чувства, что не размыть дождем, временем и расстоянием

| [тот же июль 2023, Токио – Сеул] Спустя три дня после возвращения в Сеул Ыйджу чувствует, что легче не становится. Два с половиной часа полета он лелеял надежду, что знакомые улицы и уже по-настоящему родной июльский ливень помогут вдохнуть полной грудью и отпустить ситуацию, что настигла его в самый неподходящий момент, но вот уже пару суток щемящее сердце и слезы, застилающие взор, стоит только вспомнить тот разговор, доказывают ему, что будет не так просто. Шатен знает, что выглядел в аэропорту просто ужасно — красные от недосыпа и слез глаза, темно-синие круги под ними, растрепанная прическа, — и уверен, что постоянно искал взглядом Николаса, хоть прекрасно знал, что он не придет. Темные тучи, обещанные на то утро, так и не появились на небе, и Ыйджу хотел прочитать в этом знак, намек от Вселенной, что планы друга тоже поменялись и он все же примчится в аэропорт сказать последние слова перед долгой разлукой, но Бёну не стоило забывать, что его стихия — дождь, и скорее именно он стал бы хорошим предзнаменованием. Кореец знает, что его растерянный взгляд не давал покоя Харуа, и младший даже порывался что-то спросить, но так и не рискнул задать вопрос вслух, выбрав лишь молча наблюдать за хёном, вскоре скрывшимся за матовыми дверьми пункта досмотра. И шатен исправно ждал сообщения или звонка от Шигеты, но, видимо, все же показалось, и тот не заметил странного поведения друга — и это сначала обрадовало старшего, потому что он не был уверен, что готов вспоминать те слова Николаса, что осели тяжелым грузом на его сердце и навсегда врезались в память, но Бён уже начинает переживать, представляя, как весь водоворот мыслей скоро вырвется из него хаотичным потоком, если он не расскажет кому-то, пока еще в состоянии это контролировать… Сегодня на улице особенно дождливо, и Ыйджу открывает окно нараспашку, подставляя руки под удары крупных капель и вдыхая такой любимый влажный городской воздух. Никто не понимает его одержимость этой смесью насыщенных запахов — а для него нет сочетания лучше, чем тяжелый мокрый асфальт, сладковатая свежая листва и кислые нотки ржавого металла от шаткой лестницы, ведущей к дому. Разве что Николас всегда понимающе кивал, когда старший рассказывал про свои ощущения от дождя и почему так его любит… Размышления о баскетболисте так вовремя прерывает настойчиво вибрирующий в заднем кармане джинс телефон — шатен тихо вздыхает, читая с яркого экрана «наш Харуа», и проводит по нему пальцем, принимая вызов. — Джуджу-хён, привет! Как ты там?.. — динамик не до конца глушит звон посуды, и Ыйджу не сдерживает улыбку, представляя младшего на перерыве в лапшичной. — Харуа, привет! Все отлично, привыкаю снова слышать вокруг корейский, а не японскую речь, — смеется Бён, бросая взгляд на распахнутое окно. Он кивает сам себе, берет маленький оранжевый зонт с тумбы, хватает ключи и направляется на улицу. — Ахаха, ты там смотри! Японский-то не забывай. Мы будем держать тебя в тонусе, только пиши нам почаще, — дразнит Харуа и добавляет сильно тише, из-за чего слова перебиваются посторонним шумом, но старший все равно разбирает. — Мы уже скучаем, хён… — Я тоже по вам скучаю, — честно признается Ыйджу, раскрывая яркий зонтик и делая первый шаг в сторону парка. — Ты вышел на улицу в дождь? — но в вопросе японца ноль удивления, все же, вся компания давно привыкла к такой необычной страсти старшего. — Да, — легко соглашается Бён. — Кажется, я знаю, о чем ты хочешь меня спросить, и подумал, что хочу быть тут, а не дома. — Джуджу-хён… — мнется младший. — Если тебе не хочется об этом говорить… — Харуа, все хорошо, — сразу же перебивает кореец. — Мне, конечно, вся ситуация не нравится, но уже кажется, что если я не поделюсь ни с кем, меня накроет. Поэтому спрашивай. — Что произошло у тебя с Нико? — все-таки заметил, да и не стал ходить вокруг да около. — М-м-м, я бы не сказал, что это «у меня с Нико», — уклончиво начал Ыйджу, скрывая разочарованный тон в барабанной дроби капель по зонту. — Скорее просто произошел сам Николас. — Хён, не понимаю, — старший чувствует, как Шигета хмурится. — Харуа, вот скажи мне… — Бён прикрывает глаза и прислушивается к шуму дождя, успокаивая разгон сердцебиения. — Со стороны мы с Нико казались хорошими друзьями? — Я не знаю, к чему ты клонишь, но да, — соглашается японец. — Очень хорошими и близкими. Похоже на… — «нас с Маки» хочет закончить Харуа, но осекается от неожиданной догадки. — Джуджу-хён, только не говори, что ты… — Я — да, — опускает голову старший и чувствует, как одинокая горячая слеза все же пробивается сквозь стиснутые веки. — Но проблема не в этом. — Хён… — Шигета не знает, что стоит говорить в таких случаях, но ему и не надо — Ыйджу рассказывает сам. — Представь, 13 числа вечером, буквально накануне моего вылета, он пришел в гости и решил рассказать мне что-то, — голос старшего начинает дрожать, но он делает глубокий вдох и продолжает уже ровнее. — Даже нет, не просто рассказать, а признаться. Понимаешь, Харуа? Мне улетать меньше, чем через сутки, а он говорит те слова, о которых я не смел и мечтать весь прошлый год. — Мне очень жаль, хён… — тихо прорывается сквозь усилившийся