордж. Ты уже практически у моих ног.