На вкус как огнеупорный

Первая неделя. Канада. Монреаль. Офис Mercedes на автодроме. Понедельник. Четыре дня после разговора у Тото. Перелёт в Канаду прошёл в гробовой тишине. Тото Вольфф сделал всё, чтобы они вообще не пересекались на пути к Монреалю. Джордж летел коммерческим рейсом первым классом через Лондон – скучно, душно, но максимально безопасно. Кими – частным чартером, который Тото организовал лично, сухо отрезав пиарщикам: "Мне нужны оба пилота в кондиции, никаких совместных перелетов". Джордж не спрашивал, что именно Тото имел в виду под этой вынужденной заботой. Он просто сел в своё кресло, до боли затянул ремень безопасности и закрыл глаза. Три часа полёта без единой мысли о Кими. Три часа, когда он мог быть просто собой – не напарником, не покорной добычей, не тем, кого методично выслеживают. Он почти наслаждался этим. В Монреале их расселили по разным отелям. Джордж – в самом центре, рядом с трассой, в роскошном номере с панорамным видом на реку Святого Лаврентия. Кими – на далекой окраине, в том самом шумном отеле, где обычно останавливалась молодёжь из Формулы-2, где вечно шумно, дешево и никто не задаёт лишних вопросов. Тото перестраховывался по всем фронтам. Пятница, полдень. Канада. Монреаль. Офис Mercedes на автодроме имени Жиля Вильнёва. Четыре дня после разговора у Тото. Джордж Расселл впервые за последние два дня чувствовал себя человеком. Он сидел в столовой базы, перед ним стояла чашка зелёного чая и тарелка с овсянкой – идеальный завтрак идеального пилота. Рубашка была застёгнута на все пуговицы, до самого верха. Воротник – аккуратный, никаких следов. Движения – плавные, без намёка на боль. Тело больше не болело. Это было странное ощущение. Джордж привык к тупой, ноющей боли внизу живота, к синякам на бёдрах, которые саднили при каждом шаге. Привык к тому, что его тело принадлежит не ему, а Кими – как холст, на котором тот оставляет свои метки. И вдруг – тишина. Чистота. Никаких следов. Он всё ещё принципиально не мог заставить себя надеть простую футболку, панически боясь открыть шею или плечи на глазах у механиков, поэтому упрямо прятался за плотной тканью глухого воротника. Но под рубашкой кожа наконец-то дышала свободой. Четверг и пятница – первые два дня гоночного уик-энда в Канаде — пока что шли для него на удивление хорошо. Он провёл рукой по запястью — кожа была гладкой, без красных полос от пальцев Кими. Посмотрел на ключицы, коротко оттянув ворот у зеркала – ни одного засоса. — Джордж? – голос инженера вывел его из задумчивости. — Ты в порядке? Ты какой-то... отрешённый. — В полном. – ответил Джордж с лёгкой улыбкой. — Просто отдыхаю. Инженер хмыкнул и отошёл. Джордж смотрел ему вслед и думал: никто не знает, что он чувствует. Никто не знает, как трудно быть идеальным, когда внутри тебя живёт демон по имени Кими Антонелли. Но сейчас демон молчал. И Джордж наслаждался этой тишиной. Демонстративно поправлял воротник на командных встречах. Смотрел на Кими ровно столько, сколько требовали приличия – не больше. Улыбался на камеры своей идеальной, профессиональной улыбкой. Он был хорошим мальчиком. Таким, каким Тото Вольфф хотел его видеть. Только по ночам, в пустом номере отеля, Джордж беспомощно лежал в глухой темноте и чувствовал, как его тело упрямо, маниакально помнит абсолютно всё. Как бледная кожа предательски подрагивает в тех самых интимных местах, которых раньше грубо, до синяков касались пальцы Кими. Как внизу живота вместо привычной режущей боли вдруг разливается странное, концентрированное тепло – не мука, нет. Изнуряющая, позорная тоска. Он до хруста в суставах сжимал подушку, утыкался в нее лицом и хрипло шептал в удушливую пустоту комнаты: — Ещё три недели... Всего три недели, Расселл. Ты справишься. Ты выдержишь. И сам, черт возьми, не верил в это ни на один единый долгий дюйм. Суббота, вечер. Канада. Монреаль. Тренажёрный зал в паддоке автодрома. 