На вкус как огнеупорный

Март — Май. Новый гоночный сезон. Следующие несколько этапов чемпионата превратились для Mercedes в грандиозный, ошеломляющий спектакль, истинную подоплеку которого никто в паддоке не мог внятно объяснить, но абсолютно все физически ощущали кожей. На гоночном асфальте Джордж и Кими теперь работали как единый, идеально отлаженный биологический механизм. Их обгоны стали хирургически точными, тактические рокировки – молниеносными, а итоговые результаты взлетели до небес. Два триумфальных подиума подряд, разгромные победы, командный зачёт уверенно пополз вверх. Тото Вольфф, неотрывно наблюдавший за этой идиллией со своего капитанского мостика в наушниках, начал улыбаться на камерах гораздо чаще обычного. Но улыбка руководителя команды таила в себе странный, тяжелый подтекст. Он смотрел на своих гонщиков не просто как на ценные спортивные активы. Он сканировал их, как сложнейшую, опасную загадку, которую маниакально пытался разгадать. — Они подозрительно хорошо ладят, – негромко обронил Тото своему личному ассистенту в моторхоуме после очередного победного дубля команды. — Еще в конце прошлого сезона в боксах между ними искрило так, что они едва цедили сквозь зубы приветствия на брифингах. А теперь? Что изменилось? Ассистент лишь неопределенно пожал плечами, утыкаясь в пиар-планшет: — Может, парень наконец-то окончательно влился в коллектив и они нашли общий язык, Тото. — Общий язык, говоришь... – протянул Вольфф, сужая глаза и провожая тяжелым взглядом Кими. Антонелли как раз неторопливо проходил мимо инженерной стойки Расселла и мимоходом, обманчиво «случайно» коснулся ладонью широкой спины Джорджа, собственническим, ласкающим жестом поправляя ему воротник белой командной рубашки. Движение итальянца было молниеносным, скрытым от чужих глаз, почти неосязаемым. Но Тото Вольфф заметил. Он всегда замечал абсолютно всё. Однако австриец предпочел промолчать. В Формуле-1 кубки и подиумы кричали громче любых пиар-подозрений. Пока эта сумасшедшая пара приносила конюшне Mercedes золото, они вольны были делать за закрытыми дверями всё, что им вздумается. Даже если это таинственное «всё» уже вовсю заставляло механиков в гараже обмениваться многозначительными, полными недосказанности взглядами. А механики Mercedes за эти недели видели слишком многое. Они видели, как в ту роковую ночь после гонки в Катаре Кими и Джордж вышли из темного гаража с разницей в двадцать минут, и оба выглядели настолько изнуренными, взмыленными и помятыми, будто только что пешком финишировали в изматывающем марафоне по пустыне. Видели, как правильный Джордж после того уик-энда внезапно начал намертво застегивать воротники худи на все пуговицы, упрямо пряча шею, даже когда датчики на пит-лейне показывали удушающие плюс тридцать. Наконец, они видели наливающиеся синевой, багровые полосы на запястьях Антонелли – и те отметины, что темнели гораздо выше по предплечью, которые юноша далеко не всегда успевал вовремя скрыть под рукавами мерча. Мэтт, старший механик бригады Джорджа, как-то поздно вечером задержался в боксах дольше всей остальной смены. Ему кровь из носу нужно было забрать рабочий планшет с настройками дифференциала, который он в спешке оставил на столе в личном трейлере Расселла. Подходя по темному коридору к заветной деревянной двери, Мэтт внезапно замер на полушаге. Из-за тонкой перегородки отчетливо донеслись звуки – приглушенные, но не оставляющие пространства для фантазии. Хриплый, болезнечно-сладкий стон Джорджа. Короткий, сорвавшийся на полуслове умоляющий возглас британца. И тихий, торжествующий, порочный смех с мягким итальянским акцентом, который Мэтт теперь узнал бы из тысячи других голосов паддока. Механик резко развернулся на пятках и позорно сбежал прочь, так и не рискнув забрать планшет. На следующее утро в боксах он, бледнея, пересказал услышанное ровно одному человеку – своему напарнику