шум тарелок и следом Ыйджу ловит на периферии щелчок двери — кажется, младший закрылся в подсобке, чтобы внимательнее слушать. — Нико зашел весь счастливый, чтобы поболтать «перед началом моей новой жизни», представляешь… – горькая усмешка отрывает фразу от остального монолога. — Он сказал, что у меня красивая улыбка. И что мне идет светиться от счастья. И про глаза сказал. А я просто слушал, как немой дурак, и думал, что хочу проснуться от этого сна. — Это он дурак, Джуджу-хён, — пытается подбодрить младший. — Почему Нико тогда молчал так долго? Я думал, он знает, что нравится тебе… — Ничего он не знает, Харуа, — устало воет Бён в унисон с шумом дождя. — Николас постоянно повторяет, что я не умею ему врать, но мои чувства — это единственное, что я действительно смог от него скрыть. И я, честно, не знаю, правильно ли поступил. — Я не уверен, что тут есть «правильный» вариант, — младший пытается подобрать слова, пока внутри закипает обида за близкого друга. — Он сказал, что не смог бы меня отпустить, не признавшись, и я никогда не испытывал к нему такую ненависть, как в тот момент, — тихо выдыхает Ыйджу прямо в динамик, пока по щекам медленно текут слезы бессилия. — Он еще и оправдал это, будто так никто не будет смущаться и нам не станет неловко, потому что мы не сможем видеться, но как я мог после этого спокойно уехать? — Я не знаю, хён… — Шигета сжимает кулак до побледневших костяшек, чтобы не плакать от такой несправедливости вместе со старшим, которому нужна поддержка и разговор, а не звуки чужих слез в телефоне. — Харуа, я просто не понимаю… Нико говорил о своих чувствах так, будто они ничего для него не значат, и он рассказал, только чтобы рассказать и оставить в прошлом. Почему это ощущается так нечестно? — соленая влага продолжает обжигать кожу, но Ыйджу говорит размеренно и ровно. — И я теперь не знаю, как справиться со своим сердцем. Хоть представляю, что должен сделать… — Хён, я очень плохой советчик в таком, но знай, что я на твоей стороне, — принимает решение японец. — Это правда подло, что он выбрал именно такой момент и решил как трус свалить на тебя ответственность, вот так вот признавшись из ниоткуда. О чувствах всегда надо разговаривать максимально открыто! — Спасибо… — благодарно вздыхает старший. — Но, знаешь, я думаю, это бы нам не помогло. Мы даже банально слишком разные — литература и баскетбол… Хотя это такое клише, наверно? — Хён, вы не в фанфике, чтобы быть или не быть клише, — тихо смеется Шигета. — Да и какая разница, какие вы, сердце же… ну, не выбирает логически… — Харуа, а ты откуда знаешь, что оно не выбирает?.. Стой, я только уехал, а ты уже успел влюбиться в кого-то? — даже тихие слезы Ыйджу прекращаются, уступая место удивлению, и он аж выравнивает спину. — Я… Джуджу-хён… — его все еще очень смущает говорить об этом вслух, но старший поделился таким важным секретом о своих чувствах, и японец все же решает, что может тоже открыться. — Мы с Маки встречаемся. — Вы когда… Меня там нет дня три, а вы уже? — искренне не понимает Бён. — Мы уже почти два месяца, — шепчет в телефон японец, прикрывая динамик ладонью и полагаясь на чужой слух. — Только никому еще не говорили, ты первый, кто узнает… И остальным пока не пали, пожалуйста… — Харуа, я очень за вас рад! — расплывается в доброй улыбке Ыйджу. Он перебирает в памяти моменты взаимодействия младших и кивает сам себе, соглашаясь, что их союз кажется правильным. — Передавай Маки мои поздравления! И заботьтесь друг о друге, это замечательно, что у вас все взаимно и вы решили попробовать. — Спасибо, хён, — радостно благодарит младший. — Я надеюсь, что ты сможешь тоже поговорить с Нико и все решить. Ты ведь умный, значит, все будет хорошо! — Харуа… — Бён незаметно для собеседника качает головой и, ненадолго выглянув из-под зонтика, поднимает глаза на вечернее небо, все еще закрытое тяжелыми тучами, попадая под нестройный ряд капель. — Спасибо, правда. Но я принял свое решение в тот вечер. Нико сказал, что хотел, а я ему вполне честно ответил, что ценю нашу дружбу, и уехал, как планировал. Конечно, моему сердцу сейчас очень тяжело, но я должен пережить это. Все же, у меня университет на носу, а его скоро ждет свое поступление, может, мы вообще забудем о чувствах легко. А если нет, но он не будет готов снова поговорить со мной, то и мне нечего это все ворошить лишний раз. Так будет лучше для всех… — Джуджу-хён, знай, что бы ты ни решил, я с тобой! — поддерживает младший и поспешно добавляет. — Блин, прости, мне пора бежать, перерыв закончился… Пиши или звони, если захочешь еще поговорить! — Обязательно. Спасибо, Харуа, и удачи! — желает кореец и рассеянно жмет красную кнопку отбоя. Ыйджу оглядывается вокруг, отмечая, что никто, кажется, не стал свидетелем его эмоционального разговора с другом — парк абсолютно пуст, и единственное движение и звук в нем создает дождь, бесперебойно попадая по широким кронам деревьев и скамейкам, отражаясь от прутьев ограждений и пропадая при глухом соприкосновении с неровной поверхностью пруда. — Да, так будет лучше, — шепчет шатен себе под нос, закрывая зонт и подставляя лицо под сплошную водную завесу, желая полностью раствориться под сильными ударами теплых капель.