18:00. Кими Антонелли искренне ненавидел этот уик-энд. Он ненавидел удушливую тишину в собственной голове, которая наступила, едва исчез квалификационный адреналин. Ненавидел то, что его тело, привыкшее к чужому покорному теплу, теперь существовало в абсолютном тактильном вакууме. Ненавидел то, что Джордж Расселл демонстративно расхаживал по боксам в своих идеально отутюженных, застёгнутых на все пуговицы рубашках, вежливо улыбался инженерам и делал вид, будто между ними вообще никогда ничего не происходило. Кими маниакально хотел сорвать с него эту чертову рубашку. Хотел лично увидеть, как под тканью медленно блекнут и исчезают его прошлые следы. Хотел прямо здесь, на глазах у всех, оставить новые, багровые маркеры. Но он не мог. Один месяц. Тото Вольфф дал им ровно один проклятый месяц. И Кими, который с самого рождения привык бесцеремонно брать абсолютно всё, что ему вздумается, впервые в жизни оказался на жесткой, укороченной привязи. Он резким шагом подошёл к штанге. Накинул веса, который обычно брал только на самом пике физической формы. Лег на скамью и начал делать жим, толкая гриф вверх резко, агрессивно, с такой безумной силой, что металл оглушительно гремел на стойках при каждом возврате. — Антонелли, полегче! – испуганно крикнул физиотерапевт из соседнего угла спортзала. — Ты сорвёшь себе плечевой сустав прямо перед завтрашней гонкой! Прекрати! — Мне плевать! – рыкнул Кими, упрямо выжимая тяжелый вес вверх. Жилы на его юной шее вздулись, кадык ходил ходуном, а лицо лихорадочно покраснело от запредельного напряжения. Вместо глянцевого металла штанги он перед закрытыми глазами видел искусанное лицо Джорджа. Вместо железа под его руками было чужое, бледное тело аристократа. И Кими давил, давил, давил до хруста в костях, отчаянно пытаясь вытолкнуть из себя это бешенство, которое изнуряюще копилось внутри все эти четыре дня. Едва тренировка подошла к концу, он стремительно пошёл в глубь моторхоума, с такой силой грохнув пластиковой дверью личной комнаты, что стекла на инженерных пультах испуганно задребезжали. Дежурные механики в боксах многозначительно переглянулись, но упрямо промолчали. Все в бригаде Mercedes уже четко знали: Антонелли сейчас находится на взводе, и его лучше не трогать, если дорожишь жизнью. Он стоял под тугими струями душа, обессиленно прижимаясь лбом к холодной кафельной плитке стены. Вода стекала по его широкой спине, оставляя прозрачные дорожки на разгоряченной, взмокшей коже. Кими судорожно закрыл глаза и на секунду представил, что это вовсе не вода. Представил, что это длинные пальцы Джорджа – робкие, поначалу неуверенные, но всегда такие разные. То неожиданно нежные, то судорожно цепляющиеся за его плечи, то отчаянно и задушенно умоляющие о пощаде на медицинском столе. — Чёрт. – едва слышно выдохнул Кими. — Чёрт. Короткий, хлёсткий удар. Кафельная плитка на стене отозвалась глухим треском и пустила паутину трещин. Утром в столовой всё было как обычно. Тот же стол, тот же угол. Кими неподвижно смотрел в одну точку, механически отправляя в рот яичницус овощами. Еда казалась картоном. Вкуса не было. Внутри вообще не осталось чувств – только серая, стремительно разрастающаяся в груди пустота. — Эй, Кими, ты как? Живой? – окликнул его кто-то из младших инженеров, проходя мимо с подносом. — Нормально. – бросил он в тарелку, не поднимая взгляда. «Нормально». Короткое, безликое слово превратилось в его мантру. Кими повторял его часами, по кругу, безуспешно пытаясь внушить его самому себе. Но стоило Джорджу появиться в поле зрения – пройти по коридору, беспечно рассмеяться чужой шутке, привычным жестом поправить воротник командной поло, – как фальшивое спокойствие разлеталось в щепки. Внутри детонировало. Оставаясь один в четырёх стенах своей комнаты, Кими мерил шагами пространство. Взвинченный, злой, запертый, как дикий зверь в тесной клетке. — Четырнадцать дней. – шептал он в темноту, сжимая кулаки до белых костяшек. — Всего четырнадцать дней, Джордж. И ты снова будешь моим. А пока... Оставалось только ждать. Пятница. Коридор технического этажа. Вечер. Джордж возвращался после затянувшейся встречи с инженерами. В голове шумело от цифр, телеметрии и планов на следующий этап. Он шёл быстро, на ходу листая отчёты в планшете и не глядя по сторонам. В этом крыле базы коридор был узким – едва разойтись двоим. Джордж не замечал чужого присутствия до тех пор, пока жёстко не врезался в чьё-то плечо. — Извините. – бросил он на автомате, поднимая голову. И осёкся. Перед ним стоял Кими. Всю эту неделю они не пересекались наедине. Виделись только на общих брифингах, сидели на расстоянии и общались исключительно под бдительным, тяжёлым взглядом Тото. Но сейчас, в глухом пустом переходе, между ними снова