Маркусу. Маркус несколько секунд молча смотрел на него, затем перевел тяжелый взгляд на Джорджа и Кими, которые в этот самый момент с самым невинным видом пили утренний эспрессо в столовой моторхоума. — Значит так. – жестко отрезал Маркус, понижая голос. — Я ничего не слышал. Ты ничего не слышал. И в том трейлере никого не было. Мы получаем здесь бабки за то, чтобы чинить гребаные моторы, а не за то, чтобы лезть в ширинку пилотов топ-команды. Усек? Мэтт поспешно кивнул. Но с того самого дня его взгляд при личном разговоре с Антонелли стал чуть более почтительным. Или чуть более испуганным – Мэтт сам еще до конца не разобрался в своих чувствах перед этим восемнадцатилетним хищником. Всего через неделю об этой пикантной истории, несмотря на строжайший обет молчания, шепотом знали уже абсолютно все механики в боксах Mercedes. И все поголовно держали язык за зубами. Во-первых, результаты на трассе были феноменальными, во-вторых, никто в здравом уме не хотел с треском вылететь с работы из-за длинного языка, ну и в-третьих – если оставаться честными до самого конца – наблюдать со стороны за этим порочным крахом мистера Идеального было чертовски, до безумия интересно. *** Конец мая. Монте-Карло. Гран-при Монако. Ночь перед квалификацией. Джордж сидел на самом краю широкой кровати в своём гостиничном номере, судорожно сжимая в ладонях телефон. Он неотрывно, до боли в глазах гипнотизировал короткое сообщение от Кими, которое высветилось на дисплее ровно пять минут назад: "Открывай". Расселл не сдвинулся с места. Но и уйти вглубь комнаты, проигнорировав приказ, у него не нашлось сил. Он слишком хорошо знал правила этой извращенной игры, которая повторялась из этапа в этап. Знакомый, выверенный сценарий: Кими без предупреждения стучится в его личное пространство, а Джордж каждую секунду мучительно решает – впустить или устоять. И каждый раз, абсолютно всегда, его гордость пасует, и он позорно выбирает "впустить". Потому что предавшее его тело слишком ярко, до фантомных судорог помнило всё то, что произошло в Катаре, и то, что разум отчаянно пытался заблокировать. Короткий стук повторился. Три негромких, но пугающе настойчивых удара по деревянной обшивке. — Джордж, брось, я ведь точно знаю, что ты там стоишь, – вкрадчивый голос Кими за дверью прозвучал мягко, почти ласково. — Просто открой мне. Обещаю, я не кусаюсь. Ну... если только ты сам меня об этом очень сильно не попросишь. Джордж судорожно прикрыл глаза, шумно выдохнул сквозь сжатые зубы и, подчиняясь чужой воле, пошёл отпирать замок. Антонелли переступил порог его номера с такой естественной легкостью, будто являлся полноправным хозяином этого пространства. Без тени стеснения, без малейшей вежливой паузы. Он был в простой чёрной футболке, свободных джинсах и абсолютно босиком – свои кроссовки он по-хозяйски оставил прямо в коридоре. Тёмные волосы парня были еще влажными после душа, а от его кожи волнами исходил концентрированный аромат свежего геля и того самого, сводящего Джорджа с ума парфюма с нотками горького цитруса и морской соли. — Ты уже успел помыться – глухо заметил Джордж, пятясь назад. — Хотел быть абсолютно чистым для тебя, аристократ. – Кими плавно закрыл за собой дверь и подошёл к нему вплотную, сжимая личные границы. — Но, судя по твоему бледному лицу, ты сегодня решительно не настроен на весёлое времяпрепровождение? — Завтра важнейшая квалификация в Монако, Антонелли – голос Джорджа звучал подчеркнуто ровно, но в каждой интонации вибрировало натянутое как струна напряжение. — Нам обоим нужно... черт, мне жизненно необходимо выспаться. И полностью сосредоточиться на трассе. — Я и не предлагаю тебе ничего, что могло бы помешать твоей концентрации – Кими слегка наклонил голову набок, с садистским удовольствием детально рассматривая заострившиеся черты лица Джорджа. — Напротив. Качественный, глубокий секс перед стартом отлично разгружает нервную систему и снимает стресс. Это научно доказанный медицинский факт, напарник. Разве ты не знал? — Кими, прекрати... — Джордж. Они замерли, неотрывно глядя друг другу в глаза в полумраке комнаты. В расширенных зрачках Кими дикими искрами плясал чистый, порочный азарт – он заранее, без боя знал, что выйдет из этой комнаты абсолютным победителем. А в голубых глазах Расселла застыла такая глубокая, сломленная мольба, которую его гордость никогда не позволила бы облечь в громкие слова. — Пожалуйста... – едва слышно, одним выдохом произнес Джордж. — Сегодня... будь со мной немного нежнее. Кими на мгновение ощутимо замер. Эта фраза была чем-то абсолютно новым, ломающим их привычную структуру. За все эти недели Расселл никогда ничего у него не просил. Не так открыто. Не так беспомощно и надломленно. — Пожалуйста, Кими. – упрямо, сгорая от позора, повторил британец. — Мое тело... я физически до сих пор чувствую на себе каждый твой катарский след и не только. А завтра мне предстоит сидеть в тесном, раскаленном кокпите болида три изнуряющих часа под дикими перегрузками. Если ты прямо сейчас снова сделаешь это так же жестко... Он резко замолчал, не находя в себе моральных сил закончить фразу. Антонелли медленно подошел еще ближе. Он аккуратно, но крепко обхватил лицо Джорджа своими горячими ладонями, силой заставляя британца смотреть прямо на себя. — Ты так сильно боишься, что я снова сделаю тебе больно, аристократ? – тихо, с вкрадчивой хрипотой спросил он. — Нет. – Джордж тяжело сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как сердце заходится в бешеном ритме. — Я до ужаса боюсь, что мне это чертовски понравится. И завтра на трассе я не смогу сконцентрироваться на телеметрии, потому что все три часа буду маниакально думать только о тебе. Кими довольно, хищно улыбнулся. И эта улыбка на его юном лице в полумраке Монте-Карло выглядела пугающе нежной. Почти доброй. — Хорошо, аристократ – вкрадчиво выдохнул Кими, обволакивая его своим гипнотизирующим голосом. — Сегодня я действительно буду нежным. Обещаю тебе. Он подался вперед и накрыл губы Джорджа поцелуем – на удивление мягким, мучительно медленным, впервые лишенным той хищной, разрывающей жадности, к которой они оба успели привыкнуть за эти недели. Антонелли лениво провёл кончиком языка по его искусанным губам, бережно впутывая пальцы в светлые волосы британца. Джордж судорожно выдохнул прямо в этот поцелуй – с диким, затопившим грудь облегчением, с глухой благодарностью и с чем-то еще, чему он до смерти боялся дать имя в своей голове. — Ложись – порочно прошептал Кими, отстраняясь на пару сантиметров. — Я сам обо всем позабочусь. Просто доверься мне. И Расселл безоговорочно подчинился. Он медленно опустился на прохладные простыни огромной кровати, завороженно глядя на то, как Кими одним плавным движением стягивает через голову черную футболку. Как в полумраке номера Монте-Карло перекатываются рельефные мышцы под его гладкой кожей, и как пугающе темнеют зрачки итальянца, когда тот сверху вниз осматривает распластанное перед ним, беззащитное тело старшего напарника. Первые прикосновения Антонелли действительно напоминали чистую, щадящую ласку. Он неторопливо покрывал невесомыми поцелуями бледные плечи Джорджа, его острые ключицы, плоский живот, оставляя на коже влажные, горячие дорожки. Расселл судорожно прикрыл глаза, впервые за долгие месяцы позволяя своему измученному контролем организму полностью расслабиться и обмякнуть в чужих руках. — Хорошо... – задушено прошептал старший, цепляясь пальцами за покрывало. — Вот так... чертовски хорошо. Кими довольно, хищно улыбнулся. Джордж физически не мог видеть этой зловещей усмешки из-за сомкнутых век. А если бы увидел – мгновенно понял бы, что его хваленая логика только что окончательно проиграла эту войну. Эта иллюзорная нежность длилась ровно столько, сколько требовалось Антонелли, чтобы окончательно усыпить