вспыхнуло то самое пространство, где не существовало никаких правил. — Джордж. – голос Кими прозвучал глухо и хрипло. Он смотрел сверху вниз, и в этом немигающем взгляде слишком отчётливо читалось всё сразу: голод, злость и чистая, неконтролируемая одержимость. — Кими, дай пройти. – Джордж попытался обогнуть его по дуге, но тот мгновенно сместился в сторону, перекрывая единственный выход. — Ты избегаешь меня. — Я выполняю правила. – отрезал Джордж, отчаянно пытаясь удержать голос в границах холодного профессионализма. — Правила? – Кими коротко, зло переспросил. — Ты про те глупые правила, которые Тото выдумал, чтобы мы не трахались? — Замолчи! – Джордж резко вспыхнул, краска ударила в лицо. — Нас могут услышать. — Никого здесь нет. – Кими сделал ещё шаг, сокращая дистанцию до минимума. Теперь они стояли вплотную. Джордж кожей чувствовал исходящий от него жар и прерывистое, тяжёлое дыхание на своём лице. — Мы одни, Джордж. Впервые за неделю. Джордж хотел отступить, но отступать было некуда – лопатки жёстко встретили холодный бетон стены. Он замер, прижатый к вертикали. Несмотря на то что он был заметно выше и смотрел на Кими сверху вниз, сейчас Джордж чувствовал себя загнанным в ловушку. — Что ты делаешь? – выдохнул он, и этот шёпот прозвучал почти беспомощно. — Ничего – Кими чуть потянулся вверх, наклоняя голову так, что его губы оказались в каком-то сантиметре от уха Джорджа. Он не прикасался, но это расстояние было хуже любого удара. — Я не нарушаю протокол. Я просто дышу тобой. Кими медленно, глубоко втянул носом воздух, словно дегустатор, улавливающий тончайшие ноты дорогого вина. Тот самый запах, который преследовал его во сне и наяву: дорогой парфюм Джорджа, едва уловимый шлейф гоночного пота после практик, остывший кофе и типографская краска свежих распечаток телеметрии. Джордж оцепенел. Сердце суматошно билось где-то в самом горле, пальцы мелко дрожали, и в эту секунду он яростно возненавидел себя. Возненавидел за то, как мгновенно и безотказно его собственное тело отзывалось на эту пугающую близость. — Осталось две недели, аристократ. – Кими понизил голос до вкрадчивого, почти нежного шёпота, но под этой мягкостью отчётливо звенела сталь. — Скажи, ты ведь уже скучаешь по моим пальцам? Джордж резко выдохнул, будто из лёгких разом вышибло весь кислород. Сделать новый вдох не получалось. Горячая кровь оглушительным приливом ударила в лицо, обжигая кожу. — Кими... – выдавил он, пытаясь обрести опору. — Скучаешь? – повторил тот. Антонелли слегка откинул голову назад, заставляя Джорджа опустить взгляд и смотреть глаза в глаза. — Скажи мне правду. Джордж молчал. Пересохшее горло не пропускало ни звука. Он стоял, намертво пригвождённый к стене, глядя в тёмные, бездонные зрачки Кими, и чувствовал, как внутри рушится последняя плотина. — Ты дрожишь. – на губах Кими промелькнула лёгкая, почти хищная улыбка. — Хороший знак. — Отойди. – голос Джорджа сорвался, окончательно превратившись в хрип. — Отойду. – Кими послушно сделал шаг назад, разрывая дистанцию, но его немигающий взгляд по-прежнему держал мёртвой хваткой. — Но ты помни: две недели, Джордж. Всего две недели. И я снова буду делать с тобой всё, что захочу. А ты будешь умолять меня не останавливаться. Он круто развернулся и пошёл прочь по длинному коридору, небрежно насвистывая какой-то итальянский мотив. Джордж так и остался стоять у стены. Каждая клетка его тела вибрировала от пережитого шока. Он медленно поднял руку, коснулся щеки – кожа горела, словно после ожога. — Чёрт. – прошептал он в пустой коридор. — Блядь... Ебучий Антонелли. С трудом заставив ноги двигаться, он почти добежал до своей комнаты, захлопнул дверь и защёлкнул замок. Сил хватило только на то, чтобы доползти до кровати. Он сел, обхватив себя руками, пытаясь унять эту предательскую, непрекращающуюся дрожь. Он так и не смог сказать Кими правду. А правда была убийственно простой: он скучал. Скучал до глухой боли в груди, до хронической бессонницы. До того, что каждую ночь, закрывая глаза, он в деталях представлял эти чужие, требовательные руки на своей коже. — Ещё две недели. – глухо сказал он своему бледному отражению в зеркале ванной. — Соберись. Ты справишься. Но где-то глубоко внутри он уже знал: даже если его собственного контроля хватит до конца срока, Кими сорвётся. гораздо раньше.