бдительность добычи и лишить ее всякой защиты. В следующее мгновение Кими жестким, бесцеремонным рывком перевернул Расселла на живот и всем весом навалился сверху, намертво вдавливая его лицо в мягкую подушку. Без малейшего предупреждения, без какой-либо подготовки, полностью проигнорировав свое обещание, он взял его тело одним сокрушительным, глубоким движением, заставляя металл кровати жалобно звякнуть. — Кими! – Джордж дико, надрывно вскрикнул от неожиданной вспышки боли, судорожно вцепляясь ногтями в шелковые простыни. — Ты ведь... ты же обещал... — Я соврал. – ледяной тон Кими прозвучал пугающе спокойно, почти буднично, напрочь лишая Расселла надежды на пощаду. — Ты ведь взрослый мальчик, Джордж, и должен прекрасно понимать: я всегда безбожно вру, когда речь заходит о нежности к тебе. — Зачем... господи, за что... – Расселл панически задыхался, утыкаясь лбом в матрас. По его бледным щекам крупными каплями катились слезы, позорно смешиваясь с потом. Это были слезы от острой физической боли, от сокрушительного унижения своего статуса и от дикого, извращенного ужаса перед тем, что его собственное предательское тело уже вовсю отвечало на этот напор, плавилось, хотело этого и было не в силах остановиться. — Затем, – Кими вплотную наклонился к его покрасневшему уху, обжигая кожу раскаленным дыханием, — что ты выглядишь по-настоящему красивым и живым только тогда, когда плачешь подо мной. А я хочу маниакально запомнить тебя именно таким перед завтрашней тяжелой гонкой. Антонелли резко ускорился, превращая процесс в безжалостную экзекуцию, и Джордж сорвался на громкий, отчаянный, захлебывающийся стон, больше даже не пытась сдерживать свои голосовые связки. Он судорожно царапал подушку, пытась закусить ее край, чтобы заглушить собственные крики, но Кими жестко выдернул ткань из-под его головы и с размаху отбросил ее на пол. — Не смей прятаться от меня. – властно приказал итальянец, сильнее вдавливая пальцы в его бедра. — Я хочу слышать каждый твой звук. И Джордж кричал. Хрипел, срывая голос в пустом номере. Кими планомерно, садистски оставлял на его теле новые маркеры – на длинной шее, на лопатках, на пояснице, на внутренних сторонах бедер. Везде, где плотная ткань гоночного комбинезона Mercedes не сможет до конца скрыть этот позор. На бледной коже англичанина наливались багровые, сочные укусы, оставались рваные красные полосы от ногтей и наливались синяки, в точности повторяющие отпечаттки пальцев восемнадцатилетнего парня. — Теперь ты официально помечен мной. – тяжело выдохнул Кими, кончая и наваливаясь на него всей своей массой. — Каждое божье утро, когда ты будешь натягивать на себя этот идеальный комбинезон, ты будешь физически вспоминать меня. Каждое резкое движение рулем в тесных поворотах Монако будет мучительной, сладкой болью отзываться в этих синяках. Ты больше не сможешь выбросить меня из своей головы, Джордж. Ни на одну гребаную секунду. Ты полностью мой. Антонелли лениво откатился в сторону на свободную половину постели, рвано дыша и закинув руку за голову. Он с сытым удовольствием оглядел Расселла. Британец так и остался лежать лицом вниз на мокрых простынях, его широкие плечи судорожно вздрагивали от беззвучных рыданий, а по щекам размазывались слезы, смешанные с каплями пота. — Я искренне ненавижу тебя, Антонелли... – едва слышно, сорванным шепотом прохрипел Джордж в темноту комнаты. — Нет, аристократ, – Кими лениво, мучительно медленно провел кончиками пальцев по его исцарапанной влажной спине – теперь уже действительно нежно, почти ласково. — Ты меня не ненавидишь. Кого угодно, только не меня. И Джордж, утыкаясь лицом в матрас, с ужасом понимал, что этот монстр снова чертовски прав. Он был готов молиться на него. *** Пятница, полдень. Монте-Карло. Официальный пресс-центр FIA перед квалификацией. Утром они мимоходом пересеклись в просторном холле роскошного отеля. Кими, как ни в чем не бывало, беззаботно улыбался швейцарам, а Джордж был мертвенно бледным, и под его голубыми глазами залегли глубокие, болезненные тени. Но англичанин упрямо держал марку – безупречно прямая спина, подбородок гордо поднят, породистое лицо превращено в непроницаемую маску. — Выспался, аристократ? – лениво, с едва уловимой издевкой поинтересовался Кими, когда они вместе шагали к командному шаттлу Mercedes. — Вполне. – отчеканил Джордж, принципиально не поворачивая головы в его сторону. На самом деле каждое минимальное движение причиняло ему глухую, тянущую боль. Каждое смещение корпуса и обычный шаг ломающим импульсом отдавались в тех интимных местах, которые Антонелли за эту ночь превратил в один сплошной багровый синяк. Но Расселл не проронил ни звука жалобы. Напротив, глубоко внутри себя он нес эту тупую боль как некий знак отличия. Как неопровержимое, порочное доказательство того, что он всё ещё здесь, всё ещё жив и предательски хочет продолжения. Официальная пресс-конференция перед квалификацией Монако собрала полный зал репортеров. Джордж сидел на подиуме точно посередине между Кими и Шарлем Леклером. Он эталонно улыбался на прицелы сотен телекамер, вежливо отвечал на дотошные вопросы о гранулировании шин, шинной стратегии и аэродинамических настройках болида под узкие городские улочки. Каменная, отрепетированная улыбка. Безупречный, истинно британский этикет. Но под длинным столом пресс-центра его кулаки были сжаты с такой жёсткой силой, что коротко стриженые ногти до крови впивались в ладони. Потому что каждый раз, когда Расселл поворачивал корпус к журналистам, плотная, жесткая ткань огнеупорного комбинезона Mercedes безжалостно натирала свежие, горящие следы от укусов на его бёдрах и пояснице. Каждое мимолетное движение рук отзывалось ноющей болью в лопатках и плечах – именно там, где пальцы Кими всю ночь мертвой хваткой вцеплялись в него, чтобы удержать распластанным на матрасе. И каждый раз, когда Антонелли забирал микрофон и начинал говорить, его низкий, тягучий голос с итальянским акцентом вибрировало где-то глубоко в легких Джорджа. Тело пилота на каком-то животном, рефлекторном уровне мгновенно отзывалось на этот тембр, заставляя кровь приливать к паху. Джордж украдкой, сквозь ресницы бросил короткий взгляд влево. Антонелли сидел на стуле абсолютно расслабленно, лениво полуприкрыв глаза и обворожительно улыбаясь репортерам Sky Sports. Улыбка Кими на камерах выглядела совершенно невинной, почти детской. Но Расселл слишком хорошо знал того порочного монстра, что скрывался за этой маской юниора. И он искренне, до тошноты ненавидел самого себя за то, что эта грязная тайна до сих пор заводила его до умопомрачения. Сразу после окончания конференции, в узком техническом коридоре паддока, Кими бесшумно поравнялся с ним, уходя от пиар-менеджеров. — Держался неплохо для человека, который почти не спал – вкрадчиво, едва слышно прошептал итальянец. — Но я весь час внимательно наблюдал за твоими кулаками под столом, Джордж. Что, больно? Комбинезон давит? — Это абсолютно не твое собачье дело, Антонелли. – процедил Джордж сквозь плотно сжатые зубы, ускоряя шаг. — Ошибаешься, аристократ, это как раз мое дело. — Кими коснулся его ладони – коротко, мимоходом, абсолютно незаметно для снующих вокруг инженеров, но это прикосновение прошило Расселла мощным разрядом тока. — Вообще всё, что отныне связано с твоим телом – это мое личное дело. Раз и навсегда запомни это. Он плавно обогнал напарника и двинулся в сторону боксов, тихо напевая под нос какую-то легкомысленную итальянскую мелодию. Джордж так и остался стоять посреди шумного коридора, чувствуя, как внутри него в сокрушительном лобовом столкновении сходятся яростная ненависть и удушающее вожделение, панический страх и больная зависимость. Это был их персональный, замкнутый порочный круг. И самое страшное, что ни один из них на самом деле не хотел из него выходить.